Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

Драгунский

Денис Драгунский. Как они нас любят!

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

Драгунский

как богата наша жизнь!

ПРОДАВЕЦ СЧАСТЬЯ

Эта история случилась лет десять тому назад. Главного ее героя уже давно с нами нет, так что теперь можно рассказывать.
Жил да был в Москве художник Николай Сергеевич Н. Когда мы с ним впервые познакомились – точнее и честнее говоря, когда я ему был представлен – он был уже в летах. Ему было то ли к семидесяти, то ли уже за семьдесят, а я был моложе его лет на двадцать самое маленькое. У него была весьма солидная творческая биография – официальный Суриковский институт и тайное ученичество у Фалька, искания и взлеты, дружба с великими мастерами. Премии, выставки, опалы и фаворы, картины в Третьяковке и в Русском музее, альбомы репродукций, книга его собственных воспоминаний, и даже две монографии о его творчестве, написанные известными искусствоведами.
Всякий мало-мальски тертый человек, если видел Николая Сергеевича хотя бы издали, тут же понимал, что это – художник. Рослый и чуть грузноватый, с густыми, несмотря на годы, седыми волосами, с короткой энергичной бородкой, с ясными и цепкими голубыми глазами под темными бровями. Одевался он всегда в темно-серый длинный пиджак, чуть похожий на сюртук, всегда носил светлые брюки – летом фланелевые, а зимой – из плотного сукна. В довершение образа – яркая клетчатая жилетка, непременно белая сорочка и фуляр на шее вместо галстука. Разумеется, перстень с зеленым камнем. Конечно же, тяжелая гнутая трубка с серебряным кольцом на мундштуке. И в правой руке – толстая узорчатая трость с роговой рукоятью. Он был очень похож на свой автопортрет, который как раз и висел в Третьяковке; правда, там он был гораздо моложе, черноволос и кудряв, но жилетка в клеточку, трубка и яшмовый перстень – на месте.
А рядом с ним – именно в тот раз, когда меня ему представили на каком-то фуршете-банкете-вернисаже (убей бог, не помню точно, где – но время помню, было это в самом начале 2000-х) – так вот, рядом с ним была совсем юная женщина. Чуть было не сказал – девушка, даже девочка. Но какая девочка! У нее на пальце было обручальное кольцо, и у него тоже, и она говорила ему «Коля». «Коля, хочешь, я тебе принесу шашлычок из лосося?» – а он соглашался кивком.
Я даже внутренне вздохнул.
Что ж поделать! Как сказало наше всё – «Не только первый пух ланит да русы кудри молодые, порой и старца строгой вид, рубцы чела, власы седые в воображенье красоты влагают страстные мечты». Ну просто Мария и Мазепа из поэмы «Полтава»! Тем более что Николай Сергеевич был здорово похож на Мазепу из иллюстраций к помянутой поэме, разве только длинных усов не было.
А сама Мария (кстати, звали ее именно Маша!) была очень хороша собой, но чуть скованна какой-то будто бы провинциальной робостью. Она все время опускала голову, тушевалась и, казалось, хотела спрятаться за тяжелой и надменной фигурой ее немолодого – да уж скажем прямо: престарелого мужа. Зато одета она была очень модно и дорого. «Оно и понятно, – подумал я. – Старик наряжает свою куколку». Что же касается ее застенчивости, то Николай Сергеевич, казалось, хочет сделать ее более смелой и раскованной. Со мной он ее знакомил очень тщательно: узнав, кто я и откуда, он тут же пересказал это своей Маше, прибавив: «Рекомендую, рекомендую!». А потом я видел, как он водил ее по залу от одной компании к другой, знакомил со своими приятелями, ей целовали ручку, хохотали, и она начинала смеяться тоже – это я наблюдал уже издалека.

