Category: здоровье

Category was added automatically. Read all entries about "здоровье".

Драгунский

Денис Драгунский. Как они нас любят!

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

Драгунский

не стану рассказывать, что там было дальше

ЗАВЕЩАНИЕ

Сергей Иванович стал себя как-то неважно чувствовать, особенно по утрам, особенно когда серые облака низко и быстро летели по небу, не давая дождя, но принося тоску и слабость. Как будто грязной мокрой тряпкой по голове шлепало. Голова слегка кружилась, ломота была в затылке и в глазах, и теснило в груди.
«Погода, погода! – думал Сергей Иванович. – Это всё от погоды!»
Тем более что именно это ему говорила жена Катя, когда он жаловался на ломоту и боль во всем теле. «Это ничего, это погода такая тяжелая!»
Да, наверное. Однако двадцать, десять, да что десять – всего пять лет назад никакая погода на него не влияла, и он посмеивался над своими старшими друзьями, которые кряхтели и стонали, что-де погода такая – так бы весь день на диване провалялся. А он, что в дождь, что в туман, что в жару – бодрячком бежал по своим делам.
Так что, видать, не погода, а возраст.
Впрочем, кое у кого из товарищей еще были живы отцы. Да, отцы! Бодрые сухощавые старики, смуглые, жилистые и зеркально лысые, они бегали на лыжах, играли в теннис, а один такой дед даже курил трубку, во всю грудь затягиваясь синим дымом с настырным запахом каких-то аптечных цветов. А у Сергея Ивановича от этого дыма кружилась голова и болело сердце.
Видно, каждому здоровье и долголетие дается от Бога. Ну или там от природы, от наследственности – неважно. Важно, что дается однажды и навсегда. Жребий.
Поэтому Сергей Иванович решил позаботиться о Кате.
Она и так была законной наследницей всего, что Сергей Иванович нажил и накопил, но у него были еще дети. Две дочери, уже вполне зрелые дамочки, с которыми он был в невылазной ссоре уже очень давно, а особенно после того, как женился на Кате. Тем более что она была точная ровесница младшей. Но это, в сущности, без разницы, потому что у него были дочери-погодки. Жена, царствие небесное, решила, наверное, сразу отделаться от этой странной обязанности – родить непременно двоих детей.
Дочери были прекрасно устроены в этой жизни, они были, если уж совсем грубо выражаться, гораздо богаче Сергея Ивановича. По мужьям, разумеется, но это неважно.
Важно другое. Они ненавидели Катю и Сергея Ивановича тоже. Он был убежден, что дочери непременно подадут на наследство, и не просто на свою долю – это было бы по одной шестой на каждую, оно бы и ладно.
Но они вполне могут начать унизительную процедуру «изъятия из наследственной массы всех вещей, которые не были нажиты в браке» Сергеем Ивановичем и Катей, а достались Сергею Ивановичу от бывшей жены, то есть от их матери. Например, несколько предметов старинной дорогой мебели – два секретера, шкафчик «Буль», горка позапрошлого века, письменный стол из дерева «птичий глаз». Это и правда было от родителей прежней жены. Брильянтовый гарнитур, который родители прежней жены подарили ей на свадьбу – серьги, кольцо и колье. Еще какие-то побрякушки. Наверное, треть книг в библиотеке, причем самые дорогие, двадцатых-тридцатых годов, почти полный подбор знаменитого издательства «Academia», и еще много всего. Дача, наконец! Дача тоже досталась Сергею Ивановичу от жены, по ее завещанию, целиком. Потому что она тоже терпеть не могла своих дочерей. За лихость, наглость, напор и пронырливость.
Так что вот.
Сергей Иванович не знал, насколько такая эскапада может быть успешной, и даже позвонил знакомому адвокату. Тот сказал, что процедура сложная, выиграть дочерям вряд ли удастся, но… Но хохотнул и напомнил старый анекдот, как бабка откормила борова, он вырос такой здоровый, что она сама не смогла его заколоть. Наняла двух мужиков, дала им по стакану водки, топор, нож, и погнала в сарай убивать этого громадного порося. Через час они возвращаются. «Ну что, хлопчики? Убили?» «Нет, бабка! Убить не убили, но уж зато таких пиздюлей ввалили!» То есть отбить они ничего не отобьют, но до инфаркта довести могут. Ну или нервы помотают.
Так что Сергей Иванович занялся завещанием.
Но сначала ввел Катю в курс дела.
Сказал, что чувствует себя все хуже и хуже, и вот, пора уже, как говорится, приводить свои дела в порядок. Она его обнимала и говорила, чтоб он не дурил и зря ее не расстраивал. Он возражал, объяснял ситуацию со здоровьем и со своими дочками от прежнего брака.
Он подробно показывал ей все бумаги – на квартиру и на дачу. А также банковские выписки, текущие счета и депозиты. На даче познакомил ее с членами правления кооператива, с бухгалтером, комендантом и главным водопроводчиком – потому что до этого он занимался всеми дачными делами только сам.
Потом он достал из потайного места и преподнес ей тот брильянтовый гарнитур – Катя прямо ахнула, она в первый раз увидела. Попросил примерить, полюбовался ею, все-таки сдержал вздох – уж больно Катя не была похожа на его прежнюю жену! – и написал на бумажке нечто вроде дарственной – в простой письменной форме, адвокат сказал, что так тоже можно, поскольку брильянты – это не недвижимость, и не требуют регистрации в госорганах. Ну вот и отлично. Написал дарственную и велел ей внизу приписать: «Я, такая-то, принимаю с благодарностью»; число и подпись. Показывал ей книги, объяснял, какие они ценные. Мебель тоже. «Это все будет твое, только твое! – он поднимал палец. – И ничьё, ничьё больше! Поняла?». Катя кивала, целовала его.
Все это заняло две недели.
Потом он сходил к нотариусу, составил завещание.
Вернувшись домой, он собрал все документы в одну папку, она была ярко-синего цвета. Похлопал по ней рукой. Помотал головой. Посмотрел в окно. Облака улетели. Небо было тоже синее, как эта папка; открыл балконную дверь: солнечно, но не жарко. В голове было ясно, в груди легко, в руках и ногах свободно, как десять лет назад, когда он впервые увидел Катю.
***
Она тогда шла по двору, вот по этому самому, и он увидел с балкона третьего этажа, как она восхитительно прекрасна. Как ее задержать, что делать? Он сделал вид, что уронил айфон – то есть на самом деле бросил его с балкона и заорал: «Девушка! Девушка! Я айфон уронил! Постерегите, умоляю! Я сейчас!».

