Category: здоровье

Драгунский

Денис Драгунский. Как они нас любят!

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

Драгунский

правду! ничего, кроме правды!

КАСТИНГ

- Переоденьтесь, - сказала режиссер Надежда Петровна молодой актрисе.
Показала на стол, где были разложены ношеная суконная юбка, засаленная байковая кофта, шерстяная фуфайка с катышками, большие сизые трусы, нитяные чулки и пояс с резинками. Под столом стояли ботинки на шнурках.
- В смысле прямо здесь? – спросила актриса.
- Прямо здесь в смысле тут.
- А зачем трусы и майку? – возразила актриса. Она была красивая, очень худая и стройная, с большими темными глазами и красиво подрезанными волосами, длинными, ниже лопаток. - Может быть, хватит юбки и кофточки? Ну и чулки я натяну, если вы настаиваете.
- Послушайте… как вас зовут? Вы сниматься в нашем кино хотите?
- Хочу. Аня меня зовут. Хорошо. Я переоденусь. Да, конечно. Пожалуйста.
- Господи! Боже ты мой! – вдруг закричала Надежда Петровна. – А ну повернись, девочка, ко мне передом! Что это?
- Где? – испугалась Аня. Она стояла перед Надеждой Петровной совсем голая, прижимая к груди только что снятый топик.
- В Караганде! Зачем лобок побрила?
- Я, извините, всегда…
- Тьфу! – сказала Надежда Петровна. – Одевайся.
Она вышла в коридор.

Там на длинной скамейке сидели еще пять юных актрис.
- Девушки, - обратилась к ним Надежда Петровна. – Поднимите руки, у кого лобки небритые. А? Что? Ну хоть одна волосатая есть? Господи… Валерка! – крикнула она вглубь коридора. – Выдай девушкам по тысяче рублей и проводи.
- Предупреждать надо! – обиженно сказала одна из кандидаток. – Я бы, например, могла заранее подготовиться.
- Брось! – отмахнулась Надежда Петровна. – Мы объявление давали две недели назад. За две недели все равно бы ничего не отросло. До свидания, мои дорогие. Извините. Валерка! Ты где?
Пришел Валерка, поставил портфель на скамью, достал бумагу, ручку и перетянутую резинкой пачку наличности.
- Подходите расписываться, - сказал он.
Надежда Петровна вернулась в комнату кастинга.
Аня все так же стояла, прикрывшись топиком. Наверное, она слышала разговор в коридоре, и надеялась, что ее возьмут на роль.
- Я же сказала, одевайся! – раздраженно буркнула Надежда Петровна. – Чего застыла?
- А давайте подождем? – Аня заглянула ей в глаза. – Я ведь вам по всему подхожу… Вы же сами сказали…
- Что подождем? Пока шерсть вырастет? Два месяца? Или даже три?
- Да! – сказала Аня.
- Дай подумать… Ты, кстати, не так уж и подходишь. Двигаешься так, что сразу видно, какое у тебя гладкое и удобное белье. Поэтому я тебе велела переодеться. Но это ладно. Хуже другое. Глаза у тебя сытые. Спокойные такие. И худая ты не от голода, а от диеты и фитнеса. Но где другую взять? Послушай, Нюра… Ничего, что я так?
- Да, конечно, пожалуйста!
- А я буду тетя Надя. Значит, сниматься у меня хочешь?
- Очень.
- Значит, так. Одевайся вот в это во всё. Мы, как ты знаешь, будем снимать кино про войну и блокаду. Ты можешь прочитать про это сто книг, слезами облиться, но все равно не сыграешь. Глаза спокойные потому что. Сытые, я сказала.
- Нет, сыграю! – возмутилась Аня. – Я училась у Васильева!
- Изобразишь, да. А мне этого не надо. Мне нужна реальность. Поэтому вот так. Родители есть? Муж?
- Родители в Самаре. Мужа нет. Есть, ну, мой друг…
- Это хорошо. Значит, так. Будешь жить в отдельном домике, тут недалеко. Три месяца будешь жить. Одна комната и кухня. Воды горячей нет. Холодная вода в колодце. Сортир на улице. Газа нет, печка. Но дров мало. Так что в доме холодно. Телевизора нет. Телефона нет. Айфона тоже нет. Все новости я буду тебе сама приносить в виде газеты «Ленинградская правда». Тогда у тебя будут глаза, и выражение лица, и голос – вот так, как мне надо.
- Простите, - сказала Аня, нахмурившись. – Мне все понятно. Кроме одного. Зачем чтобы там были обязательно волосы?
- Чтоб у тебя там свербело и чесалось! – заорала Надежда Петровна. – И под мышками тоже! Без горячей воды! Вот когда ты это почувствуешь – тогда сможешь сыграть. Тогда ты будешь правильно ходить, сидеть и говорить! Даже после эпиляции и в стрингах. Поняла?
- Поняла, - сказала Аня. – Я все поняла, тетя Надя.
- И самое главное, - завершила Надежда Петровна. – Насчет работы и жратвы. Ты будешь библиотекарь. Там куча книг. Будешь писать каталожные карточки. Получать за это будешь триста граммов хлеба в день. Иногда пару картошек. Ну, сахару кусочек. Если я раздобуду. Все? Договорились? Не слышу? Ты согласна? Или забоялась?
- Да! – крикнула Аня. – А я тогда правда хорошо сыграю?
- Ты будешь самая лучшая актриса на свете, - серьезно сказала Надежда Петровна. - Всех времен, а также всех народов. Давай, звони родителям и кавалеру. Наври про срочный вылет на съемки в Чили, к примеру. При мне. И отдашь мне мобильник.
- А можно мне заехать домой?
- Чего? У тебя же родители в Самаре!
- Ну, в смысле в квартиру, мы ее снимаем вместе с моим молодым человеком… Можно, тетя Надя?
- Нельзя. Давай, одевайся, едем.
Драгунский