Короче говоря, я составил твердое представление о семейной жизни Николая Сергеевича, тем более что мне тут же рассказали, что его жена, известный художественный критик, скончалась лет пять назад, а их единственный сын почти что в отцы годится новой жене своего папаши.
«О, как богата, как разнообразна наша русская жизнь!» – думал я словами химика Ярцева; был такой персонаж в повести Чехова «Три года».
***
Прошло несколько лет, в течение которых я несколько раз встречал Николая Сергеевича и его Машу, всё сильнее расцветавшую и хорошевшую – как вдруг увидел на очередном фуршете-вернисаже, что он обнимает за плечо уже совсем другую женщину. Тоже очень молодую и прекрасную, тоже дорого и модно одетую – но не ту, что прежде. Впрочем, сначала, глядя издалека, я подумал, что его Маша покрасила волосы и сменила прическу – но Николай Сергеевич рассеял мои заблуждения. Узнав меня, он по-стариковски просто поманил меня рукой и представил своей спутнице: «Знакомься, Лиза…» – рассказал ей, кто я и что я, и, обратившись ко мне, пояснил: «Елизавета, моя жена, искусствовед». И посмотрел мне в глаза добрым и выразительным взглядом; я всё понял.
Через некоторое время в разговоре со своим приятелем я вспомнил эту встречу и сказал:
- Во дает Николай Сергеевич! Особенно в его возрасте. Сколько ему?
- Тридцать первого года.
- Ого! – я щелкнул пальцами. – Престарелый Казанова! Синяя Борода!
Тогда был 2008-й, кажется год. Вот и считайте.
- Старый альфонс! – вдруг сказал мой приятель.
- Что? – я ничего не понял.
- Неважно! – сказал он и поспешно перевел разговор на другую тему. Я не стал его расспрашивать.
Но разговор этот я запомнил.
***
Примерно через полгода, ожидая одну свою знакомую на набережной около Дома Художников, гуляя вдоль бесконечных рядов вроде бы приличных, но на самом деле ужасных картинок, я вдруг увидел высокого седого красавца-старика с резной тростью, дымящейся трубкой и в длинном темно-сером пиджаке.
Я подошел к нему, он меня узнал, пожал руку, и с ходу стал вещать что-то очень умное и про искусство. Точнее, про картинки, выставленные на продажу.

- Вот гляньте, – говорил он, своей тростью указывая на пейзаж с рекой и соснами. – Мастерство есть? Безусловно. Лиризм? Авторский взгляд? Все на месте. А мазок? Какой хороший мазок… Светотень вполне достойная… Колористическое единство соблюдено, это самое главное… Вроде все на месте. А что не так? Что не так, я вас спрашиваю? – и сам ответил на свой вопрос: – Дата создания! – и расхохотался. – Вот если бы эта картинка была написана лет этак полтораста, или даже сто двадцать лет тому назад, она бы украсила любой музей! Уж какой-нибудь областной художественный – точно! А будучи созданной в 2010 году, это не более чем ремесленная поделка…
- Не обижайте автора! – я взял старика за рукав и отвел в сторону.