Ах, как это было легко и хорошо!
***
Сергей Иванович закрыл балкон и позвал Катю.Показал ей папку. Раскрыл ее. Дал ей прочитать завещание. Быстро перелистал все остальные бумаги. Отдал ей папку и сказал:
- Спрячь. Ну и… Ну и сама понимаешь. Как только, так сразу.
- Спасибо, - серьезно сказала она. – Да. Все будет, как ты велел.
Поцеловала его. Взяла папку и понесла в спальню.
- Но полагаю, это будет очень нескоро! – сказал он ей вслед.
Она остановилась.
- А вообще все это чепуха, – сказал Сергей Иванович.
Она обернулась.
- Просто плохая погода! – засмеялся он.
- Это что, шутка была? – спросила она. У нее дрожали губы.
- А? – не понял Сергей Иванович.
- Ты надо мной шутил! – закричала она и заплакала.
***
Не стану рассказывать, что там было дальше…

Драгунский

правду! ничего, кроме правды!

КАСТИНГ

- Переоденьтесь, - сказала режиссер Надежда Петровна молодой актрисе.
Показала на стол, где были разложены ношеная суконная юбка, засаленная байковая кофта, шерстяная фуфайка с катышками, большие сизые трусы, нитяные чулки и пояс с резинками. Под столом стояли ботинки на шнурках.
- В смысле прямо здесь? – спросила актриса.
- Прямо здесь в смысле тут.
- А зачем трусы и майку? – возразила актриса. Она была красивая, очень худая и стройная, с большими темными глазами и красиво подрезанными волосами, длинными, ниже лопаток. - Может быть, хватит юбки и кофточки? Ну и чулки я натяну, если вы настаиваете.
- Послушайте… как вас зовут? Вы сниматься в нашем кино хотите?
- Хочу. Аня меня зовут. Хорошо. Я переоденусь. Да, конечно. Пожалуйста.
- Господи! Боже ты мой! – вдруг закричала Надежда Петровна. – А ну повернись, девочка, ко мне передом! Что это?
- Где? – испугалась Аня. Она стояла перед Надеждой Петровной совсем голая, прижимая к груди только что снятый топик.
- В Караганде! Зачем лобок побрила?
- Я, извините, всегда…
- Тьфу! – сказала Надежда Петровна. – Одевайся.
Она вышла в коридор.

