Category: животные

Category was added automatically. Read all entries about "животные".

Драгунский

Денис Драгунский. Как они нас любят!

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

Драгунский

рассказ моего приятеля

ЛЕС

Лес, боже ты мой!
Наш лес! Чистый, просторный, небольшой, но бесконечный.
Небольшой потому, что с ближней стороны ограничен оврагом, над которым – заборы последнего ряда домов нашего поселка, а с дальней стороны – полем, где растет какой-то бестолковый овес; среди него посеяна вика, она перепутывает стебельки и колоски своими тонкими зелеными усиками.
Слева лес обрезан широкой просекой, на которой стоят столбы электролинии. За нею – уже другой лес, как бы не наш, хотя вход в него никому не заказан. Но мы туда почему-то не ходили, разве что специально за грибами. А гулять – нет.
Справа был большой серо-кружевной ельник, частый, только верхушки толстых елей зеленые, а внизу – путаница давно высохших, потерявших хвою веточек, как будто идешь сквозь старый, заношенный оренбургский платок; а дальше – еще правее, спуск к речке, узкой, мелкой, заросшей кувшинками, через которую перекинулись треснувшие от старости ветлы – а на том берегу уже другой, тоже чужой лес, с покинутыми деревянными пионерлагерями и каким-то странным поселочком, словно уснувшим в тридцатых годах – цветные низкие заборчики, георгины и золотые шары под окнами, на окнах кружевные ситцевые занавески и кружевные бризки, в палисадниках клумбы, обложенные кирпичом, там настурции, ноготки и бархатцы; ходят бабушки с седыми прическами, и бегают дети в просторных коротких штанишках на помочах… Почему-то даже мимо проходить было страшновато.
Но нам хватало нашего леса. Он был, хоть и мал, но бесконечен, потому что в нем была неисчислимая глубина тропинок, овражков, кочек, березовых рощиц, ручейков, поваленных стволов, полянок с земляникой, грибных местечек, зарослей орешника, соловьиных кустов над заросшим болотцем.
Там никогда не было страшно, даже ночью. Ночами – светлыми июньскими и черными августовскими – я гулял там. Мы жгли костерок с ребятами. Мы сидели и молчали с девочкой на бревне, и я осторожно клал ей руку на плечо. Мы купались в крохотной заводи маленького ручья.
А днем – выскочить из калитки, пробежать по хрустящей щебенчатой дороге, забежать за девочкой, юной, нежной, прекрасной, загорелой, в цветастом летнем платье, и, взявшись за руки, побежать в лес, через овраг и ручей, туда, где сияют подсвеченные солнцем березы. Долго бродить просто так, находя то гриб, то ягодку, а потом выйти к полю и смотреть, как далеко-далеко виднеются верхушки какого-то дальнего леса. Как это чудесно, как невыразимо прекрасно – в пятнадцать лет ходить со своей девочкой по лесу просто так, так просто гулять, понимаете?
Где мой лес?
Куда вы его девали?
Вместо леса за оврагом – высоченные заборы. Железные, глухие, с кирпичными столбами. За ними едва виднеются тяжелые безвкусные особняки, коттеджи или как их там.
Пинаю ногой первую попавшуюся калитку.
Раздается хриплый лай. Пинаю дверь еще раз. Собака лает еще громче, еще злее. Поправляю автомат на животе.
- Кто? – раздается голос.
- Хрен в пальто! – отвечаю и стреляю по калитке, по самому замку, из подствольного гранатомета.
Калитка распахивается. Охранник раскрывает рот, не зная, что сказать. Вот ему и пуля в его разинутый рот, умеющий только орать «вход запрещен». Собака убегает. Ей пулю вслед, в лопатку. Падает.
Захожу во двор. Какая гадость! Все в плитке. Стриженые газончики. Искусственный прудик с пошлыми валунами по бокам. Качели, шезлонги, даже бассейн с лесенкой и искусственно-бирюзовой водой.
Иду в дом. Дверь отворяю ногой. Хозяин, толстоватый немолодой мужик, сидит в кресле и ничего не понимает. Рядом на диване – хозяйка, фифа лет тридцати.
- Где мой лес? – спрашиваю я.
- Какой лес? – почти хором говорят они.
- Лес, чудесный лес, с ручейками и березками, с овражками и орешником, с земляникой и птичьим щебетом – что вы с ним сделали? – у меня дрожит голос, я готов заплакать. – Зачем вместо него вы устроили эту хамскую, мерзкую, бездарную дрянь? Эти камины, эти качели, эти бассейны и барбекю? – я даю очередь, не целясь, по идиотски дорогой хрустальной люстре, по мраморному камину с позолоченными часами, по бездарным картинам на стенах. – Молчите, свиньи? Ну вот вам! – я стреляю в хозяина.
Хозяйка падает на колени, пытается ползти ко мне по ковру, протягивая руки. Совсем дурочка, что ли? Она хочет меня умолить, разжалобить, выпросить пощады. А не фиг было мой лес поганить, красоточка синеглазенькая! Подыми личико. В глаза смотри. Не моргай. Оп! Получи в левый. А? Нравится? То-то.
Я свищу в два пальца.
За окнами рокочут бульдозеры. Своими тяжелыми стальными ножами-отвалами они уже сломали кирпичные столбы забора.
Я иду дальше.