- А что худого быть крепким ремесленником? – Николай Сергеевич пожал плечами. – Купят! И на стенку повесят. Не защищайте этого парня, он в защите не нуждается, он сознательно делает то, что делает.
- А вот я, – соврал я, – не так давно защищал вас, дорогой Николай Сергеевич. От одного весьма странного обвинения скорее морального толка.
- Любопытно-с!
- Некий наш общий знакомый, уж позвольте мне не называть его имени, сказал мне, что вы…
- Что я что? Срисовал у Тышлера своих «Комедиантов»? Настучал в шестьдесят третьем году на Юру Малютина, что он ведет подпольную студию? Жену свел в могилу? Еще! Еще!
- Нет, – сказал я. – Еще смешнее.
- Давайте, я слушаю!
- Полнейший абсурд. Он сказал, что вы – альфонс.
Старик захохотал. Потом посерьезнел:
- Любопытно узнать контекст.
- Пожалуйста. Я сказал, что вы Казанова или Синяя Борода. Вы ведь часто меняете молодых жен. А в ответ я услышал: «Он никакой не Казанова, он альфонс». Я чуть со стула не упал. Едва в драку не полез, так за вас обиделся! – снова приврал я.
Потому что уж очень сильно мне хотелось узнать, в чем там дело.
- Но ведь не полезли, в драку-то? – улыбнулся старик. – Вот и хорошо. Оно того не стоит. Тем более что я, в сущности, никакой не альфонс. Хотя внешняя схожесть, быть может…
Он задумался.
- Кто же вы? – настаивал я.
- Продавец счастья.
***
Мы отошли от прилавков с картинами и стояли у парапета набережной.
- Представляете себе, – говорил Николай Сергеевич, – живет где-то в провинции девушка. Молодая, способная, и, что немаловажно, из весьма и весьма обеспеченной семьи. Из богатой семьи, скажем уж прямо. Художница, как моя Маша. Или, как моя Лиза, искусствовед. Хочет завоевать столицу. А в столице у нее нет ничего – в наших кругах, я имею в виду. Ни знакомств, ни связей. И вот тут появляюсь я. Продавец счастья, то есть счастья в нынешнем понимании. Продавец удачи и успеха. То есть – связей и знакомств. Продавец вхожести в лучшие дома и гостиные. В тесные кружки единомышленников! Продавец интимной дружбы с журналистами, критиками, галеристами и музейщиками. Не просто продавец, а проводник, спутник, рекомендатель, больше того – муж! Такой знаменитый муж, как я! Да будь она просто дочка хоть какого олигарха или губернатора – она здесь все равно чужая. Не будет же она ходить, доставая из сумочки пачки долларов и распихивая нужным людям? Она ведь не знает, кто ей нужен. Да и не возьмут невесть от кого. Или хуже – возьмут и обманут. А ежели она со мной – другое дело.
- И все это вы им даете, так сказать, за красоту и молодость?
- Бог мой! – он посмотрел на меня с некоторой жалостью. – Немолодой человек, а такие глупости несёте, извините.
- А за что тогда? Что они вам взамен?
- С тех пор, как древние финикийцы изобрели деньги, ваш вопрос лишен смысла.
- Деньги?
- Да. Много денег. Побыть моей женой два-три года, получить этакий, что ли, бессрочный паспорт соответствия, этакий пропуск во все круги и кружочки – это дорого. Очень дорого! Но надежно. А деньги мне нужны. На жизнь, на уборщицу, на сына. Сын у меня полный обалдуй, к сожалению.
Он замолчал, добродушно глядя на меня сверху вниз; он был хорошего роста, я же говорил.
- Послушайте – мне вдруг захотелось проломить эту броню циничного самодовольства. – Послушайте, Николай Сергеевич… У вас их много?
- Не очень. Лиза третья, но мы скоро разводимся. Думаю, еще двух введу, так сказать, в круги… А потом, на прощанье, женюсь на самой богатой. И с нее сдеру вообще сумасшедшие деньги, чтоб сына обеспечить. Потому что она останется моей вдовой! Вы понимаете, сколько это стоит? – он подмигнул.
- Погодите, – настаивал я. – Вы никогда ни в одну из них не влюблялись? Вот так, вдруг, неожиданно? Молодая, красивая, тонкая, умная, нежная – а?
- Какой вы забавный!
- Кстати, а вы с ними…
- Бог с вами. Мне уже скоро восемьдесят! Хотя спим мы в одной кровати. Иногда даже чуточку… Самую-самую чуточку… Впрочем, стоп! Что-то я говорю много лишнего. Это старческое! – усмехнулся он. – А насчет влюбляться… У меня была всего одна настоящая любовь. Мне хватило. Это было очень давно. Страшно вспомнить.
***
У него вдруг потемнело лицо, и он, глядя не на меня, а на воду Москвы-реки, с усилием проговорил:

- Сорок пятый год. Маленький немецкий городок. Я прибыл туда на три дня раньше наших. Разведзадание. Я в немецкой форме. Красавец-офицер. И девушка, одна в брошенном доме. Красивая, как Лорелея. «Ihr goldnes Geschmeide blitzet, sie kämmt ihr goldenes Haar» - негромко продекламировал он пару строк из Гейне. – Мы были вместе три дня. Всего три дня. Целых три дня божественной, потрясающей, убийственной любви. На четвертое утро просыпаюсь от грохота и шума: наши ночью пришли. Наши ворвались в дом и уже ее лапают. А я на втором этаже, со шмайссером.
- И что? – спросил я.
- Закричал по-русски: «Отставить! Разведгруппа энской дивизии!», и из шмайссера пристрелил свою Лорелею… С тех пор, знаете ли, у меня насчет влюбляться как-то не получается, извините…
Он отвернулся и пошел вдаль по набережной, опираясь на резную трость, овеваемый дымом из большой гнутой трубки. Высокий, седой, трагически одинокий.
***
Я чуть не прослезился. Но тут же вспомнил, что он – тридцать первого года рождения. Значит, в сорок пятом ему было четырнадать лет. Тьфу! Старый врун.
А вдруг насчет «продавца счастья» он тоже наврал? Нет, это вряд ли. Хотя черт его знает. И вообще, что всё это значит?
Что это доказывает и показывает?
Как говорил химик Ярцев из чеховской повести: «Это только показывает лишний раз, как богата, как разнообразна наша русская жизнь!»
Оно и верно.
Драгунский

опыт сетевой рецензии

ЧТО БЫ ЭТАКОГО ПОСМОТРЕТЬ?..

Посмотрел сериал «Шмон».
Обойдемся без вежливых обтекаемых фраз. Скажем прямо: режиссура, к сожалению, сильно хромает. Невооруженным глазом видно, что Иннокентий Макадамов мало-помалу исхалтурился (прошлый сериал «Шухер» был гораздо сильнее, а дебютный «Карачун» по сравнению с ними кажется вообще шедевром).

Сценарий провисает в первой, третьей и пятой сериях. Много сюжетной путаницы. Неясно, зачем и почему герои едут на полгода в США, если младший сын под следствием, на коттедж упала сосна и проломила крышу, городскую квартиру затопили соседи, а любимая дочка, как вдруг выяснилось – от другого человека? Тем более, что эти моменты потом никак не отыгрываются в сюжете, а Флориду явно снимали в Анапе.
Татьяна Снухорская играет очень плохо. Безуспешно пытается изобразить простодушную искреннюю русскую деваху, деревенскую красавицу, ставшую женой бизнесмена – хотя по фактуре она типичная столичная оторва, которую неплохо сыграла в сериале «Секс в Янтарной камере».
Захваленный глянцевой прессой Евгений Чикманов играет еще хуже, он всеми интонациями и жестами повторяет сам себя в «Кончать не больно» и в уже упомянутом «Шухере».
Все остальное – тупые штампы. Сыщики все сплошняком полковники (хоть бы один майор или капитан для смеха!), все жулики – евреи, все героини второго плана – силиконовые курвы, все бандиты громко хвастаются связями на высшем уровне.
Монтаж ниже всякой критики – на крупных планах герои говорят в разные стороны.
Озвучка на тройку с минусом, часто – мимо губ.
Реалии вообще позор: в квартире модного живописца, который пишет портреты олигархов и соблазняет их гламурных жен – дешевый машинный ковер на стене и полированный бабушкин сервант с выставленным напоказ сервизом «Мадонны». Наверное, продюсер сэкономил на художнике-постановщике. Что уж тут говорить о бесконечных ляпах по части напитков, часов, сигарет, костюмов и автомобилей…
Но в целом – очень хорошо.
Точно отражает наше время во всей его поганой красоте. Смотрится на одном дыхании. Рекомендую!

