Category: искусство

Драгунский

Денис Драгунский. Как они нас любят!

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

Драгунский

Рассказ Власа Дорошевича (в моем сокращении)

ПИСАТЕЛЬНИЦА. ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ РЕДАКТОРА

- Вас желает видеть госпожа Маурина.
- Ах, черт возьми! Маурина!
Я поправил перед зеркалом галстук, прическу и вышел, вернее - вылетел в приемную.
- Ради бога, простите, что я вас заставил...
Передо мной стояла пожилая женщина, низенькая, толстая, бедно одетая.
Я смешался:
- Виноват, вы, вероятно, матушка Анны Николаевны?
Она улыбнулась грустной улыбкой.
- Нет, я сама и есть Анна Николаевна Маурина. Автор помещенных у вас рассказов.
- Но позвольте! Как же так? Я знаю Анну Николаевну!
- Та? Красивая брюнетка? Она никогда не была Анной Николаевной. Не сердитесь. Рассказы писала я. Не только для гонорара. Мне казалось, что у меня есть что сказать. Я написала три рассказа и отнесла в три редакции. Может быть, это были недурные рассказы, может быть, плохие. Они не были прочитаны. Один из рассказов был у вас. Я приходила несколько раз, мне говорили, что вы заняты. "Через неделю"! Наконец ваш секретарь передал мне рассказ с пометкой "нет". Простите меня, но вы его не читали!
- Сударыня, этого не может быть!
- Этот рассказ был потом напечатан у вас же! - ответила она. - Мне в голову пришла мысль. Рядом со мной жила девушка, гувернантка без места, очень красивая. Она сидела без средств, и я предложила ей комбинацию. Я буду писать, а она - носить мои рассказы, называясь моим именем. Портрет автора при сочинениях всегда интересует. Особенно, когда такой портрет! Роскошные черные волосы, глаза, фигура, от которых пышет молодостью и жизнью. Когда она отнесла рассказы по редакциям, все рассказы были прочитаны в три дня и приняты в печать. Это так естественно! Молодая, очень красивая женщина пишет. Интересно знать, что думает такая красивая головка! Сначала рассказы бывали не совсем удачны, и некоторые господа редакторы были так добры, что сами их переделывали. И с какой любовью! Вычеркивали, но как осторожно, с каким сожаленьем: "Мне самому жаль, но это немножко длинно, дитя мое". Она мне рассказывала все подробности своих визитов. Редакторы удивлялись: "Вы такая молоденькая, и откуда вы все это знаете?" Простите меня, ради бога! Это ваши слова. Но и другие говорили то же самое. Изумлялись ее талантливости: "Откуда у вас такие мысли?" Всякая мысль получает особую прелесть, если она родилась в хорошенькой головке! Наши дела шли великолепно. Мы зарабатывали рублей двести в месяц. Сто я отдавала ей, сто брала себе. И все шло отлично. Как вдруг... На прошлой неделе она поступила в кафешантан.
- В кафешантан?
- Да! Там ей показалось веселее, и предложили больше денег. Я умоляла ее не бросать литературы. Ведь мы были накануне славы. Еще полгода - мы стали бы зарабатывать 500-600 рублей в месяц. У меня почти готов роман. У нее бы его приняли. Я умоляла ее не губить моей литературной карьеры. Она ушла: "Там веселее!" Что мне оставалось делать! Но я надеялась, что мои труды, одобренные, печатавшиеся, дают уж мне право выступить с открытым забралом. Не гневайтесь же на меня за маленькое разочарование.
- Я, право, не знаю. Все это так странно. Такая нелитературность приема!
- Не говорите мне! Не говорите! Я уж слышала это! В одной уж редакции меня почти выгнали. "Расчет на какие-то посторонние соображения! Это не принято в литературе!" И вот я пришла к вам. Вы всегда так хорошо относились к… к моим рассказам. Вы их так хвалили. Не откажите прочитать вот эту вещицу. Я зайду через неделю.
- Помилуйте, зачем же через неделю? Через три дня рассказ будет прочитан!
- Может быть, лучше через...
- Сударыня, повторяю вам: через три дня!
Затем... Я уж не помню, что именно случилось. Но что-то было. Осложнения на Дальнем Востоке, затем неурожай во внутренних губерниях - вообще события, на которые публицисту нельзя не откликнуться. Словом, был страшным образом занят. Масса обязанностей. Отсутствие времени. При спешной, лихорадочной газетной работе. Потом рассказ, вероятно, куда-то затерялся. Я не мог его найти.
Недавно я встретил в одном новом журнале под рассказом подпись Мауриной.
Вечером я встретился с редактором.
- Кстати, а у вас Маурина пишет?
- А вы ее знаете? Правда, прелестный ребенок?
- Да?
- И премило пишет, премило. Конечно, немножечко по-дамски. Длинноты там, отступления. Приходится править, перерабатывать. Но для такого талантливого ребенка не жаль. У нас в редакции ее все любят. Прямо - войдет, словно луч солнца заиграет. Прелестная такая. Детское личико. Чудная блондинка.
- Ах, она блондинка?
- Блондинка. А что?
- Так... Ничего...