Проходит полдня – и готово. Все коттеджи сломаны, хозяева застрелены и погребены под обломками кирпича и бетона. Бульдозеры в медленной слоновьей пляске кружатся на вершине этой невысокой горы, вминая ее в жидкий болотистый грунт. Вот и всё. Пустое пространство. Ни бугорка, ни воспоминания.
Приезжают грузовики. Рабочие вытаскивают дерн и деревья, кусты, пучки высокой и плотной лесной травы. К вечеру на этом месте снова шумит лес.
Я возвращаюсь домой.
Прохожу мимо дома девочки.

- Давай завтра утром пойдем в лес? – кричу я через забор.
- Давай! – весело отвечает она с крыльца.
Драгунский

белковая пища

ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ СЕМЬДЕСЯТ

Савельев проснулся. Было темно из-за того, что он вечером опустил жалюзи. Плюс к тому – тяжелые шторы.
Он протянул руку к тумбочке, взял мобильник, тыкнул не глядя, чтобы включился дисплей с часами.
На дисплее высветилось: 26-70.
«Блин, - подумал Савельев. – Сломалось». Пошарил рукой, нащупал часы, у него был ЭпплВотч. Нажал. Часы показывали 26-71.
- Блин! – заорал Савельев.
Дверь открылась, и вошел Мишин. Подбежал к его кровати, схватил его за руку, затряс приветственно:
- Ура! Живой! Я знал! Я верил!
- А ты что здесь делаешь? – испугался Савельев. – А где Лена? Где все? И почему тут ты, за каким хером ты ко мне в спальню входишь, и где Ленка, блин, отвечай!
Он испугался сами понимаете, чего. Вскочил с постели и стоял перед Мишиным совсем голый, то есть в одной футболке и махровых носочках. Но без трусов.
- Ляг, - сказал Мишин. – И успокойся. Лена тю-то. Увы. Тебе надо будет с этим как-то смириться.
- Чего?! – возмутился Савельев, но всё же лег, укрылся одеялом и сказал с долей горького цинизма: - Ну, расскажи другу всю правду…
- Лена умерла, - строго ответил Мишин и добавил: - В почтенной старости.
- А?
- Бе. Ты не спросил, какой сейчас год. Посмотри на часики. Хотя не надо, запутаешься. Летосчисление поменяли. Сейчас идет пятнадцатый период. Но по секрету тебе скажу, хотя вообще-то вспоминать не положено… По-старому сейчас две тысячи девяносто второй. Но об этом не надо.
- А как же я? – растерялся Савельев. – Почему же тогда я…
- Мне скажи спасибо, - загадочно сказал Мишин. – У тебя той ночью был легкий инфаркт. Ленка вызвала скорую. И мне позвонила. А я включил тебя в программу. Скажи спасибо. А главное, не ссы и не горюй. Все наладится.