Драгунский

искусство дистанции

В ЗЕРКАЛАХ

Одна молодая женщина, замужняя, мать двоих детей, все у нее очень хорошо было – вдруг полюбила какого-то совсем несуразного парня. Он снимал комнату в коммуналке, не имел образования и работал не пойми кем – когда охранником, а когда таксистом. Они познакомились как раз, когда он ее вез на такси: она выпила в гостях и не стала садиться за руль. Вызвала машину, и вот. В общем, она стала к нему, как говорят в народе, бегать от мужа.
Наверное, потому, что он был весь из себя такой крепкий, сильный, красивый, по хмурому виду и хриплому голосу даже несколько грубоватый, и ей это нравилось. Настоящий мужчина. Муж у нее как раз был в этом смысле так себе. Но интересное дело – он, этот ее любовник, относился к ней без всякой грубости, наоборот – очень нежно, заботливо, даже трепетно, сказал бы я. Встречал ее салатом из огурцов и бутербродами с колбасой, свежим горячим чаем, не из пакетика, а в чайнике заваривал. Улыбался, в глаза заглядывал. Называл нежными именами. Ну а всё то, ради чего она к нему бегала – вообще супер.
Она, конечно, сразу поняла, в чем дело. Он ведь был никто и звать никак, а она – ой-ой-ой. Дочка генерала и внучка еще советского замминистра обороны. Квартира на Бронной, в доме с мемориальными досками. Мама – известный врач, профессор. Муж – тоже из хорошей семьи, но не в муже дело, она и без мужа была ой-ой-ой, квартиру ей папа устраивал, и работу тоже.
То есть она понимала, что для этого простого парня она была подарком, внезапным и ярким сюрпризом судьбы, этакой райской птицей, влетевшей в форточку его узкой и темноватой коммуналочной комнаты, и он, наверное, пытается эту птичку приручить, задержать, а там, глядишь… Небось, мечтает о чем-то.
Но она ему ничего о себе не рассказывала, разумеется. Да и вообще у них времени не было разговоры разговаривать: она отвозила сына в бассейн и сразу к нему – буквально полчаса им было на всё про всё, включая салат из огурцов и чай с бутербродом. Машину оставляла далеко, а ему врала, что ей некогда, потому что обеденный перерыв кончается. А где, что – не говорила.

Один раз она позвонила ему, сказала, что будет через полчаса примерно, а он вдруг попросил ее взять колбаски докторской. Она сказала:
- Ну… Ну, постараюсь.
Он ответил:
- А чего стараться-то? Возьми у себя.
- У себя? – она не поняла.
- Ну у себя в магазине!
«Хуясе!» - вот так прямо в уме сказала она. Он что? Подумал, что она продавщица? Да! Они же познакомились, когда он ее вез в такси! А пока она три минуты ждала такси, вдруг пошел дождь, и она зашла в двери магазина. В тамбур! И он, значит, увидел, как она оттуда выходит.
- У меня в магазине? – повторила она, чтобы убедиться.
- Ну да, в «Магнолии». Ты ж там работаешь?
- Неважно, – сказала она и нажала отбой.
Потому что разлюбила его напрочь, в ту же самую секунду.

Просто как отрезало.
***
А один мой приятель, довольно известный художник, однажды на выставке познакомился с девушкой, и девушка в него сразу влюбилась – вот почти как та генеральская дочь в таксиста – сразу в кафе стала целоваться, и они поехали к ней. Он ей потом стал рассказывать о себе, про свои каталоги, выставки и продажи, а она обняла его и засмеялась:

- Да какая разница!
Она ведь хорошее сказать хотела: дескать, я просто так в тебя влюбилась, как в человека и мужчину – а он, дурак, обиделся и ушел.
Драгунский

Рассказ Власа Дорошевича (в моем сокращении)