Драгунский

о художественности

ПОТЯНУЛИСЬ ПЕРЕЛЕСКИ.

Мне иногда пишут: неплохие у вас рассказы, интересные, но вот жаль, что они совсем не художественные. И язык бедноват.
Я знаю, какой вам надо художественности! Вот такой:

«Она почувствовала, что в ее душе что-то оледенело и раскололось. Как первым морозным ноябрьским утром, скованная тонким льдом, вчера еще веселая осенняя лужица хрустит под каблуком. Трещины разбегаются мутной звездочкой, а там, внизу, бессильно мечется черный пузырёк не успевшей замерзнуть воды, но он уже приговорен превратиться в твердый седой лед».

Ну или так:

«Поезд тронулся, в окне замелькали кирпичные стены фабрик, гаражи, пятиэтажки, пригородные домишки с дымом из труб, палисадниками и бельем, хлопающим на веревках, а потом потянулись бесконечные холмы и перелески. Проводница, пышная травленая блондинка, принесла чай в подстаканниках с позвякивающими ложечками».

Хорошо бы еще добавить ивняка и краснотала. Синих мартовских теней. Жухлых листьев. Запаха мокрого брезента. И пару-другую жестких небритых щёк. По которым сползает скупая мужская слеза. Потому что скупо слезящийся герой смотрит на угловатого вихрастого подростка, который с недетской серьезностью жует черствую краюху серого хлеба.

Тьфу! Никогда.
Драгунский

based on a true story

ТЕАТРАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ

В одном театре один режиссер решил создать спектакль, которого дотоле не бывало – спектакль необычайной жизненности.
Спектакль был о людях, которые живут в глухой провинции, на окраине бедного городка, да еще и в бараке. Но это были не просто обыватели, а ссыльнопоселенцы, люди тяжелой и несправедливой судьбы. Их силой выслали из родных мест и заставили жить вот в этом месте.
Режиссер хотел добиться абсолютной истинности. Чтоб все происходило в реальном времени и в реальном пространстве, не говоря уже о реальных костюмах, включая носки и нижнее белье.
Чтобы создать абсолютно реальное пространство, пришлось закрыть проем сцены четвертой стеной – не условной, как у Станиславского, а самой настоящей. Правда, теперь зрители не видели героев. Но зато они слышали, как герои за стеной – что делают? Да просто живут во всей полноте понятия «жизнь».

Сидя в зале на так называемых «открытых репетициях», зрители тихо восхищались реальностью происходящего за стеной. Тем более что билеты на эти репетиции стоили очень дорого, а режиссер постоянно рассказывал, как он заставляет актеров гнать самогон и жарить картошку, заниматься любовью на железных кроватях за тонкими занавесочками, беременеть и рожать детей.
Зрители очень волновались, слыша сквозь стену сначала хихиканья флирта, потом стоны секса, потом звуки рвоты беременной женщины, потом крики роженицы, потом первый плач ребенка, а потом радостные голоса людей, празднующих крестины ребенка – и вот так целый год, наверное. А то и дольше. Потому что к окончательному показу спектакля надо было хорошо подготовиться.
Но вот день великой премьеры настал.
Зал был полон. Билеты стоили каких-то несусветных денег. Ложи блистали. Партер кипел. На ярусах люди сидели по трое на одном стуле. Студенты лежали в проходах.
Свет погас, и стена между залом и сценой стала медленно раздвигаться.
Было невероятно тихо.