Там на длинной скамейке сидели еще пять юных актрис.
- Девушки, - обратилась к ним Надежда Петровна. – Поднимите руки, у кого лобки небритые. А? Что? Ну хоть одна волосатая есть? Господи… Валерка! – крикнула она вглубь коридора. – Выдай девушкам по тысяче рублей и проводи.
- Предупреждать надо! – обиженно сказала одна из кандидаток. – Я бы, например, могла заранее подготовиться.
- Брось! – отмахнулась Надежда Петровна. – Мы объявление давали две недели назад. За две недели все равно бы ничего не отросло. До свидания, мои дорогие. Извините. Валерка! Ты где?
Пришел Валерка, поставил портфель на скамью, достал бумагу, ручку и перетянутую резинкой пачку наличности.
- Подходите расписываться, - сказал он.
Надежда Петровна вернулась в комнату кастинга.
Аня все так же стояла, прикрывшись топиком. Наверное, она слышала разговор в коридоре, и надеялась, что ее возьмут на роль.
- Я же сказала, одевайся! – раздраженно буркнула Надежда Петровна. – Чего застыла?
- А давайте подождем? – Аня заглянула ей в глаза. – Я ведь вам по всему подхожу… Вы же сами сказали…
- Что подождем? Пока шерсть вырастет? Два месяца? Или даже три?
- Да! – сказала Аня.
- Дай подумать… Ты, кстати, не так уж и подходишь. Двигаешься так, что сразу видно, какое у тебя гладкое и удобное белье. Поэтому я тебе велела переодеться. Но это ладно. Хуже другое. Глаза у тебя сытые. Спокойные такие. И худая ты не от голода, а от диеты и фитнеса. Но где другую взять? Послушай, Нюра… Ничего, что я так?
- Да, конечно, пожалуйста!
- А я буду тетя Надя. Значит, сниматься у меня хочешь?
- Очень.
- Значит, так. Одевайся вот в это во всё. Мы, как ты знаешь, будем снимать кино про войну и блокаду. Ты можешь прочитать про это сто книг, слезами облиться, но все равно не сыграешь. Глаза спокойные потому что. Сытые, я сказала.
- Нет, сыграю! – возмутилась Аня. – Я училась у Васильева!
- Изобразишь, да. А мне этого не надо. Мне нужна реальность. Поэтому вот так. Родители есть? Муж?
- Родители в Самаре. Мужа нет. Есть, ну, мой друг…
- Это хорошо. Значит, так. Будешь жить в отдельном домике, тут недалеко. Три месяца будешь жить. Одна комната и кухня. Воды горячей нет. Холодная вода в колодце. Сортир на улице. Газа нет, печка. Но дров мало. Так что в доме холодно. Телевизора нет. Телефона нет. Айфона тоже нет. Все новости я буду тебе сама приносить в виде газеты «Ленинградская правда». Тогда у тебя будут глаза, и выражение лица, и голос – вот так, как мне надо.
- Простите, - сказала Аня, нахмурившись. – Мне все понятно. Кроме одного. Зачем чтобы там были обязательно волосы?
- Чтоб у тебя там свербело и чесалось! – заорала Надежда Петровна. – И под мышками тоже! Без горячей воды! Вот когда ты это почувствуешь – тогда сможешь сыграть. Тогда ты будешь правильно ходить, сидеть и говорить! Даже после эпиляции и в стрингах. Поняла?
- Поняла, - сказала Аня. – Я все поняла, тетя Надя.
- И самое главное, - завершила Надежда Петровна. – Насчет работы и жратвы. Ты будешь библиотекарь. Там куча книг. Будешь писать каталожные карточки. Получать за это будешь триста граммов хлеба в день. Иногда пару картошек. Ну, сахару кусочек. Если я раздобуду. Все? Договорились? Не слышу? Ты согласна? Или забоялась?
- Да! – крикнула Аня. – А я тогда правда хорошо сыграю?
- Ты будешь самая лучшая актриса на свете, - серьезно сказала Надежда Петровна. - Всех времен, а также всех народов. Давай, звони родителям и кавалеру. Наври про срочный вылет на съемки в Чили, к примеру. При мне. И отдашь мне мобильник.
- А можно мне заехать домой?
- Чего? У тебя же родители в Самаре!
- Ну, в смысле в квартиру, мы ее снимаем вместе с моим молодым человеком… Можно, тетя Надя?
- Нельзя. Давай, одевайся, едем.
Драгунский