Он подошел к окну, просунул руку за гардины, нажал на кнопку, и старые металлические жалюзи со скрежетом поползли вверх. Сквозь плотные занавески пробивался ровный неяркий свет. Савельев увидел привычную обстановку своей спальни: большая кровать с тумбочками по обе стороны, два шкафа, торшер, кресло, узенький книжный стеллаж.
- Насчет времени, - продолжил Мишин. – Мы целиком перешли на десятичку. Сто минут – один час. Сто часов – одна монада. Десять монад – декада. Десять декад – один цикл. Десять циклов – один период. Спросишь, сколько длится минута? Сто секунд! – засмеялся он. - Главное, отцепиться от солнца и луны, дней и ночей, закатов и рассветов, весны и осени, от всей этой чепухи.
- Их что, совсем отменили?
- Да бог с тобой! Вовсю бушуют. Балуют нас своей красотой. Но к нашему расписанию это не имеет никакого отношения. Темно – включи свет. Светло – зашторь окно.
- Погоди! – вдруг вспомнил Савельев. – Если я столько лет был без сознания, и тут у вас все изменилось, почему же моя квартира точно, как была?
- Не вся квартира, а только спальня, - поправил Мишин. – Специально для тебя, старичок. Чтоб тебе уютно было привыкать. Но ты уже в другом месте. Открой окно.
Савельев встал, достал из комода трусы, оделся, и только потом отдернул шторы. И ахнул.
За окном был чудесный регулярный парк, почти как Версаль, только меньше и уютнее. Газоны, бордюры, клумбы, вазы, мраморные статуи, стриженые шары и кубики каких-то плотных кустарников.
- Обалдеть, правда? - сказал Мишин. – Но если Париж вам скучен, то вот!
Он что-то нажал на пульте, который лежал на подоконнике.
За окном было море. Волны окатывали каменистый пляж. Сквозь плотно закрытые окна едва доносился мерный шум и тонкие крики чаек. Пахло свежестью.
- Ну или… - сказал Мишин.
Луна сквозь ветви яблоневого сада. Вдали – амбар, крытый соломой. Тихий стрекот ночных цикад.
- И еще много всякого, - сказал Мишин, щелкая переключателем. – Вот, гляди, вид на мегаполис с сорок пятого этажа. Узкая улочка старинного городка. Захламленный двор со ржавыми пожарными лестницами и бельем на веревках. Тыща вариантов.
- Супер, - сказал Савельев. – Плазма-херазма, кондишен-шмондишен, прогресс науки, ура. А что там снаружи на самом деле?
- На самом деле райончик хероватый, - потупился Мишин. - Как, впрочем, все районы нашего городка. Старик, теперь нет ни «старого центра», ни «золотой мили», ни «пешеходных улиц». В принципе нет. Нигде и никогда. С этим надо смириться. Твой дом, например, смотрит на речной порт, вот, любуйся.
Он выключил изображение, нажал на ручку и открыл окно.
Квартира была на десятом этаже.
Видно было, как внизу остановился товарный состав, старый и обшарпанный. У причала стояла баржа. Над ней навис кран с четырехпалой хваталкой, которой обычно перегружают металлолом. Стрела крана нырнула в трюм и тут же поднялась, подхватив целую жменю голых живых людей. Кран повернулся и ссыпал их в вагон без крыши, так называемый «думпкар». Двое упали на платформу. Подбежали собаки и стали их грызть. Тут же прибежали люди в форме с дубинками, отогнали собак. Один человек поднялся и сам поковылял к вагону. Второй остался лежать, Савельев видел, как под ним расплывается лужица крови: видно, собаки порвали ему горло или живот. Люди с дубинками стояли, кажется, в растерянности. Потом прибежали еще двое, с носилками. Раненого – или убитого? – уложили и унесли. Собаки стали вылизывать кровь. Меж тем кран еще раз забрался в трюм и перегрузил в думпкар еще одну жменю голяков.
- Что это? – спросил Савельев.
- Белковая пища, – пояснил Мишин. – Цивилизованный мир давно отказался от мяса животных. По этическим соображениям. Более того. Выращивать лабораторное мясо из клеток животных тоже признано этически неприемлемым. Ведь животные не могут дать согласие на использование своих клеток! Значит, это насилие. Но природные белки все-таки необходимы.
- А эти, значит, согласны? – Савельев посмотрел вниз.
- Разумеется, - сказал Мишин. – Они дали информированное согласие. Обладая свободой воли, высоким интеллектом и правом принимать решения. Кроме того, это не бесплатно, разумеется. Их родственники получают компенсацию.
- А они что, из нецивилизованного мира? – спросил Савельев.
- Как не стыдно! Уже давно нет таких непристойных, замшелых понятий. Весь мир уже давно одинаково цивилизован!
- То есть любой может продать себя на мясо?
- Несомненно. Но некоторых не покупают. Не все особи, а тем более не все подвиды и генотипы, одинаково полезны! – захохотал Мишин, подмигивая и тыча Савельева пальцем в живот.
Савельев неуверенно усмехнулся в ответ.
- Точно?
- Точно, - сказал Мишин. – Нас с тобой не купят. Не бойся.
- Спасибо, - сказал Савельев, взял с тумбочки длинную пилку для ногтей и загнал своему другу под ложечку.
Рукой держал его за лицо, чтоб не орал.
Потом отбросил его на пол и стал звать Ленку.
Она не отзывалась.
За окном раздался лязг. Железнодорожный состав чуть подвинулся, и кран стал загружать голыми людьми следующий вагон.
Савельев выбросил Мишина в окно, закрыл окно и пощелкал пультом. Выбрал город, очень похожий на Ригу: красивые дома стиль модерн и вдали церковь. Кажется, святой Гертруды.
Посмотрел на часы. Было уже 27-11.
Потом лег в постель и стал дожидаться неизвестно чего.
Драгунский

прощай, Миша

Мой бесценный друг детства, мой дорогой Мишка (Михаил Слоним)
погиб вчера в девять вечера, в Петербурге, его сбила машина.
Невозможно поверить, понять.
Простите, пока не буду отвечать на комментарии. Сил нет.
Заранее спасибо за ваше сочувствие, за то, что вы разделите со мной мое горе.


Драгунский

кофе и пирожные

БУКВАЛЬНАЯ ДЕВУШКА

Молодой человек вытащил купюру и положил ее на блюдце поверх счета.
Официантка забрала блюдце и пошла к стойке.
Девушка, которая была с молодым человеком, сказала:
- Я хочу зайти в туалет.
Молодой человек кивнул. Она ушла в дальнюю дверь. Официантка принесла сдачу. Он спрятал деньги в бумажник, оставив на блюдце чаевые. Прошло три минуты. Потом пять. Потом восемь. Молодой человек стоял, уже одетый, держа в руках легчайшее, тончайшее и моднейшее пальто девушки, и покачивался с каблуков на носки.
Девушка, ушедшая в туалет, была красивая. Высокая, очень худая, с прямой спиной, с правильным лицом. Лицо казалось чуточку пластмассовым – из-за макияжа.