воспоминание

БЕЛОРУССКИЙ ВОКЗАЛ

Однажды в меня влюбилась красивая женщина.
С первого взгляда.
А я её обманул.
Дело было в 1988 году примерно. Она торговала в молочном магазине. Была такая «стекляшка» (то ли магазинчик, то ли павильончик) на задах дома номер 64 по улице Горького. Последний дом перед Тверской заставой, то есть площадью Белорусского вокзала. Сейчас номер у этого дома другой, потому что улицу Горького не только переименовали, но и разделили на две части, а сзади давно нет никакой «стекляшки», а стоят новые дома.
В этот магазинчик я почему-то зашел за сыром. Сыра, конечно, не было. Был творог в белых пластиковых колбасках, по 55 копеек, и еще какие-то молочные продукты. Я стоял и рассматривал прилавок, и то, что за прилавком, хотя там не было ничего, кроме стеклянной таблички с изречением Сервантеса про вежливость. Тогда это висело во многих торговых точках. Я не уходил, потому что нутром чуял – сыр есть. Есть здесь сыр! Я просто ждал, пока все уйдут, и я останусь с продавщицей наедине.
Она была красивая, чуть полноватая натуральная блондинка, в тонких золотых очках с минусовыми стеклами. На руках много золотых колец: на правой одно ажурное, другое с лиловым камешком, третье как бы мужское, с плоской печаткой, а на левой руке с красным камешком, и тонкое с брильянтиком рядом с толстым обручальным – но, граждане, на левой руке. Ей было не больше сорока, а мне – тридцать семь.
Когда, запихнув свои покупки в кошелки, ушла последняя тетка, я прошелся по пустому павильону, покосился в широкое окно на зеленые башенки и петушки Белорусского вокзала, потом подошел к прилавку и, заглянув в двоящиеся из-за сильных очков глаза продавщицы, спросил вполголоса:
«Сыр есть?»
«Приезжий, что ли?» - почему-то спросила она в ответ.
«Ну! - сказал я. - У нас там, - и я повел плечом в сторону вокзала, - сыр уж забыли, как он вообще на вкус».
«В Белоруссии-то?» - усомнилась она.
«Все в Москву гонят», - сказал я.
«Жизнь! – вздохнула она. – А как вообще-то жизнь?»
«В смысле?» - не понял я.
«Ну так, - вдруг засмущалась она. – Я просто так, вообще спросила. Не хочешь, не говори. Женатый?»
«Как видишь, – вздохнул я и показал кольцо на правой руке. – Разная жизнь, сама понимаешь…» - я тоже перешел на «ты».
«Это бывает! Это у всех так! - засмеялась она и полушепотом спросила: - “Российский” будешь?»
«А то!» - сказал я.