Свет зажегся.
На сцене не было буквально ничего. Несколько голых железных кроватей и пустая картонная коробка. Какой-то человек запихнул в эту коробку эмалированную кастрюлю, предварительно завернув ее в байковое одеяло, взял коробку под мышку и быстро ушел.
Прошло еще минут пять.
На сцене появился режиссер и тихо, но очень слышно сказал:
- Они уехали. Понимаете, господа… Вернее, вам, людям благополучным и сытым, этого не понять. Но вы все же постарайтесь. Сегодня у них кончился срок высылки. Теперь они больше не ссыльнопоселенцы, а свободные граждане. Поэтому они быстро собрались и поехали. По домам, понимаете? На родину, ясно вам?
Он прошелся по сцене и сказал:
- Пожелаем им доброго пути.
Помолчал еще и сказал:
- Ну, всё.
Махнул рукой и скрылся за кулисами.
Гром аплодисментов чуть не обрушил потолок.
А журналисты, театральные обозреватели и критики бегом помчались в свои редакции, чтобы сообщить тем, кто сегодня вечером был в театре – что они видели самый великий спектакль нашей эпохи.
Драгунский

перевод с крито-микенского

ПАРНЫЕ СТРОФЫ

Если вы заболели, обнищали, друзья вас предали, удача отвернулась от вас – надо жить так, как будто все это временно, утешая себя надеждой, что все исправится и вернется.
Если вы заболели, обнищали, друзья вас предали, удача отвернулась от вас – надо жить так, как будто все это навсегда, и не тешить себя надеждой, что все исправится и вернется.

Если вас посетил успех и богатство – надо жить так, как будто все это временно, зная, что успех и богатство улетают быстро и бесследно, и быть расчетливым в тратах.
Если вас посетил успех и богатство – надо жить так, как будто все это навсегда, не думая о будущем, щедро тратя то, что сегодня можно истратить.

Если вас пригласят служить уборщиком трупов в цирке, где рабы убивают друг друга на потеху толпе – соглашайтесь, ибо это дело, угодное богам.
Если вас пригласят служить уборщиком трупов в цирке, где рабы убивают друг друга на потеху толпе – отказывайтесь, ибо это дело, угодное людям.

Уважайте мнение людей, ибо от них многое зависит в вашей жизни.
Презирайте мнение людей, ибо от них ничего не зависит в вашей жизни.

Глядя на солнце, не жмурьте глаза, чтобы рассмотреть, что там делают боги.
Глядя на солнце, жмурьте глаза, ибо боги могут ослепить любопытного.

Рассматривая старинную роспись на стене дворца, помните – все эти люди, которые изображены там, которые пьют, смеются, играют и любят друг друга – они уже умерли и истлели. О боги, какое горе, какая печаль!
Рассматривая старинную роспись на стене дворца, помните – все эти люди, которые изображены там, которые пьют, смеются, играют и любят друг друга – они прожили свою жизнь в радости! О боги, какое счастье!

Все, что потеряно – будет найдено вновь.
Все что найдено – вновь будет потеряно.