воспоминание

БЕЛОРУССКИЙ ВОКЗАЛ

Однажды в меня влюбилась красивая женщина.
С первого взгляда.
А я её обманул.
Дело было в 1988 году примерно. Она торговала в молочном магазине. Была такая «стекляшка» (то ли магазинчик, то ли павильончик) на задах дома номер 64 по улице Горького. Последний дом перед Тверской заставой, то есть площадью Белорусского вокзала. Сейчас номер у этого дома другой, потому что улицу Горького не только переименовали, но и разделили на две части, а сзади давно нет никакой «стекляшки», а стоят новые дома.
В этот магазинчик я почему-то зашел за сыром. Сыра, конечно, не было. Был творог в белых пластиковых колбасках, по 55 копеек, и еще какие-то молочные продукты. Я стоял и рассматривал прилавок, и то, что за прилавком, хотя там не было ничего, кроме стеклянной таблички с изречением Сервантеса про вежливость. Тогда это висело во многих торговых точках. Я не уходил, потому что нутром чуял – сыр есть. Есть здесь сыр! Я просто ждал, пока все уйдут, и я останусь с продавщицей наедине.
Она была красивая, чуть полноватая натуральная блондинка, в тонких золотых очках с минусовыми стеклами. На руках много золотых колец: на правой одно ажурное, другое с лиловым камешком, третье как бы мужское, с плоской печаткой, а на левой руке с красным камешком, и тонкое с брильянтиком рядом с толстым обручальным – но, граждане, на левой руке. Ей было не больше сорока, а мне – тридцать семь.
Когда, запихнув свои покупки в кошелки, ушла последняя тетка, я прошелся по пустому павильону, покосился в широкое окно на зеленые башенки и петушки Белорусского вокзала, потом подошел к прилавку и, заглянув в двоящиеся из-за сильных очков глаза продавщицы, спросил вполголоса:
«Сыр есть?»
«Приезжий, что ли?» - почему-то спросила она в ответ.
«Ну! - сказал я. - У нас там, - и я повел плечом в сторону вокзала, - сыр уж забыли, как он вообще на вкус».
«В Белоруссии-то?» - усомнилась она.
«Все в Москву гонят», - сказал я.
«Жизнь! – вздохнула она. – А как вообще-то жизнь?»
«В смысле?» - не понял я.
«Ну так, - вдруг засмущалась она. – Я просто так, вообще спросила. Не хочешь, не говори. Женатый?»
«Как видишь, – вздохнул я и показал кольцо на правой руке. – Разная жизнь, сама понимаешь…» - я тоже перешел на «ты».
«Это бывает! Это у всех так! - засмеялась она и полушепотом спросила: - “Российский” будешь?»
«А то!» - сказал я.

«Сколько возьмешь? Могу восемьсот грамм, не больше».
«Давай!» - обрадовался я.
Она взвесила мне сыр, завернула в серую с древесными прожилками бумагу, положила на прилавок и спросила:
«Надолго приехал, приезжий?»
«А что?», - сказал я, кладя на пластмассовую тарелку два рубля тридцать копеек, без сдачи.
«Ну что, что… - сказала она, смущенно улыбаясь. – А вот, например, что ты сегодня вечером делаешь?»
Я положил сыр в портфель и ответно вздохнул:
«Поезд у меня в семь пятнадцать… В Гродно».
«Ну и езжай, - сказала она, и голос ее дрогнул. – Езжай, угощай свою жену московским сыром!»
«Обиделась? – спросил я. – Возьми назад!»
Я решительно вытащил из портфеля брусок сыра и бросил его на прилавок.
«Раз так, не надо! – сказал я. – Деньги отдать не забудь!»
«Ну что ты, что ты, что ты! – она выскочила из-за прилавка, силком раскрыла мне портфель и запихнула туда сыр. – А ты еще приедешь?»
«Конечно, - сказал я. – Я же в командировки езжу, раз в полгода, а то и чаще».
«Зайдешь?» – спросила она, улыбнувшись.
«Конечно! – сказал я. – Обязательно!»
***
Лет пять я старался не ходить мимо этого места. Но потом все-таки решил зайти к ней. Там был забор, за забором стройка, и всё.
Драгунский