Прошло уже десять минут. В кафе почти не было посетителей. Только какая-то девица сидела в углу и водила пальцем по планшету. И еще пили кофе, громко беседуя о каких-то фильмах и спектаклях, пожилой джентльмен и дама средних лет. Рядом с дамой стоял небольшой чемодан на колесиках с багажной биркой. Рядом с джентльменом – почти такой же, но пообтрепанней. Молодой человек посмотрел на них и понял, что это, скорее всего, отец и дочь. Наверное, они прилетели откуда-то. Возможно, из разных мест, и вот встретились. В голове у молодого человека даже начала сочиняться какая-то лирическая история. У отца давно другая семья, и он тайком видится со своей взрослой дочерью… Он подумал, каким он сам станет через тридцать или сорок лет. Может быть, вот так же будет сидеть в кафе и болтать со своей немолодой дочерью или сыном.
Прошло двенадцать минут.
Молодой человек переложил девушкино пальто из руки в руку.
Поглядев на часы и убедившись, что прошло уже пятнадцать минут, он направился к туалету, готовый сломать дверь и выяснить, что она там делает столько времени. Неужели трахается с грузчиком? Он их обоих убьет и утопит в унитазе, вот! Или, если ей стало дурно, он вытащит ее наружу, вызовет врача.

Он подергал дверь.
- Шеф! Он ломится в кабинку, - сказала девушка. В ухе у нее торчала мобильная гарнитура. Она стояла у окна, чуть приоткрытого в сад, который смотрел на широкую улицу. Кафе было в третьем этаже, вход в него был с другой, параллельной улицы. В руках у девушки была снайперская винтовка с глушителем.
- Кортеж опаздывает, - ответил шеф, то есть ее собеседник по телефону.
- Он сейчас сломает дверь.
- Насрать на него! – заорал шеф.
- Это трудно, - сказала девушка.
- Без нежностей, - сказал шеф. – Приказано насрать, значит – насрать!
- Впустить его и насрать? – спросила она. – На него?
- Тьфу! – сказал шеф. – Имей терпение. Кортеж опаздывает. Еще минута. Они уже выехали. Сейчас. Сейчас.
- Он меня зовет. Он стучит в дверь. Он рассердился.
- Е@@л я твоего дружка! – закричал шеф.
- Он гомосексуал?
- Что?
- Вы с ним оба гомосексуалы? Вы любовники?
- Мы? То есть я? Ты с ума сошла! Ничего подобного! Откуда ты взяла? Кто тебе сказал такую чушь?
- Ты сам сказал. Только что. Ты сказал, что был с ним в половой связи.
- Почему ты такая тупая? – возмутился шеф и вдруг заорал: - Аааа!!! Все! Они проехали! Мы просрали кортеж! Проболтали! Все из-за тебя, буквальная дура! Отбой! Отбой!
- Я должна выстрелить. Вот кошка на карнизе сидит, можно?
- Кошку нельзя! – закричал шеф. – Кошку не смей!
- Хорошо, - сказала она и выстрелила в какого-то старика в полосатом турецком халате; он вышел с сигареткой на балкон в доме напротив.
Старику пробило переносицу и отнесло затылок. Он перегнулся через низкую кованую балконную ограду и упал на мостовую. К нему подбежал полицейский. Стал звонить по телефону. Через две минуты полицейских было уже четверо, в том числе офицер с большими звездами на погонах.
Но девушка этого не видела. Она закрыла окно, отворила дверцу в стене, кинула туда винтовку, и перчатки тоже. Вымыла руки и сказала молодому человеку через дверь:
- Сейчас, секундочку! – открыла дверь и улыбнулась. – Извини, что заставила тебя ждать.
- Что ты там делала двадцать шесть минут? Что можно делать в сортире почти полчаса?
- Извини, что заставила тебя ждать, - повторила она. – Хочешь тоже зайти в туалет?
- Хочу, - обиженно сказал молодой человек.
Сунул ей в руки ее пальто. Щелкнул дверью и проторчал там минут десять.

Потом вышел. Помог ей одеться.
Пока она всовывала руки в рукава и заматывала шарф, сидевшая в углу девица прочитала на своем планшете:
«Срочно! Премьер застрелен снайпером! Подробности: опасаясь покушения, премьер отпустил из своей резиденции пустой кортеж, а сам находился на конспиративной квартире в одном из фешенебельных районов города…»
Дальше она не стала дочитывать, а негромко сказала:
- Хоп!
Пожилой джентльмен и дама средних лет встали из-за стола навстречу молодому человеку и девушке. Джентльмен положил девушке руку на плечо, отчего она слегка обмякла и опустилась на стул, а дама воткнула молодому человеку под ложечку кинжал, отчего он тоже обмяк и опустился уже на пол.
Джентльмен раздел девушку и разобрал ее – голова, руки, ноги, тулово. Отсоединил блок питания, и все это сложил в чемодан на колесиках – тот, который поновее. Потом они с дамой быстро и споро расчленили молодого человека и упрятали во второй чемодан – который пообтрёпанней.