ПИСАТЕЛЬНИЦА. ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ РЕДАКТОРА

- Вас желает видеть госпожа Маурина.
- Ах, черт возьми! Маурина!
Я поправил перед зеркалом галстук, прическу и вышел, вернее - вылетел в приемную.
- Ради бога, простите, что я вас заставил...
Передо мной стояла пожилая женщина, низенькая, толстая, бедно одетая.
Я смешался:
- Виноват, вы, вероятно, матушка Анны Николаевны?
Она улыбнулась грустной улыбкой.
- Нет, я сама и есть Анна Николаевна Маурина. Автор помещенных у вас рассказов.
- Но позвольте! Как же так? Я знаю Анну Николаевну!
- Та? Красивая брюнетка? Она никогда не была Анной Николаевной. Не сердитесь. Рассказы писала я. Не только для гонорара. Мне казалось, что у меня есть что сказать. Я написала три рассказа и отнесла в три редакции. Может быть, это были недурные рассказы, может быть, плохие. Они не были прочитаны. Один из рассказов был у вас. Я приходила несколько раз, мне говорили, что вы заняты. "Через неделю"! Наконец ваш секретарь передал мне рассказ с пометкой "нет". Простите меня, но вы его не читали!
- Сударыня, этого не может быть!
- Этот рассказ был потом напечатан у вас же! - ответила она. - Мне в голову пришла мысль. Рядом со мной жила девушка, гувернантка без места, очень красивая. Она сидела без средств, и я предложила ей комбинацию. Я буду писать, а она - носить мои рассказы, называясь моим именем. Портрет автора при сочинениях всегда интересует. Особенно, когда такой портрет! Роскошные черные волосы, глаза, фигура, от которых пышет молодостью и жизнью. Когда она отнесла рассказы по редакциям, все рассказы были прочитаны в три дня и приняты в печать. Это так естественно! Молодая, очень красивая женщина пишет. Интересно знать, что думает такая красивая головка! Сначала рассказы бывали не совсем удачны, и некоторые господа редакторы были так добры, что сами их переделывали. И с какой любовью! Вычеркивали, но как осторожно, с каким сожаленьем: "Мне самому жаль, но это немножко длинно, дитя мое". Она мне рассказывала все подробности своих визитов. Редакторы удивлялись: "Вы такая молоденькая, и откуда вы все это знаете?" Простите меня, ради бога! Это ваши слова. Но и другие говорили то же самое. Изумлялись ее талантливости: "Откуда у вас такие мысли?" Всякая мысль получает особую прелесть, если она родилась в хорошенькой головке! Наши дела шли великолепно. Мы зарабатывали рублей двести в месяц. Сто я отдавала ей, сто брала себе. И все шло отлично. Как вдруг... На прошлой неделе она поступила в кафешантан.
- В кафешантан?
- Да! Там ей показалось веселее, и предложили больше денег. Я умоляла ее не бросать литературы. Ведь мы были накануне славы. Еще полгода - мы стали бы зарабатывать 500-600 рублей в месяц. У меня почти готов роман. У нее бы его приняли. Я умоляла ее не губить моей литературной карьеры. Она ушла: "Там веселее!" Что мне оставалось делать! Но я надеялась, что мои труды, одобренные, печатавшиеся, дают уж мне право выступить с открытым забралом. Не гневайтесь же на меня за маленькое разочарование.
- Я, право, не знаю. Все это так странно. Такая нелитературность приема!
- Не говорите мне! Не говорите! Я уж слышала это! В одной уж редакции меня почти выгнали. "Расчет на какие-то посторонние соображения! Это не принято в литературе!" И вот я пришла к вам. Вы всегда так хорошо относились к… к моим рассказам. Вы их так хвалили. Не откажите прочитать вот эту вещицу. Я зайду через неделю.
- Помилуйте, зачем же через неделю? Через три дня рассказ будет прочитан!
- Может быть, лучше через...
- Сударыня, повторяю вам: через три дня!
Затем... Я уж не помню, что именно случилось. Но что-то было. Осложнения на Дальнем Востоке, затем неурожай во внутренних губерниях - вообще события, на которые публицисту нельзя не откликнуться. Словом, был страшным образом занят. Масса обязанностей. Отсутствие времени. При спешной, лихорадочной газетной работе. Потом рассказ, вероятно, куда-то затерялся. Я не мог его найти.
Недавно я встретил в одном новом журнале под рассказом подпись Мауриной.
Вечером я встретился с редактором.
- Кстати, а у вас Маурина пишет?
- А вы ее знаете? Правда, прелестный ребенок?
- Да?
- И премило пишет, премило. Конечно, немножечко по-дамски. Длинноты там, отступления. Приходится править, перерабатывать. Но для такого талантливого ребенка не жаль. У нас в редакции ее все любят. Прямо - войдет, словно луч солнца заиграет. Прелестная такая. Детское личико. Чудная блондинка.
- Ах, она блондинка?
- Блондинка. А что?
- Так... Ничего...