этнография и антропология

ЛОЖЬ


- Кругом сплошная ложь, - говорила мне одна моя знакомая. – Вот я намекаю человеку, что не худо бы… Ну, понятно, в общем. Мы вдвоем оказались на выездной тусовке. Давай, не тяни кота в долгий ящик! А он так прихмурился, вроде тяжкие думы, вздыхает и говорит: «У меня жена, у меня дети…» Врет!
- А может, у него в самом деле жена-дети? – я пожал плечами.
- Ты не понял!!! – закричала моя знакомая. – Я же не собралась его у жены уводить! Я просто так, встретились два взрослых приятных друг другу человека… А он сразу «жена, дети». Семья и обязательства. Это ложь. Он просто не хотел меня оскорбить, и поэтому солгал. Как вежливый человек. Потому что если бы он сказал «прости, но я люблю свою жену» - это было бы страшно оскорбительно. Представляешь, что чувствует женщина, когда ее сравнивают с другой, и говорят, что другая лучше? Что другую любят сильнее? Плевок в рожу! Поэтому он так благопристойно солгал. Жена, дети, сам в положении… Тьфу. Но ведь если бы он сказал «я люблю свою жену» - это ведь тоже наглая ложь!
- Почему? – спросил я.
- Я ее видела пару раз. Фррр! Как ее можно любить? Привык, притерпелся – ну, может быть. Говорят, зэки к зоне привыкают, скучают потом. При чем тут любовь! Да вообще лживое слово. «Я тебя люблю!» Что это значит? В каком смысле ты меня любишь, врунишка? Любовь до гроба, пешком по жизни, в горе и радости? Брехня. Просто трахнуть хочешь один раз? Ну-ну. Тогда так и говори. Но! Но, может, это ты не меня трахнуть хочешь, а кого-то вместо меня воображаешь? Свою бывшую, которая кинула? Или какую-то недостижимую, которая всё равно не даст? Подло. Правду говори! Или просто гормон играет, тебе все равно, в кого? Гадость. А если скажет: «Извини, я тебя не люблю» - в смысле «не хочу» - это ведь тоже вранье, это он специально, чтобы оскорбить. Как может здоровый мужик в соку не хотеть привлекательную молодую женщину? Это он нарочно, чтоб унизить!
- Погоди, - сказал я. – Вернемся в самое начало. Вот ты намекнула мужчине, у которого «семья-дети», что не худо бы… А он бы сказал: «моя дорогая, всё, подаю на развод, мы поженимся». Тогда нормально?
- Тоже вранье. Через пару недель скажет: «ты знаешь, я всё взвесил. Нет, не могу. У жены больная мама, сыну в институт поступать. Ты умная, ты все поймешь. Ты сильная, ты справишься». Это если я буду очень громко рыдать. В общем, одна сплошная ложь.
- Ну прямо уж…
- Вот прямо! Что не скажут люди, обязательно солгут.
- Как же тогда жить? – удивился я. – Что говорить?
- Ничего не говорить! – закричала она. – Надо, чтоб всё выходило само.
- А как это само, если совсем молча?
- Пока не знаю, - сказала она.
Драгунский

а вот еще был случай

МЕЛОДРАМА

Была суббота. Жена пошла к подруге. Дочь уехала в Питер. Зазвонил мобильник. Незнакомый номер.
Артур Иванович чуть-чуть поколебался, но все-таки ответил.
Звонкий и строгий женский голос:
- Инспектор Маликова. Ваш сын совершил ДТП на чужой машине. Есть пострадавший. Приезжайте, будем разбираться! – и сразу же тише и мягче: – Пострадавший требует компенсацию. С парнем мы тоже всё оформим как надо.
У Артура Ивановича была только дочь, студентка третьего курса, и она полчаса назад звонила. Сидит с приятелями в грузинском ресторане «Мамалыга», прямо за Казанским собором. А сына никакого не было. Типичная разводка. Ему уже так звонили, да всем так звонили! «Папа, я в милиции», «папа, меня побили». И конечно, смс: «мама, срочно кинь на этот номер пятьсот рублей, а мне не звони, я завтра все объясню». Поэтому Артур Иванович в уме засмеялся, а вслух сказал суровым простецким голосом:
- Товарищ инспектор! Действуйте по всей строгости закона. А главное, пропишите ему люлей. Покрепче.
- Что-что? – переспросил женский голос.
- Нет у меня никакого сына! Аферисты! – захохотал Артур Иванович.
- Нет, есть! – вдруг раздался отчаянный голос, как будто этот парень выхватил телефонную трубку из чужих рук, из рук этой злобной тетки, и закричал: - Нет, есть! Я твой сын! Ты просто не знаешь! Ты матери сделал ребенка, то есть меня, и бросил ее! Марину Аникееву помнишь? С вечернего отделения? Помнишь? Нет, ты скажи – помнишь?