Официантка вытерла пол.
Они вышли. Но не все. Девица с планшетом осталась сидеть за своим столиком. Она позвала официантку:
- Еще капучино! И маленькое пирожное «Эстерхази». Хотя нет. Нет, нет, нет. «Эстерхази» - это слишком калорийно. Просто капучино.
Драгунский

со двора подъезд известный

ВСЁ ЗОЛОТО МИРА

Агафонов проглотил свои часы. Хорошие часы. Не слишком дорогие, но все-таки швейцарские. «Лонжин» на стальном браслете.
Это случайно получилось. Все были пьяные, орали хором какую-то песню, и при этом пили под каждый куплет. Агафонов запрокинул голову, разинул рот, приготовил рюмку – и этак с размаху завел надо ртом левую руку, в которой был кусок красной рыбы, он его прямо из тарелки пальцами хватанул –
и в этот самый миг браслет расстегнулся, часы соскользнули, и по масленой от рыбы руке помчались в раскрытый рот – раз! Упали на язык и пошли вглубь. Агафонов от испуга выпил стопку водки залпом, то есть запил часы, а потом растерянно закусил куском красной рыбы, и почувствовал, как «Лонжин» вместе со стальным браслетом туго проходит по пищеводу и падает в желудок.
- Часы съел, - сказал Агафонов и показал пустое запястье.
Все замолчали.
Агафонов потер себе живот.
Все загалдели. Кто-то советовал срочно блевануть, кто-то тянулся пощупать желудок, кто-то грозился вызвать скорую.
- Нет, - сказал Агафонов. – Ничего. Если они там правильно легли, то все нормально. Как вошли, так и выйдут.
- А если неправильно? – сказал Канареев.
Он полгода назад достал Агафонову эти часы, с большой скидкой, как конфискованную контрабанду, и поэтому волновался. Это ведь был как будто подарок, если иметь в виду скидку.
- Нет – значит, нет! – фаталистически сказал Агафонов, выпил еще водки и собрался домой.

Дома он почти забыл про эту историю, потому что был хорошо выпивши.
Но утром, пошарив рукой по тумбочке и не обнаружив часов, все вспомнил и побежал в сортир, тем более что прихватывало.
Там он все оборудовал для ловли часов – и уселся. Было совсем не больно, вот что главное! И часы целы. Он достал их заранее приготовленной проволочкой и, стараясь не дышать носом, донес до раковины. Смело пустил воду, потому что часы были водонепроницаемые до пяти атмосфер.
Протер их салфеткой.
И побежал звонить Канарееву.

- Сенька, - сказал Агафонов, - вот ты мне часы устроил какие? Стальные, да? И на стальном браслете, да?
- Да, - ответил Канареев. – Но я не виноват! Ты их сам сожрал, свидетели есть!
То есть Канареев испугался, что стальной браслет распорол Агафонову кишки, а ему теперь отвечать.
- Да при чем тут! – захохотал Агафонов. – Вышли часики! Как миленькие! Но золотые! Понял? Золотые, на золотом браслете! Во дела! Класс!
- Это они у тебя в пузе пожелтели. От желудочного сока, - сказал Канареев.
- Что я, золота не знаю? – обиделся Агафонов.
- Тогда я после пяти подъеду, - сказал Канареев.

Было воскресенье. Агафонов, ожидая Канареева, пошел в «Магнолию» за закуской. На обратном пути вскрыл нарезку колбасы и кинул кусочек коту, который жил на лестнице. Они с Агафоновым дружили. Агафонов даже подумывал, не взять ли кота к себе, но пока еще колебался. Кот стал тереться об его ноги. «Ну, ну, еще чего…» - ласково промурлыкал Агафонов и зашел в лифт.

Канареев долго рассматривал часы и браслет в лупу и ковырял какой-то палочкой, кхекал и мекал, а потом раскрыл портфель, достал бутылку и лоток с красной рыбой, а также фирменную коробку с дорогими тяжелыми часами «Брейтлинг». Стальными. На стальном браслете.
- Наливай. Готовь закуску. Глотай, - скомандовал он.

«Брейтлинг» тоже вышел золотой. Вдобавок более дорогой модели. А потом два «Брейтлинга» в один заход. И три «Омеги» (Канареев уговаривал глотануть четыре, но Агафонов не согласился), и еще какие-то, с длиннющим названием, Агафонов не запомнил.
У них с Канареевым был уговор – Агафонов получает пятьдесят процентов от приварка, то есть от повышения цены - за золото и более престижную модель.

Работа шла ежедневно.
Агафонов приоделся, купил макбук и шестой айфон, стал пить только «Белугу» и поставил себе в квартире стальную дверь с обивкой натуральной кожей изнутри, дорогим дерматином снаружи. Канареев стал доверять Агафонову и оставлял ему семнадцать штук часов на неделю. По три в будние дни и по штуке в субботу и воскресенье – выходные всё-таки.
Агафонов призадумался о женитьбе. А также о том, чтоб поменять квартиру. Утром, вынося ведро с остатками вчерашнего ужина – а на ужин, как всегда, была красная рыба под водку – он огляделся и ужаснулся: облупленные стены, щербатые ступеньки, и кошками воняет. Кот бежал навстречу, ожидая гостинца, мяукая то ли бодро, то ли жалобно, и держа трубой клочковатый хвост. «Вот она, вся моя тоскливая холостая бесприютная жизнь!» - горько подумал Агафонов и цыкнул на кота, и топнул на него ногой, и бегом вернулся домой, потому что уже прихватывало.
Вчера вечером он съел «Патек Филип». На стальном браслете, разумеется.
Вышел маленький пластмассовый «Свотч».