«Сколько возьмешь? Могу восемьсот грамм, не больше».
«Давай!» - обрадовался я.
Она взвесила мне сыр, завернула в серую с древесными прожилками бумагу, положила на прилавок и спросила:
«Надолго приехал, приезжий?»
«А что?», - сказал я, кладя на пластмассовую тарелку два рубля тридцать копеек, без сдачи.
«Ну что, что… - сказала она, смущенно улыбаясь. – А вот, например, что ты сегодня вечером делаешь?»
Я положил сыр в портфель и ответно вздохнул:
«Поезд у меня в семь пятнадцать… В Гродно».
«Ну и езжай, - сказала она, и голос ее дрогнул. – Езжай, угощай свою жену московским сыром!»
«Обиделась? – спросил я. – Возьми назад!»
Я решительно вытащил из портфеля брусок сыра и бросил его на прилавок.
«Раз так, не надо! – сказал я. – Деньги отдать не забудь!»
«Ну что ты, что ты, что ты! – она выскочила из-за прилавка, силком раскрыла мне портфель и запихнула туда сыр. – А ты еще приедешь?»
«Конечно, - сказал я. – Я же в командировки езжу, раз в полгода, а то и чаще».
«Зайдешь?» – спросила она, улыбнувшись.
«Конечно! – сказал я. – Обязательно!»
***
Лет пять я старался не ходить мимо этого места. Но потом все-таки решил зайти к ней. Там был забор, за забором стройка, и всё.
Драгунский

этнография и антропология

СОВЕТСКИЙ СЕКС. 9. СТЫД И СТРАХ

В 1979 году я лежал в больнице, в большой палате. Помню, как один молодой человек из Рязани (моложе меня – мне было 28, а ему не более 20) – рассказывал о сексуальных развлечениях своих друзей-ровесников. А один немолодой человек (лет 50) возмущенно говорил, что «за это десять лет дают!» . «Это» – это те не слишком утонченные (а на наш нынешний взгляд и вовсе обычные) ласки, которые упоминал в своем рассказе наш юный собеседник.
И тогда были, и сейчас есть люди разного воспитания и разных вкусов. Однако наблюдается явная тенденция к расширению того, что сексологи называют «диапазоном приемлемости». Сексуальные действия, которые в начале 1970-х почитались ужасающим бесстыдством или забавой отдельных гурманов – уже в конце 1970-х стали приняты в гораздо более широких кругах, а потом и вовсе стали общим достоянием. Расширение диапазона приемлемости – это сужение территории стыда*.
Все меньше и меньше остается сексуальных действий – а может, их уже и вовсе почти не осталось? разве что у немногих? – которые недопустимы просто потому, что стыдно. Вот стыдно до невозможности, и все тут.

В 1970-е стыда в сексе было еще довольно много.
Но, кроме стыда, был страх. Женский страх забеременеть и (в гораздо меньшей степени) заразиться, и мужской страх заразиться и (в гораздо меньшей степени) стать отцом.
С контрацепцией был полный провал. При этом в аптеках продавались самые разные средства – презервативы для мужчин, женские перепонки и колпачки, разные пасты, а также гормональные таблетки. Кроме того, существовали народные средства контрацепции (знаменитый «ломтик лимона»).
Но противозачаточными средствами пользовались очень мало. Считалось, что презервативы уменьшают наслаждение (хотя советский кондом ничем, кроме отсутствия смазки, не отличался от импортного). Считалось, что это «возня, которая отбивает всякое желание». Более того. Надевание презерватива часто расценивалось женщиной как оскорбительное недоверие - «он думает, что я заразная, то есть грязная потаскуха!». Или даже как своего рода отвержение (да, да!) – «он не хочет, чтоб я стала матерью его ребенка!».
Что касается coitus interruptus, то бытовало странное мнение: дескать, мужчине (да и женщине) это вредно для здоровья, это вызывает неврозы… И вообще это стыдно.
Как стыдны вообще все ласки, кроме обычного соединения, желательно в миссионерской позиции.