Артур Иванович помнил Марину Аникееву.
У него было много любви на факультете, несколько длинных романов, а также несколько кратких, но выразительных, а мелкого одно- двухразового секса вообще не сосчитать, «это даже в донжуанский список включать стыдно!» - шутил он, обсуждая девчонок с приятелями, такими же ходоками по дискотекам и общагам. Но Марину Аникееву он помнил. Хорошая была девочка, ласковая. Он ее пару раз приводил к себе, а потом к ней приехал, когда ее мамы-папы дома не было. Отличная девочка, в глаза глядела и говорила разные слова, но такая тоска его взяла, когда он зашел к ней в квартиру, в это мещанское жилище с машинными коврами по стенам и люстрами из пластмассового хрусталя, со стенкой, где в серванте недопитая бутылка коньяка, серебряные стопочки, фарфоровая куколка и тут же собрание сочинений Джека Лондона, и вся прочая наивная бедняцкая роскошь – и он увидел себя в этой обстановке, и чуть не застонал, потому что у него дома всё было точно так же. А он мечтал вырваться, сам не зная куда – но отсюда, от ковриков и люстрочек! Поэтому он с трудом сделал всё, что надо было, а потом лежал, закрыв глаза, чтоб не видеть влюбленное личико Марины Аникеевой на фоне серванта и ковра, и отказался остаться ночевать. Соврал, что отец заболел, гипертония, и мать волнуется одна. Марина Аникеева знала, что он врет, потому что три дня назад, когда они у него были, его родители только что уехали отдыхать на две недели. Но ничего не сказала. Он больше ей не звонил, а потом она вообще куда-то делась.

- Ну, допустим, помню, - сказал Артур Иванович. – Как тебя зовут?
- Артур, - сказал парень. – В честь тебя.
- Интересно, - сказал Артур Иванович и поверил ему окончательно.
- Прости, - сказал парень. – Мне просто некуда кидаться. Меня могут посадить. Угон плюс авария плюс ушиб я этого деда. Несильно, но синяк здоровый, во все плечо.
- Нет бы отца с Первомаем поздравить, - съехидничал Артур Иванович. – А то прямо так сразу…
- Тебе будет хорошо, если твой сын сядет? И мать твоего сына останется одна?
- Сколько надо? - спросил Артур Иванович.
- Двести тысяч.
- Куда привезти?
- Спасибо! Спасибо! Сейчас…
Он передал трубку этой тетке, инспектор Маликова или как ее там. Она объяснила. Через два часа, то есть в шестнадцать ноль-ноль. Плюс минус пятнадцать минут. Улица академика Драбкина, восемь. Там такой вроде сквер. Если стать лицом к красному дому с белыми балконами – то крайняя левая скамейка.

У Артура Ивановича дома лежало тысяч шестьдесят. Оделся, поехал в банк, снял с двух карточек. Попросил у кассирши резинку, перетянул не такую уж толстую пачку, засунул в боковой карман. Почему-то вспомнил, что наркобарон Пабло Эскобар на такие резинки тратил две с половиной тысячи долларов в месяц, с ума сойти. Потом подумал, что деньги у него выхватят и стукнут кастетом по башке. Но он встретил эту мысль равнодушно, пожал плечами и стал вспоминать Марину Аникееву. Ее руки, локти, родинки и запах. В каком это году было? Ага… Значит, сыну двадцать четыре. А ей?
Вот и улица академика Драбкина. Интересно, по какой он был части? Сквер. Скамейка. Мимо шли люди, и Артур Иванович успокоился насчет кастетом по башке. Главное, никуда не идти. Пусть эта милиционерша сама приведет парня. Деньги, рукопожатие, «звони, если что». Поглядеть на него. Спросить бы про Марину. Ну, это как разговор пойдет.