Все есть вода, в которой тонет покой и тревога, радость и печаль.
У этой строфы нет пары, поэтому она последняя в этой таблице.
Драгунский

нечаянно

ПАРИЖ, ЛУВР

- Очень пресная была у меня жизнь, - сказал Савельев. – Слишком благопристойная.
- А чего плохого? – пожал плечами Мишин.
- Скучно, - заныл Савельев. – Никого не обижал. Долги отдавал. Родителей уважал. Жену обожал. Детям до сих пор помогаю. А женщины? Никого не завлек и не бросил. Даже не обхарассил! Никакая тетя про меня не скажет, дескать, «ми ту!». Никогда не настаивал, не валил на диван. Да – спасибо. Нет – извините. Совершенно не в чем покаяться. Смотрю людям прямо в глаза. Никакого вот такусенького чувства вины. Тоска!
- Пойди к психоаналитику, - помолчав, сказал Мишин. – Полежи у него на кушетке за сто евро в час, два раза в неделю. Через полгода вспомнишь чего-ни-то. Будешь плакать и рыдать. Оно тебе надо?
- За сто евро в час не надо, - вздохнул Савельев. – Но все равно тоска. Обернешься на прожитую жизнь, а там ничего не было.
- Брось! - Мишин его обнял за плечи, утешая, и ненароком наступил ему на ногу.
- Ойхххх! – зашипел Савельев, потому что в Мишине было килограмм сто двадцать. И вдруг вскрикнул: - Было! Было, братец! Еще как было!
- Что?
- А вот что. А было, что я трахнул Венеру Милосскую.
- А? – спросил Мишин.
- Бэ! А потом кинул ее, как последняя сука. Мне было лет двадцать. Купил рубашку, а рукава длинноваты. Соседка дала адрес портнихи. Недорогая, и все быстро делает. Прихожу. Квартирка маленькая. Открывает. Очень красивая баба лет тридцати. В коротком халате, но под самую шею. Я ей показал, на сколько укоротить. «Положите на стол. И приходите завтра». «А сегодня нельзя? Вот прямо срочно! Мне вечером уезжать». Она говорит: «Ладно. Только выйдите из комнаты в прихожую, сядьте на табуретку и сюда не входите». Ладно, думаю. Сижу, книжку читаю, а там, слышно, швейная машинка стучит. Ну я же любопытный. Заглянул, чуть не офигел: она ногами шьет. Сидит на высоком таком кресле, и вот так. А ноги у нее такие классные, пальцы длинные, сильные… А рук вовсе нет. Обернулась. «Ну, - говорит. - Увидел? Рад? Доволен? Еще минутку. Заберешь и беги отсюда». Я подхожу, глажу ее по ноге, целую ее ногу, и вторую, она запрокидывается в своем кресле, я ее на руки и на кровать… Так сладко было, что я ее за ногу укусил, за большой палец. От страсти, понимаешь? Она заплакала и говорит: «Я же теперь работать не смогу, с таким синяком, больно же!» Я говорю: «Я вместо тебя шить буду, пока пальчик не заживет». Прожил у нее две недели. Шить научился! Даже сейчас по мелочи могу. Летний сарафанчик внучке сострочить…
- А где она сейчас? – спросил Мишин.
- В Париже! В Лувре! – крикнул Савельев, повернулся и убежал.
Драгунский

искусство семейных отношений

ПРОПИТКА И СВЕРКА

Эту историю когда-то давно рассказал мне мой отец.
Есть такая радиодеталь, называется «конденсатор», и в процессе его изготовления есть такой технологический этап, называется «пропитка».
У моего отца был дальний родственник, занимавший серьезный пост в одном из промышленных министерств. Так вот. Примерно раз в месяц он объявлял своей семье – жене, теще и восьмилетней дочери – что он уезжает на пропитку конденсаторов.
Он объяснял, что пропитка конденсаторов – это важнейший и опаснейший процесс. Поэтому он проходит на отдаленном секретном заводе, и непременно в субботу и воскресенье, чтобы на заводе не было рабочих, во избежание жертв в случае возможной аварии. В цехе пропитки остаются только главный инженер, восемь мастеров-пропитчиков, пожарный расчет – и он, представитель головного министерства.
Жена его была концертмейстер-репетитор в театре оперы и балета, а теща – учительница французского на пенсии. А дочь была вовсе дитя. Так что им можно было с серьезным видом излагать эту чушь.
Ему заботливо собирали чемоданчик. Две свежие сорочки, две смены белья, несессер, и даже крепкий чай в термосе.
Ласково и строго попрощавшись с семьей, в пятницу вечером он садился в служебную машину, и шофер его отвозил на вокзал. На вокзале, дождавшись, когда шофер уедет, он брал такси и ехал по заветному адресу, где три ночи с наслаждением предавался «пропитке конденсаторов». Возвращался в понедельник, якобы с утренним поездом, усталый, озабоченный, быстро принимал душ и уезжал в свое министерство.
Все было прекрасно. Все вокруг него на цыпочках ходили.
Но однажды он спросил у дочери, как они без него проводили время.
- Хорошо, папа! – сказала девочка. – Мама на ночь почитала мне книжку, а потом уехала…
- Куда?!
- На сверку партитур! – отвечало невинное дитя. – Мама сказала, что в субботу и воскресенье они в театре будут ночью сверять партитуры. С главным дирижером. Когда спектакль закончится и все разойдутся. Это очень важно, папа! Чтобы ноты не пропали!
Драгунский