Агафонов подтянул штаны, бросился на кухню, в холодильник, схватил кусок буженины, распахнул дверь и отчаянно позвал:
- Кис-кис-кис!
Но молчание было ему ответом.
Зато в квартире зазвонил телефон: наверняка это был Канареев.
Драгунский

двор, снег, фонарь, любовь

НОЧЬ ПОСЛЕ РОЖДЕСТВА

Я вышел во двор вынести мусор. Так-то у нас мусоропровод на лестнице, но тут были пачки старых журналов и коробок – их лучше стаскивать в контейнер для бумажных отходов; будем экологичны!
У загородки, за которой стояли мусорные контейнеры – проще говоря, у помойки – прохаживалась женщина из соседнего подъезда. Я ее помню, хотя не очень-то с ней знаком. В прошлом году нам оставляли пёсика на передержку, я выводил его погулять, и с этой теткой перебросился парой слов. Вернее, она со мной. У нее, кстати, собаки не было. Она тогда сидела на лавочке под фонарем – у нас здоровенный двор с садом, с клумбами и скамейками – сидела и листала какой-то глянцевый журнал. Вот она меня тогда спросила: «Собаку завел?» - почему-то на «ты» - «Нет, знакомые оставили на пару недель» «Не скучает?» «Немножко. Но ничего» «Ну, хорошо». И вот так несколько раз.

Сейчас смотрю – она в старой длинной дубленке, в руках опять какой-то журнал.
Встретились глазами. Она кивнула.
- Добрый вечер, - сказал я.
Она в ответ громко всхлипнула.
- Чем могу помочь? – спросил я.
- Ничем! Ничем! – она почти закричала: - Никто мне помочь не может! Он умер!
- Кто?!
Она показала мне развернутый мятый журнал: «Вот! Вот!» Он – это какой-то не слишком знаменитый актер.
- Он умер! - прорыдала она.
- Примите сочувствие, - сказал я, опуская на снег принесенную кипу бумажного мусора. Мне показалось неприличным громко кидать мусор в контейнер, когда тут такое дело. Откуда я знаю, кем этот артист ей приходится.
- Он умер. Мне больше не о чем мечтать! - сказала она очень театрально.
- Простите? – спросил я.
Лучше бы не спрашивал.
- Я мечтала, что он будет моим, - заговорила она, задыхаясь. - Случится чудо! Я получу много денег. Я их выиграю! Я найду самый лучший фитнес. Я стану самая-самая. У меня кривые ноги, да, - она чуть распахнула полы дубленки. – Я их исправлю. Что, так не бывает? Но чудо, понимаете, чудо! Ангел божий прилетит и всё сделает! Я все время свечки ставлю, чтоб он прилетел и – жжик! Жик – и ноги от ушей! Жик – и грудь номер четыре! Жик – и талия пятьдесят восемь! И глазищи вот такие! Я куплю себе квартиру! Большую, красивую, с видом на парк! А то я живу с матерью в однокомнатной в седьмом подъезде, она в десять ложится спать, а мне говорит – «спи или иди гуляй», вот я и гуляю… Думаете, легко так жить, женщине в тридцать восемь лет? Последние деньки, часики тикают, а она чтоб я гуляла во дворе, в песочнице! А теперь он умер. Говорят, спился. То есть не прямо пишут, но всё и так понятно. У него была ужасная жена! Я жила и ждала чуда. Что я ему позвоню и приеду за ним, на большой машине с шофером! Заберу его из этого ада. Спасу. Я не успела. Он спился и умер без меня. О чем теперь мечтать? А?
- Например, что он не умер, - сказал я, повернулся и быстро пошел к дому.
Она побежала за мной и спросила:
- Как?
- Не знаю. Чудо, вот такое чудо.
- Таких чудес не бывает, - горячо возразила она и схватила меня за куртку.
- Вы меня не поняли. В том смысле, что он на самом деле не умер, а… ну, например, переселился в другого артиста. В смысле, душа переселилась. Говорят, так бывает. Я сам не видел, но читал. Пустите, пожалуйста, мне пора.
- А чего это ты мне на «вы»? – сказала она, не отпуская. – Димка, ты чего?
Меня малознакомые люди иногда называли Димой, но я все же спросил:
- Какой еще Димка?
- Димка Гриценко! Мы ж с тобой за одной партой, в седьмом классе…
- Вы перепутали. Обознались.
- Что ты из меня дуру делаешь? – крикнула она, но потом пригляделась ко мне и сказала: – А, правда. Старенький совсем. Обозналась. Извините, дяденька.
- Ничего страшного, - сказал я. – Ничего, ничего.
- А вы правильно сказали, дяденька! – засмеялась она. – Не умер он вовсе, а эта стерва от меня его спрятать хочет. Но я найду! Я точно его найду. Дайте я вас в щечку поцелую. Не хотите? Ну, пока-пока!
Она повернулась на одной ноге и пошла, даже побежала обратно.