Драгунский

о художественности

ПОТЯНУЛИСЬ ПЕРЕЛЕСКИ.

Мне иногда пишут: неплохие у вас рассказы, интересные, но вот жаль, что они совсем не художественные. И язык бедноват.
Я знаю, какой вам надо художественности! Вот такой:

«Она почувствовала, что в ее душе что-то оледенело и раскололось. Как первым морозным ноябрьским утром, скованная тонким льдом, вчера еще веселая осенняя лужица хрустит под каблуком. Трещины разбегаются мутной звездочкой, а там, внизу, бессильно мечется черный пузырёк не успевшей замерзнуть воды, но он уже приговорен превратиться в твердый седой лед».

Ну или так:

«Поезд тронулся, в окне замелькали кирпичные стены фабрик, гаражи, пятиэтажки, пригородные домишки с дымом из труб, палисадниками и бельем, хлопающим на веревках, а потом потянулись бесконечные холмы и перелески. Проводница, пышная травленая блондинка, принесла чай в подстаканниках с позвякивающими ложечками».

Хорошо бы еще добавить ивняка и краснотала. Синих мартовских теней. Жухлых листьев. Запаха мокрого брезента. И пару-другую жестких небритых щёк. По которым сползает скупая мужская слеза. Потому что скупо слезящийся герой смотрит на угловатого вихрастого подростка, который с недетской серьезностью жует черствую краюху серого хлеба.

Тьфу! Никогда.
Драгунский

перевод с крито-микенского

ПАРНЫЕ СТРОФЫ

Если вы заболели, обнищали, друзья вас предали, удача отвернулась от вас – надо жить так, как будто все это временно, утешая себя надеждой, что все исправится и вернется.
Если вы заболели, обнищали, друзья вас предали, удача отвернулась от вас – надо жить так, как будто все это навсегда, и не тешить себя надеждой, что все исправится и вернется.

Если вас посетил успех и богатство – надо жить так, как будто все это временно, зная, что успех и богатство улетают быстро и бесследно, и быть расчетливым в тратах.
Если вас посетил успех и богатство – надо жить так, как будто все это навсегда, не думая о будущем, щедро тратя то, что сегодня можно истратить.

Если вас пригласят служить уборщиком трупов в цирке, где рабы убивают друг друга на потеху толпе – соглашайтесь, ибо это дело, угодное богам.
Если вас пригласят служить уборщиком трупов в цирке, где рабы убивают друг друга на потеху толпе – отказывайтесь, ибо это дело, угодное людям.

Уважайте мнение людей, ибо от них многое зависит в вашей жизни.
Презирайте мнение людей, ибо от них ничего не зависит в вашей жизни.

Глядя на солнце, не жмурьте глаза, чтобы рассмотреть, что там делают боги.
Глядя на солнце, жмурьте глаза, ибо боги могут ослепить любопытного.

Рассматривая старинную роспись на стене дворца, помните – все эти люди, которые изображены там, которые пьют, смеются, играют и любят друг друга – они уже умерли и истлели. О боги, какое горе, какая печаль!
Рассматривая старинную роспись на стене дворца, помните – все эти люди, которые изображены там, которые пьют, смеются, играют и любят друг друга – они прожили свою жизнь в радости! О боги, какое счастье!

Все, что потеряно – будет найдено вновь.
Все что найдено – вновь будет потеряно.

Все есть вода, в которой тонет покой и тревога, радость и печаль.
У этой строфы нет пары, поэтому она последняя в этой таблице.
Драгунский