и, равнодушный к суете актеров…

ЛАТИНСКИЙ КВАРТАЛ

Леша Федотов пригласил Алису Гедимин в театр. Он был старший аналитик в пиар-отделе, а она недавно пришла на стажировку, но работать ей по-настоящему не давали, так, принеси-отнеси – но она не жаловалась, приносила и относила, в том числе и чай, в том числе и ему в закуток, выгороженный между столом начальника и шкафами со старыми газетами, которые начальник почему-то не велел выбрасывать, они там лежали чуть ли не с девяностого года.
Алиса нравилась Леше Федотову, в том числе и за фамилию. Литовская княжна! Светлая такая, с зелеными глазами. Очень молчаливая. Поговорить с ней не получалось. Но вот Леша, наконец, собрался с духом. Позвал на субботу, в театр «Homo Faber», в Малом Стекольном. Спектакль «Письма к Милене», по мотивам переписки Франца Кафки. Постановка Йозефа Младека, специально из Праги приехал. В ролях Вешнякова и Тарасов.
- Хорошо, спасибо большое! - сказала Алиса. – А дай билеты посмотреть.
- Билетов нет, - сказал Леша. – Нас встретят. Надо подойти к началу, начало в семь. К семи придет один парень и даст пропуска.
- Твой друг?
- Нет, - честно сказал Леша. – Друг моего приятеля. У меня приятель с сестрой этого чеха, ну, который режиссер, в общем, чуть не поженились. Но отношения хорошие. А у нее теперь новый френд. И вот он попросил этого френда, чтоб он попросил эту Лену, она в Москве работает, чтоб она, значит, взяла пропуска у брата, он же на премьеру приехал, это премьера, кстати!
- Класс, - сказала Алиса. – То есть он, значит, принесет билеты?
- Не совсем, - еще честнее сказал Леша. – Не он, а один его друг. Я его не знаю, но он меня ему описал и даже фото послал по мейлу.
- Ага, - сказала Алиса. – А если он не придет?
- И наплевать! – сказал Леша. – Тогда пойдем в кафе.
- В какое?
- Там полно кафе прямо рядом. Это крутой район, вообще-то.

Алиса посмотрела в интернете. Малый Стекольный – правда, райончик очень пафосный. Посольства в основном. Вот театр, дом 18. Напротив, дом 19, кафе «Вермильон», а рядом, в доме 22 – кафе «Латинский квартал». Открыла сайты. Одно такое хипстерское, а второе покруче, салфетки корабликами, фужеры на тонких ножках. На всякий случай она надела платье с полуголой спиной и взяла туфли на шпильках. Не очень высоких, но все-таки.

Был ветер, начинался снег. Леша стоял и вытягивал шею, высматривал человека с пропусками. Какие-то люди шли мимо, ныряли в низкую подвальную дверь. Напротив, в кафе «Вермильон», официант, видно было, наливал вино пожилой парочке; больше там никого не было; нет, неуютно! Алиса прошлась по тротуару. В кафе «Латинский квартал» сидели молодые люди с макбуками и айпадами. Мальчик подошел к пианино, поправил пачку нот. Времени было семь часов восемь минут.
Алиса подошла к Леше и собралась взять его под руку – первый раз! первый раз за всё время! – но тут из-за угла выбежал лысый парень в распахнутой куртке и заорал:
- Привет, прости, держи! – и сунул ему картонный квадратик.