Минут через десять я выглянул из окна. Она сидела на скамейке и листала журналы – те, которые я собирался выбросить.
Наверное, искала, в кого переселилась душа её любимого.
Драгунский

когда б вы знали, из какого сора

РАЗГОВОР С ТОВАРИЩЕМ ЛЕНИНЫМ

Один помощник одного члена Политбюро рассказывал:
«Зима, январь, день смерти Ленина. Надо возлагать венок к Мавзолею. Всё Политбюро идет на Красную площадь. Ну, не совсем всё. Товарищи из республик не приезжают, кто-то болеет, товарищ Громыко в Нью-Йорке, товарищ Катушев в Варшаве, но кворум есть.
Леонид Ильич уже едва ходит. Но тоже участвует. А непосредственно возлагает венок, то есть идет за двумя офицерами, которые этот венок несут и ставят, а потом рукой расправляет ленточки – на этот раз мой шеф.
Венок здоровенный, розы голландские, и все это на пушистом кедровом лапнике. Специально из Сибири везли.
Вот. Ставят, значит, офицеры венок, отдают честь, отшагивают в стороны. Рядом телекамеры, снимают это дело. Мой шеф, склонив голову, правой рукой, как положено, расправляет ленточки. Запах от кедровых веток чудесный. Он их чуточку гладит. Запускает в них пальцы.
И тут его кто-то за палец – цап!
Больно и крепко.
Он смотрит – ё-моё! Бурундук! Как-то он с этим кедром приехал. И вцепился, сука, в палец. А телекамеры снимают. И все Политбюро сзади стоит с серьезным видом. Не станешь же при всех руку выдергивать и бурундука стряхивать! Позор какой на всю страну – тем более что прямая трансляция!
Вот шеф и говорит вполголоса:
- Братишка! Бурундучок! Ну, будь человеком! Отпусти! Я велю ребятам, чтоб тебя накормили и куда хочешь – хоть в зоопарк на все готовое, хоть на родину. Спецбортом отправлю! Только отпусти!
Бурундук отпустил и куда-то в эту хвойную толщу юркнул.
Мой шеф снял шапку, поклонился в пояс – вроде Ленину, а на самом-то деле бурундуку! – и всё Политбюро, как ваньки-встаньки, за ним – тоже шапки долой, и в пояс.
А дальше по своим ЗИЛам – и кто домой, кто в ЦК…

В ближайший четверг сидим на Политбюро. Вдруг Брежнев спрашивает моего шефа:
- Смотрел передачу, как мы венок возлагаем. Ты прямо у венка что-то говорил. Что ты там шептал? Кому, зачем?
- Я говорил с Лениным, – отвечает мой шеф. – Советовался.
- Про что?
- Я спросил: «Товарищ Ленин! Сейчас, когда наша страна выходит на новый крутой подъем, что нам сделать, чтоб успехи были еще ярче?»
- И что он сказал?
- Он сказал, - тут мой шеф задумался на секунду и выпалил: – Он сказал: передай Леониду Ильичу…
- Чтобы шел на хер? – засмеялся Брежнев.
- Что вы, Леонид Ильич! – нахмурился мой шеф. – Ленин сказал: передай Леониду Ильичу, чтобы он, наконец, написал воспоминания! Это нужно молодежи! Это будет иметь большое политическое значение!
- Чудаки вы оба, - сказал Брежнев. – Надо было спросить, как накормить народ. И чтоб работать научились хотя бы как в ГДР, не говоря уже о ФРГ… И чтоб он ответил, а то у меня тут одни академики, а ни хера не понимают. Или сказать не могут… Пойду сам с ним поговорю!
Встает и говорит:
- Дайте пальто!
Мой шеф говорит:
- Уже не получится, к сожалению. Ленин уже уехал. То есть не он сам, а его душа. Которая разговаривает. Понимаете, его душа прилетает ненадолго, из Сибири, на несколько дней. А весь год она живет там, где высокие кедры и широкие реки, где водятся медведи и бурундуки. Кстати, новый бурундук на днях появился в московском зоопарке. Подарок Красноярского крайкома.
- Бурундук – это хорошо! – засмеялся Брежнев и сел. – Ладно. Придется засесть за мемуары! Ты там все организуй. Скажи – Ленин велел!
- Будет сделано! – сказал мой шеф и под столом потер забинтованный палец».
Драгунский

поэзия и правда

БЫЛО ИЛИ НЕ БЫЛО?

В комментариях к посту о Викторе Драгунском меня снова спрашивают:
«А это правда было? Это вы приходили из школы или прибегали со двора, и рассказывали своему папе, и он это все записывал? Или просто смотрел на вас, и описывал ваши приключения?»
Значит, снова надо отвечать.
Ответов два. «Конечно, нет» и «Разумеется, да». Оба ответа – правдивые.