Стыд и страх вступали в противоречие.
Стыд мог быть сильнее страха. Тогда женщина предпочитала делать всё «в темноте и как положено, как люди делают» - фактически принимая на себя все риски.
Страх забеременеть мог быть сильнее стыда. Тогда стыд практически исчезал, и диапазон приемлемости расширялся до нынешних пределов.
Таковы были два главных полюса в сексуальных манерах. Полюс стыда и полюс страха. «Совершить нечто непристойное» vs «залететь/подцепить». Ценностно-ориентированные и социально-ориентированные личности.
Но, поскольку у нас получается четырехклеточная таблица, то были еще два варианта: «страх + стыд» и «ни стыда, ни страха».
«Стыд + страх» - это, говоря языком семидесятых, были те девушки, которые признавали только один способ любви – через кольцо (обручальное).
«Ни стыда, ни страха» - это были самые лучшие наши подруги. Кстати, именно им сильнее всего везло в смысле крепкой семьи и счастливого брака.
Трудно сколько-нибудь точно определить количественное соотношение частей в нашей таблице. Но очень приблизительно можно сказать так:
Стыд без страха – много.
Страх без стыда – заметно меньше.
Стыд + страх – еще меньше
Ни стыда, ни страха – совсем мало.

В заключение должен вернуться к теме третьей главы наших очерков («Тело и издержки»), посвященной вопросам гигиены. Дополнительным механизмом, усиливающим стыдливость, была банальная немытость и/или заношенное белье.
А что же это я только о женщинах?
О мужском стыде и мужском страхе – в следующей части.

----
* стыд – это для краткости. Скорее речь идет о стыдливости.
Драгунский

судебная психиатрия и психология

НИКОГДА ВСЕГДА

Я никогда не мучил животных.
Я никогда не выпивал больше 200 граммов водки (или больше 1 бутылки сухого вина или больше 5 бутылок пива) за один вечер.
Я никогда не выкуривал больше 15 сигарет в сутки.
Я никогда не принимал наркотические и психотропные средства.
Я никогда не испытывал неприязни к своему отцу.
Я никогда не удовлетворял половое влечение необычным способом.
Я никогда не рассматривал свой кал в унитазе.
Я никогда не обращался к врачу с жалобами на сильную головную боль, плохое настроение или постоянную усталость.
Я никогда не считал ступеньки на лестницах.

Я всегда учился на «хорошо».
Я всегда работал добросовестно и прилежно.
Я всегда знал, что существует Бог (или некая Высшая Сила).
Я всегда делал утреннюю зарядку, а потом принимал душ и растирался махровым полотенцем.
Я всегда ходил с ребенком гулять по воскресеньям.
Я всегда целовал жену после полового акта и говорил ей «я тебя люблю».
Я всегда уважал своих родителей, и родителей жены, и вообще старших, и начальство на работе, и руководство страны.
Я всегда подавал нищим старикам или инвалидам.
Я всегда тщательно запирал дверь, даже если выходил буквально на минуту.

Но вот почему, почему, почему поздним вечером 31 декабря, когда я стоял один на автобусной остановке, ехать к теще и тестю на Новый год – жена была уже там, она еще утром уехала помогать готовить – почему, когда к остановке подъехала машина такси, и высунулась девушка, и спросила, где тут ресторан «Вермильон», вы не скажете, как тут по улице номера идут, дом сто семнадцать – это вперед, или мы уже проскочили? – почему я ее вытащил наружу и убил головой о бордюр тротуара?
Не знаю.
Liberte

рассказывал мой покойный однокурсник Володя О.

HAUTE COUTURE

Рассказывал знаменитый московский портной:
В конце марта пятьдесят третьего года мне позвонили оттуда. И говорят:
- Вы знаете, Климент Ефремович Ворошилов избран Председателем Президиума Верховного Совета.
Я говорю:
- Очень приятно, но какое это имеет ко мне прямое отношение?
Они говорят:
- Ему-таки надо пошить приличный костюм. Материальчик есть, настоящий инглиш. Приклад хороший: подкладка шелк, бортовка с конским волосом, пуговицы импортные. Портного нет. Вы-таки согласны?
А что я мог сказать? Что нет, не согласен? Я говорю:
- Я-таки согласен.
Сажают меня в машину. Машина едет, въезжает в Спасские ворота, меня ведут, приводят в комнату, показывают материал и клиента. Материал настоящий инглиш. Клиент тоже вполне.
- Здравствуйте, Климент Ефремович. Снимайте пиджачок, будем обмеряться.
Обмеряю, записываю на бумажке. Он говорит:
- А когда примерка?
Я говорю:
- Климент Ефремович, я знаю, что у вас сплошные срочные государственные дела. Поэтому я-таки сошью вам костюмчик без примерки.
Он говорит:
- А получится?
Я говорю:
- Не бойтесь! Вы-таки будете иметь приличный вид. А нет, вы меня расстреляете.
Он смеется.