Зал был крохотный, всего на пять рядов, каждый ряд на десять мест. Они отлично сидели, в первом ряду в самой середине, прямо глаза в глаза с артистами. Чуть ли не коленками касаясь. От артиста Тарасова, когда он зевал или хихикал, сильно пахло котлетами, а от артистки Вешняковой – нафталином: она была в старом мужском костюме. Там было все наоборот, бабу, по имени Милена, играл мужик, а мужика, который ей письма писал, играла баба – вот эта самая Вешнякова. Весь спектакль артистка, не шелохнувшись, глядя прямо Алисе в глаза, наизусть читала какие-то занудные признания в любви, а артист молчал, но зато бегал по сцене и изображал, что ему то скучно, то противно, то смешно. И тоже заглядывал Алисе в лицо и даже подмигивал, типа «во дает! но мы не скажем!».
Это, наверное, потому, что она так удачно сидела. В кавычках. Было холодно спине. Жутко хотелось писать, а спектакль был без антракта. А главное, она же не знала, что тут все в свитерах и джинсах, небритые, с желтыми прокуренными пальцами, и даже девушки в армейских ботинках и стриженые под ноль – и все они смотрели на нее, как на чучело.

- Скажи, - спросила Алиса, когда они вышли, наконец, наружу. – Скажи, а тебе реально понравилось?
Леша Федотов, захлебываясь от восторга и от возможности покрасоваться умом, стал говорить о Кафке и дискурсе, о театре и интерпретациях, о знаменитых ролях этой потрясающей Вешняковой, и даже о транссексуальности современной культуры, что так удачно выразил режиссер, сделав этакий своего рода гендерный своп…
Леша Федотов говорил это и чувствовал, что его умные слова тонут в мрачном молчании Алисы Гедимин, и вот – утонули совсем.
- А чего ты тогда хлопала громче всех? – спросил он.
- От радости, - сказала она. – Что уже всё.
- Извини, - сказал он.
- Ничего, бывает, - сказала она.
- А то давай пойдем в кафе? – и он взял ее за руку. Первый раз, первый раз за всё время взял за руку! – «Латинский квартал», крутое место, я там был пару раз. Вот, прямо рядом.
- Спасибо, - она не грубо, но решительно отстранилась. – Не могу. Десятый час.
- Детское время, ты что!
- Я очень далеко живу. Почти что за городом. Пока, привет, – сказала она, повернулась и пошла вниз по переулку.
- Погоди! – Леша Федотов догнал ее. – Я тебя на такси отвезу. Не хочешь в кафе, ладно, не надо, давай я тебя на такси провожу, вот я сейчас «Убер» вызову, - и он вытащил айфон.
- Отстань! – закричала Алиса Гедимин и побежала от него бегом.
Драгунский

ради детей и внуков

СМЕРТЬ СОЦРЕАЛИСТА

Дело было в конце сороковых. Народного художника РСФСР, академика живописи, лауреата Сталинской премии Бориса Ароновича Нехамкина поймал в коридоре его коллега Игорь Петрович Риттер. Он был художник по чашкам и блюдцам, а Нехамкин писал портреты вождей, но оба они состояли в правлении московского Союза, и вот там-то, после заседания правления, Риттер его и поймал.
- Простите, Борис Аронович, я понимаю, как вы заняты, но… Есть один молодой художник… мой сын… Буквально пять минут… – Риттер держал в руках папку.
В коридоре стояли пыльные бархатные кресла, сбитые по три.
- Присядем, - сказал Нехамкин.
Риттер раскрыл папку, стал доставать рисунки.
Это была странная, непривычная графика. Низколобые полуголые мужчины, обнаженные женщины в распахнутых позах, с порочными взглядами и красной подцветкой в самых непристойных местах; изломанные, множественные ракурсы, будто бы одна фигура с разных точек – взгляд Нехамкина сразу отметил это – но очень мощно, оригинально и даже мастеровито.
Нехамкин был художник с «животным талантом живописца», как он однажды подслушал о себе. Верно. Он красиво месил и мазал. Лучше всех умел написать политый дождем асфальт, запотевший графин, тусклое золото орденов на груди маршала, дымок трубки, обтекающий усы вождя. Он это знал о себе, и гордился собой, но чувствовал также, что никогда ничего не придумает в смысле композиции. Не говоря уже о замысле, о новой идее картины.
Эти рисунки его задели. Он хмыкнул. Сказал:
- Н-да. Необычно… - а потом нагнулся к Риттеру и что-то шепотом ему сказал.