Четыре, семь минут пятого. Он почти не опоздал. Никого не было. Какой-то мужик сидел через скамейку от него. Прошло еще десять минут. Еще пять. Артур Иванович заерзал, оглянулся – вдруг стало страшно, что схватят сзади. Мужик, сидевший поодаль, встал и подошел к Артуру Ивановичу. Это был скорее парень, чем мужик, просто очень здоровый и крепкий. Хорошо одет. Красиво подстрижен, с узкой ленточкой трехдневной щетины вместо бороды. Приятный одеколон. Классные туфли.
- Артур Иванович?
- Да, я, – он встал.
- Инспектор Маликова просила передать, что у нее срочный выезд. Я вместо неё.
- Нет уж, извините! – встревожился Артур Иванович. – Мы так не договаривались! Откуда я знаю, кто вы?
- Не переживай, - сказал парень. – Это я. Артур меня зовут. Смешное имя, правда? Прости. Я пошутил. Деньги не нужны. Я просто хотел тебя увидеть.
- А нельзя было проще?! – возмутился Артур Иванович. – Вот чтоб без этих фокусов?! Без пугалок и просилок?!
- Прости, но… Но я хотел тебя проверить. Ты оказался, в общем, хороший человек. Добрый. Мне это очень важно знать. Я старался следить за тобой. Вот, твой телефон раздобыл. Мы с мамой тебя любили все время.
- Да, да, - сказал Артур Иванович. – Я тоже, в сущности… Ладно, ладно. А кто эта инспектор Маликова? В смысле, чей голос?
- Соня, - сказал парень. – Моя девушка. Вот, привезла меня.
Он показал кивком головы. Неподалеку стоял «Мерседес».
- Кто там рядом сидит? – спросил Артур Иванович, вглядевшись.
- Мама.
- Можно на нее посмотреть?
- Нельзя, - сказал парень.
Повернулся, побежал к машине, уселся на заднее сиденье, и машина уехала.

Драгунский

судебная психиатрия и психология

НИКОГДА ВСЕГДА

Я никогда не мучил животных.
Я никогда не выпивал больше 200 граммов водки (или больше 1 бутылки сухого вина или больше 5 бутылок пива) за один вечер.
Я никогда не выкуривал больше 15 сигарет в сутки.
Я никогда не принимал наркотические и психотропные средства.
Я никогда не испытывал неприязни к своему отцу.
Я никогда не удовлетворял половое влечение необычным способом.
Я никогда не рассматривал свой кал в унитазе.
Я никогда не обращался к врачу с жалобами на сильную головную боль, плохое настроение или постоянную усталость.
Я никогда не считал ступеньки на лестницах.

Я всегда учился на «хорошо».
Я всегда работал добросовестно и прилежно.
Я всегда знал, что существует Бог (или некая Высшая Сила).
Я всегда делал утреннюю зарядку, а потом принимал душ и растирался махровым полотенцем.
Я всегда ходил с ребенком гулять по воскресеньям.
Я всегда целовал жену после полового акта и говорил ей «я тебя люблю».
Я всегда уважал своих родителей, и родителей жены, и вообще старших, и начальство на работе, и руководство страны.
Я всегда подавал нищим старикам или инвалидам.
Я всегда тщательно запирал дверь, даже если выходил буквально на минуту.

Но вот почему, почему, почему поздним вечером 31 декабря, когда я стоял один на автобусной остановке, ехать к теще и тестю на Новый год – жена была уже там, она еще утром уехала помогать готовить – почему, когда к остановке подъехала машина такси, и высунулась девушка, и спросила, где тут ресторан «Вермильон», вы не скажете, как тут по улице номера идут, дом сто семнадцать – это вперед, или мы уже проскочили? – почему я ее вытащил наружу и убил головой о бордюр тротуара?
Не знаю.
Драгунский

фундаментальные соотношения

ДУША И ТЕЛО И ЕЩЕ ЧТО-ТО

Она красивая, умная и добрая.
Это очень редко бывает.

Чаще бывает так:
Если красивая и умная – значит, злая;
Если красивая и добрая – значит, глупая;
Если умная и добрая – то некрасивая.

А еще чаще бывает вот как:
Красивая – но зато злая и глупая;
Умная – но зато некрасивая и злая;
Добрая – зато глупая и некрасивая.

Одно приятно:
Злая, глупая и некрасивая – это тоже редкость.
Ну, или я просто не встречал.

Драгунский

не вари козленка в молоке матери его

БЛИЗНЕЦЫ

Сапожников с юных лет хотел, чтоб у него были дети. Сыновья. Здоровые, крепкие, смелые мальчишки. Чтоб умели лазать по деревьям, удить рыбу, разводить костер. Бегать, плавать и драться. Мастерить, орудовать молотком и рубанком, как настоящие мужчины. И чтобы обязательно двое.
Другие мечтали о карьере, о больших деньгах, машинах и мотоциклах, о красивых девушках, а он – о сыновьях.
Сапожников специально искал невесту, чтоб рожала ему здоровых детей. Чтоб была моложе него лет на восемь. Свежая, светловолосая и очень здоровая. Ну и конечно, девушка.