Через две недели мне звонок. Звонят оттуда.
- Ну, как там костюмчик?
- Уже три дня готов.
- Что же вы молчите?! - говорят.
- А знаю, куда вам звонить? - отвечаю.
Сажают меня в машину. Машина едет, въезжает в Спасские ворота, меня ведут, приводят в комнату. Там Климент Ефремович. Достаю костюм. Он примеряет. Сидит, как на артисте! Он улыбается. Благодарит. Жмет руку. И говорит:
- А сколько я вам должен за работу?
Я говорю:
- Вы мне ничего не должны. Я просто очень рад, что Председатель Президиума Верховного Совета будет-таки иметь приличный вид! Всё, всё, до свиданья!
Меня ведут, сажают в машину, тут подбегает военный, дает конверт: от Климента Ефремовича.
Сажусь в машину, открываю конверт. Три тысячи рублей.
Ай! Председатель Президиума Верховного Совета мог-таки дать больше!

Драгунский

позвольте поднять бокал

ТОНКОСТИ ОБРАЩЕНИЯ. 4

 

Сидим с приятелями Сашей и Андреем вокруг бутылки водки.

Нам около шестнадцати. Саша помладше, Андрей постарше. Я посередине.

Саша меня очень любил, ценил и уважал. Поэтому, как только мы налили по стопке, он тут же сказал мне: "Твое здоровье, старичок!" И потянулся чокнуться.

Выпили. Налили по второй. Я, понятное дело, тут же ответил: "Давай, Саня, будь здоров, дружище!" Выпили.

Налили по третьей. Андрей взял стопку и говорит:

- Первый тост был за Дениса. Потом за Саню. Так… Ну, а теперь что?

Мы заголосили:

- Конечно, за тебя! Андрюша, дружище! Твое здоровье! Ура! Будь!

Он сказал:

- Дураки вы оба. Третий тост – за прекрасных дам!

 

Но вообще с тостами какая-то неразбериха.

Одни считают чоканье нелепым гусарским пережитком. Другие уверены, что не чокаются только на поминках, или если хотят выпить за чью-то память.

Одни произносят тосты наперебой. "За именинника! За супругу именинника! За родителей именинника! За детей именинника! За успехи именинника!"

Еще хуже, когда за столом настырный тамада:

"У всех налито? Прошу всех налить! Слово предоставляется… Приготовиться…"

 

Другие считают витиеватые или приподнятые тосты – мещанством.

А многозначительно-назидательные - хамством. Что, кстати, правильно.

Поэтому выражаются лаконично:

"Поехали! Ну, будь-будь. Давай еще. Так, за что пьем? За все хорошее. Ура. Хорошо пошла. Наливай, не дрожи бутыль… Иииэххх! Хороша, мать, но слаба… Как-то я ее не понял, давай еще по разику. Ну, привет! – и вдруг неожиданно: - В глаза смотреть надо, когда чокаешься!"

 

Это, кстати, важное правило.

Гораздо важнее, чем подхалимское стремление уважительно чокнуться – то есть тюкнуть по низу стопки (или даже по ножке рюмки) старшего, начальника, знаменитости.

С дамами тоже не надо чокаться таким манером.

И тем более не надо, произнося романтическую речь в честь одной из присутствующих красавиц, ставить стопку на ладонь, а самому становиться на одно колено. Это явный перебор. Хотя некоторые любят. Особенно в конце застолья.

 

Раньше тост "за дорогих гостей" означал конец вечера. А ему предшествовал "за хозяев дома". Сейчас этих правил нет, и никто толком не знает, за кого (за что) надо пить сначала, за что (за кого) – потом.

 

Если подскажут, буду весьма признателен.