Наутро Риттер отнес в МГБ заявление, в котором говорилось:
«…с целью проверки бдительности представил ему копии рисунков австрийского буржуазного упадочного художника Э.Шиле, сказав, что это рисунки моего сына. Мой сын, являясь студентом Училища имени Баумана, изготовил их по моей просьбе. Гр. Нехамкин заявил, что это необычный талант, которому не будет места в СССР, и посоветовал моему сыну совершить побег на Запад, где, по словам гр. Нехамкина, его ждут высокие заработки и признание…»

Но напрасно!
Напрасно, ибо Борис Аронович Нехамкин, приехав домой на служебной «Победе», не стал отпускать шофера, а, не снимая пальто, присел за письменный стол и написал:
«…с целью провокации представил мне копии рисунков австрийского буржуазного упадочного художника Э.Шиле, сказав, что художник – его сын. Дабы не спугнуть провокатора, я притворился, что не понял, кто автор рисунков. Но сказал, что его сын, скорее всего, страдает необычным психическим расстройством, и что в СССР места таким извращениям нет, разве что на загнивающем Западе процветают подобные, с позволения сказать, художники…»
Потом спустился вниз и велел ехать на Лубянку, в приемную МГБ.

Поэтому следователь Карасёв, вызвав к себе Риттера, долго материл его и тыкал носом в заявление Нехамкина, больно сжимая ему затылок своими крепкими пальцами. А потом поехал в мастерскую Нехамкина и сказал:
- Дорогой Борис Аронович! Риттер наш внештатный сотрудник, но, как оказалось, полный идиот. Вы уж простите нас, не говорите товарищу Абакумову, – и Карасёв кивнул на портрет генерал-полковника, стоявший на мольберте. – А с этим болваном Риттером мы уже сегодня расстались, отобрали подписочку о неразглашении.
- Ну и черт с ним! – засмеялся Нехамкин и пожал следователю руку. Он говорил «чорт», сильно ударяя на «о».

Но через пару лет следователь Карасёв подготовил дело на Нехамкина как на буржуазного космополита и агента международных сионистских кругов.
Нехамкина отовсюду выгнали, но не арестовали и не судили, потому что менять сотню лучших портретов вождя и маршалов было себе дороже. Его назначили учителем рисования в город Невьянск, Свердловской области, но до места он не доехал, заболел воспалением легких и скончался в свердловской горбольнице.
Игорь Петрович Риттер с женою Антониной Сергеевной пошли на похороны Сталина. Они жили на Сретенке, поэтому двинулись по Рождественскому бульвару к Трубной, и там их раздавила толпа.
Следователя Карасёва расстреляли вместе с Рюминым.

Остается Коля Риттер.
Перерисовка вывихнутых фигур Эгона Шиле сильно стукнула его по мозгам. Он ушел из инженеров и стал вольным художником. В оттепель общался с лианозовцами, ходил в студию Белютина. От него остался целый шкаф рисунков и целая антресоль картин, и сейчас они, представьте себе, неплохо продаются.
В общем, внучка довольна.
Хотя любой этюдик Нехамкина стоит вдесятеро дороже.
Драгунский

а у нас сейчас кашу разносят

НЕ ПРОЙДЕТ И ПОЛГОДА

Мой приятель, художник, рассказывал:

«Сначала все было, как у всех, а потом вдруг раз! – и понеслась.
Выставка тут, выставка там, потом уже совсем там, в Лондоне то есть. Серьезный галерист, хорошие продажи. Деньги.
Я-то, - говорит, - конечно, понимал, что это просто стечение обстоятельств, пруха, везуха и все такое. Как любимый ученик незабвенного Матвея Лазаревича, я прекрасно отдавал себе отчет – кто я такой и какова моя роль в мировом художественном процессе (смеется).
Но голова, конечно, слегка кружилась. Сильно кружилась, если честно.
Жена была страшно рада.
Потому что мы довольно трудно жили. А тут хороший ремонт, нормальная машина, детям компьютеры. Два! Каждому свой! Жена первый раз в жизни оделась с ног до головы в фирменные шмотки. Включая часы «Омега». Мне это особенно приятно было. Потому что жена у меня – настоящий друг. Всегда была со мной, за меня, понимаешь? Никогда не упрекала, в самые такие годы, когда ни заказов, ни денег, и даже друзья как-то начали исчезать в тумане. И вот – награда. Я очень гордился, когда жене деньги давал на разные дорогие штучки.
Но человек, а в особенности мужик – жуткая скотина.
Была у меня выставка в Новосибирске.
И встретил я там одну бабу. Вернее, девочку. На шестнадцать лет моложе. Но уже актриса, уже премьерша, со своими поклонниками, со своими придворными критиками, как она выражалась.
А и вправду – страшно красивая, именно по-королевски. Величавая такая, рослая, руку подает – так и хочется склониться.
Сошлись мы буквально тут же. В первый вечер, как познакомились. Она хоть и королева, но областная. А я, конечно, не король, но про меня в журнале «Тайм» писали.
Отличная баба. И, самое главное, ничего не требует, не просит. Типа разведись, женись на мне. Ни-ни. Наоборот. Мы очень красивая пара, а остальное неважно.
Правда, пара красивая. Особенно когда мы в зеркало смотрелись».

- В голом виде? – спросил я и щелкнул его по пузу.
- Представь себе, да! – сказал он. – Это я в последние годы так разъелся, а тогда был еще ого-го! Ты что, не помнишь? – он втянул живот и поместил два кулака между пряжкой пояса и краем стола – мы сидели в ресторане.
- Помню, помню, - сказал я. – В смысле, верю.

«Вот, - продолжал он. – Я устроил себе в Новосибирске постоянный мастер-класс. Стал туда летать раз в месяц, не реже. На свои деньги, что характерно. И помещение тоже сам снимал. И квартирку. Жене говорил, что всё оплачивает губернатор, типа культурное развитие областного центра. Денег-то у меня полно, и жена ничего не замечает.
В общем, полтора года полного счастья.
А потом мой лондонский галерист совершенно предательски умирает.
А московский галерист – уходит из арт-бизнеса, продает свою галерею, а новая хозяйка меня не берет. У нее своя концепция, и я в нее как-то не вписываюсь.
Прилетаю в Новосибирск, рано утром. Днем провожу занятие. Вечером – она у меня. Я ей все рассказываю. Прямо до того. Сразу.
Она с дивана встала – я на стуле сидел – обняла меня и говорит:
- Ты только не раскисай. Соберись с силами. Оказался в жопе – надо вылезать! Четыре месяца хватит? Или лучше всё-таки полгода?
Наверное, я как-то не так на нее посмотрел, потому что она улыбнулась, нежно поцеловала меня в макушку и сказала:
- Ты что! Я же тебя люблю. Но ты все-таки за полгода постарайся.
- А почему именно полгода?
- Мне нужен победитель. А год – слишком долго.
И, на ходу расстегиваясь, пошла в коридор, где ванная.
Я дождался, когда душ зашумит, и ушел; у нее были ключи от этой квартиры.
Из аэропорта позвонил мальчику, который староста мастер-класса, и хозяину квартиры тоже. Все уладил. И улетел домой».

- Бедная девушка, - сказал я.
- Да, - сказал он. – Гордая, между прочим. Только один раз позвонила. Ровно через полгода, день в день. Слышу ее голос и молчу. Она: «Алло, алло, это ты?»
- А ты что?
- «Извините, вы не туда попали. Это лагерь военнопленных».