Сапожников нашел себе такую: небольшого роста, с крепкими ногами. Беленькую, добрую до безответности. Только школу закончила. А он к тому времени уже работал и хорошо получал.
Через год она родила близнецов, мальчишек. Сапожников был счастлив. Он продал квартиру и купил большой дом в деревне. С козой и старушкой, которая жила там, бабушка бывшего хозяина. Старушка была нужна, чтобы доить козу. Потому что детям очень полезно козье молоко, и вообще жизнь на свежем воздухе.
Жена, конечно, поплакала сначала, потому что не хотела уезжать из города. Но Сапожников постучал пальцем по столу и сказал: «Вот так!»
Близнецы пили козье молоко, ели овощи со своего огорода и закалялись, бегая босиком по траве. Сапожников нарадоваться не мог: крепкие лобастые мальчишки, румяные, упрямые, с твердыми пятками и синими глазами.
Он каждый день ездил в город на работу. Уезжал рано, приезжал поздно – близнецы спали. А по субботам и воскресеньям навещал своих родителей. Правда, во время отпуска он учил близнецов забивать гвозди и копать огород. Но они все время убегали с соседскими ребятами – то в лес, то на речку.

Однажды он поздно вечером вернулся домой из города и увидел, что у жены из-под платка выпала седая прядь. Она запихнула ее обратно. У нее были жилистые коричневые руки.
- Ты это что? – спросил Сапожников, хлопая глазами. – Постарела?
- Ничего, - сказала она и заплакала.
- Тогда чего сырость развела?
- Вася грозится Ваню убить, - сказала она. – Потому что Вася иудей строгой веры, а Ваня теперь у нас гей.
- Какие еще Вася и Ваня?! – закричал Сапожников.
- Близнецы, - сказала она. – А я завтра уезжаю в Париж, мне одноклассник предложение сделал, он теперь француз и яхтами торгует. Ну вас всех!

Сапожников вышел на крыльцо. Сбоку в хлеву возилась старушка.
- Молочка козьего? – спросила она.
- Налей баночку, - вздохнул он.
Было густо и полезно. И воздух свежий, это главное.
Дети вырастают, конечно. А бабы – пойди их пойми.

Liberte

рассказывал мой покойный однокурсник Володя О.

HAUTE COUTURE

Рассказывал знаменитый московский портной:
В конце марта пятьдесят третьего года мне позвонили оттуда. И говорят:
- Вы знаете, Климент Ефремович Ворошилов избран Председателем Президиума Верховного Совета.
Я говорю:
- Очень приятно, но какое это имеет ко мне прямое отношение?
Они говорят:
- Ему-таки надо пошить приличный костюм. Материальчик есть, настоящий инглиш. Приклад хороший: подкладка шелк, бортовка с конским волосом, пуговицы импортные. Портного нет. Вы-таки согласны?
А что я мог сказать? Что нет, не согласен? Я говорю:
- Я-таки согласен.
Сажают меня в машину. Машина едет, въезжает в Спасские ворота, меня ведут, приводят в комнату, показывают материал и клиента. Материал настоящий инглиш. Клиент тоже вполне.
- Здравствуйте, Климент Ефремович. Снимайте пиджачок, будем обмеряться.
Обмеряю, записываю на бумажке. Он говорит:
- А когда примерка?
Я говорю:
- Климент Ефремович, я знаю, что у вас сплошные срочные государственные дела. Поэтому я-таки сошью вам костюмчик без примерки.
Он говорит:
- А получится?
Я говорю:
- Не бойтесь! Вы-таки будете иметь приличный вид. А нет, вы меня расстреляете.
Он смеется.

Через две недели мне звонок. Звонят оттуда.
- Ну, как там костюмчик?
- Уже три дня готов.
- Что же вы молчите?! - говорят.
- А знаю, куда вам звонить? - отвечаю.
Сажают меня в машину. Машина едет, въезжает в Спасские ворота, меня ведут, приводят в комнату. Там Климент Ефремович. Достаю костюм. Он примеряет. Сидит, как на артисте! Он улыбается. Благодарит. Жмет руку. И говорит:
- А сколько я вам должен за работу?
Я говорю:
- Вы мне ничего не должны. Я просто очень рад, что Председатель Президиума Верховного Совета будет-таки иметь приличный вид! Всё, всё, до свиданья!
Меня ведут, сажают в машину, тут подбегает военный, дает конверт: от Климента Ефремовича.
Сажусь в машину, открываю конверт. Три тысячи рублей.
Ай! Председатель Президиума Верховного Совета мог-таки дать больше!