Конечно, Виктор Драгунский сочинял свои «Денискины рассказы» совершенно самостоятельно, безо всяких подсказок со стороны восьмилетнего мальчишки. Больше того. Все – да, именно все (может быть, кроме «Что я люблю» и «Что не люблю») – все рассказы придуманы автором. Я не менял самосвал на светлячка, не видел в цирке Девочку на Шаре, меня в том же цирке не хватал по ошибке клоун Карандаш и не утаскивал под купол. Я не попадал в автомобильную аварию, описанную в рассказе «Человек с голубым лицом». Мы с Мишкой не врали наперегонки на уроке, я не пел куплеты «Папа у Васи силен в математике» и не пил целую бутылку лимонада, чтобы весить ровно двадцать пять кило.
И, самое главное, я не выливал манную кашу из окна.
Хотя меня спрашивают уже почти пятьдесят лет:
- Дениска, Денис, Денис Викторович! А про кашу из окна – это правда?
Неправда.
Да, я терпеть не мог манную кашу. Но из окна я ее не выливал. Но не потому, что я был такой воспитанный. Я не сделал этого по причинам куда более простым. По техническим причинам в прямом смысле слова. Дело в том, что мы жили в подвале. Окно было высоко-высоко. Примерно на высоте роста взрослого человека. Подоконник был на уровне асфальта. Я не говорю «на уровне тротуара», потому что окно выходило во двор. Но всё равно иногда видны были чьи-то ботинки, идущие мимо. Так что если бы мне и пришла в голову мысль выплеснуть кашу в окно, мне надо было бы встать на стул, забраться на подоконник – и я бы, конечно, обляпался сам.
А летом 1961 года мы переехали в новый дом, в кооператив артистов эстрады. Квартира была на 11-м этаже. Так что и тут с кашей не получается – если бы я ее выплеснул, она бы развеялась на мельчайшие брызги, ее отнесло бы далеко, и вряд ли пострадавший дяденька сумел бы меня уличить.
Но хватит о каше, честное слово!

Вот я сказал, что нет, книга не про меня. Доказал вполне убедительно. А теперь скажу, что да, конечно же, про меня.
Но не в смысле отдельных приключений, которые, еще раз повторяю, выдуманы все, от первого до последнего эпизода. А в смысле атмосферы. В смысле жизни, которая там описана. Это моя мама, с глазами зелеными, как крыжовник. Это наш двор, наша квартира, наша школа. И зоомагазин, и велосипед с мотором, и дача. Учительница у нас была Раиса Ивановна, так её и звали. Мишка и Алёнка – реальные люди, с Мишкой я до сих пор дружу. И дачный сосед Климентий Борисович со своей собакой Чапкой, и Ванька Дыхов (недавно умерший старший приятель моего детства Иван Дыховичный) – все они жили на свете. Даже управдом Алексей Акимыч, мелькнувший в двух рассказах – он был, честное слово!
А поскольку там удивительно точно описана моя жизнь – мое детство, мой восьмилетний и чуть старше возраст – поэтому эта книга, конечно же, про меня.

Про меня лично, да.
Но и про сотни тысяч мальчиков и девочек примерно 1950 года рождения. Потому что у каждого была своя Раиса Ивановна, и свои Мишка и Аленка.
Но самое главное – эта книга не о приключениях, а о переживаниях. О чувствах восьмилетнего человека.
Наверное, поэтому эти рассказы читают уже пятьдесят лет.
Драгунский

самые разные клички

БИБЛИОТЕКА ДЛЯ ЧТЕНИЯ. 52

Н. П. СМИРНОВ

К сожалению, не так уж редки случаи, когда клички даются без всякой системы и часто даже не зоотехниками, а телятницами, доярками, скотницами.
Так появляются в стадах по 3-4, а иногда и больше, Ночек, Цыганок, Рыжух и Пеструх. Появляются и всякие неблагозвучные клички, как Спекулянтка, Дуреха, Грязнуля или бык Бандит, и просто недопустимые, как Пионер и Пионерка, Делегат и Делегатка.

Каковы же требования к кличкам животных?
1. Клички должны быть краткими и четкими. Рекомендуется каждую даваемую кличку проверить «на голос», насколько хорошо она слышится, насколько звучна. Кличкой ведь кличут, окликают, зовут корову на пастбище и в коровнике, и, произнося кличку, доярка ведет с коровой разговор «по душам».
2. Кличка должна иметь смысловое значение, увязываться с каким-то образом, понятием и по возможности простым. Часто зоотехники, особенно молодые, придумывают чересчур сложные клички, которые, как правило, не прививаются. Одну корову, названную зоотехником Стилистика, животноводы звали просто Стелька.
3. Кличка должна быть культурной, не позорящей животных (как и животноводов – их крестных отцов). Недопустимо поэтому называть корову Бацилла или Бактерия, Психопатка, Белиберда или Нахалка. Нехорошо звучат, казалось бы, простые клички, как Бадья или бык Чердак. А ведь бывают еще и худшие.
4. Непозволительны клички, образованные от человеческих имен, как например Машка, Сашка, Борька.
5. Запрещено давать клички с политическим оттенком (например, Комсомолка) и связывать с названием народности. Нельзя, например, назвать корову Монголка, Англичанка, Американка или быка Испанец, Француз.
6. Не следует давать клички животным на местном диалекте, хотя бы они были и звучными. Например, на севере есть слово Няша, короткое, ясное и, казалось бы, подходящее для клички. Но это слово обозначает «болото».
Нет нужды придумывать и новые слова, или пользоваться детским лексиконом, или, что совсем плохо, жаргоном. Язык кличек должен быть обязательно литературным.
Допустимы и двойные клички, если они достаточно красивы и звучны. Так, в истории стада племзавода «Никоновское» была корова с кличкой Зой-Заря (удой около 7 тыс. кг); и понятно, что не любить корову с такой поэтической кличкой нельзя.

Сборник кличек крупного рогатого скота. Сост. З.Г.Гусева, Е.А.Должикова, Т.С.Евстигнеева и З.А.Нефедова. Ред. и вступ. статья – Н.П.Смирнов. М., «Россельхозиздат», 1970. С. 5 – 7.