нечаянно

ПАРИЖ, ЛУВР

- Очень пресная была у меня жизнь, - сказал Савельев. – Слишком благопристойная.
- А чего плохого? – пожал плечами Мишин.
- Скучно, - заныл Савельев. – Никого не обижал. Долги отдавал. Родителей уважал. Жену обожал. Детям до сих пор помогаю. А женщины? Никого не завлек и не бросил. Даже не обхарассил! Никакая тетя про меня не скажет, дескать, «ми ту!». Никогда не настаивал, не валил на диван. Да – спасибо. Нет – извините. Совершенно не в чем покаяться. Смотрю людям прямо в глаза. Никакого вот такусенького чувства вины. Тоска!
- Пойди к психоаналитику, - помолчав, сказал Мишин. – Полежи у него на кушетке за сто евро в час, два раза в неделю. Через полгода вспомнишь чего-ни-то. Будешь плакать и рыдать. Оно тебе надо?
- За сто евро в час не надо, - вздохнул Савельев. – Но все равно тоска. Обернешься на прожитую жизнь, а там ничего не было.
- Брось! - Мишин его обнял за плечи, утешая, и ненароком наступил ему на ногу.
- Ойхххх! – зашипел Савельев, потому что в Мишине было килограмм сто двадцать. И вдруг вскрикнул: - Было! Было, братец! Еще как было!
- Что?
- А вот что. А было, что я трахнул Венеру Милосскую.
- А? – спросил Мишин.
- Бэ! А потом кинул ее, как последняя сука. Мне было лет двадцать. Купил рубашку, а рукава длинноваты. Соседка дала адрес портнихи. Недорогая, и все быстро делает. Прихожу. Квартирка маленькая. Открывает. Очень красивая баба лет тридцати. В коротком халате, но под самую шею. Я ей показал, на сколько укоротить. «Положите на стол. И приходите завтра». «А сегодня нельзя? Вот прямо срочно! Мне вечером уезжать». Она говорит: «Ладно. Только выйдите из комнаты в прихожую, сядьте на табуретку и сюда не входите». Ладно, думаю. Сижу, книжку читаю, а там, слышно, швейная машинка стучит. Ну я же любопытный. Заглянул, чуть не офигел: она ногами шьет. Сидит на высоком таком кресле, и вот так. А ноги у нее такие классные, пальцы длинные, сильные… А рук вовсе нет. Обернулась. «Ну, - говорит. - Увидел? Рад? Доволен? Еще минутку. Заберешь и беги отсюда». Я подхожу, глажу ее по ноге, целую ее ногу, и вторую, она запрокидывается в своем кресле, я ее на руки и на кровать… Так сладко было, что я ее за ногу укусил, за большой палец. От страсти, понимаешь? Она заплакала и говорит: «Я же теперь работать не смогу, с таким синяком, больно же!» Я говорю: «Я вместо тебя шить буду, пока пальчик не заживет». Прожил у нее две недели. Шить научился! Даже сейчас по мелочи могу. Летний сарафанчик внучке сострочить…
- А где она сейчас? – спросил Мишин.
- В Париже! В Лувре! – крикнул Савельев, повернулся и убежал.
Драгунский

искусство семейных отношений

ПРОПИТКА И СВЕРКА

Эту историю когда-то давно рассказал мне мой отец.
Есть такая радиодеталь, называется «конденсатор», и в процессе его изготовления есть такой технологический этап, называется «пропитка».
У моего отца был дальний родственник, занимавший серьезный пост в одном из промышленных министерств. Так вот. Примерно раз в месяц он объявлял своей семье – жене, теще и восьмилетней дочери – что он уезжает на пропитку конденсаторов.
Он объяснял, что пропитка конденсаторов – это важнейший и опаснейший процесс. Поэтому он проходит на отдаленном секретном заводе, и непременно в субботу и воскресенье, чтобы на заводе не было рабочих, во избежание жертв в случае возможной аварии. В цехе пропитки остаются только главный инженер, восемь мастеров-пропитчиков, пожарный расчет – и он, представитель головного министерства.
Жена его была концертмейстер-репетитор в театре оперы и балета, а теща – учительница французского на пенсии. А дочь была вовсе дитя. Так что им можно было с серьезным видом излагать эту чушь.
Ему заботливо собирали чемоданчик. Две свежие сорочки, две смены белья, несессер, и даже крепкий чай в термосе.
Ласково и строго попрощавшись с семьей, в пятницу вечером он садился в служебную машину, и шофер его отвозил на вокзал. На вокзале, дождавшись, когда шофер уедет, он брал такси и ехал по заветному адресу, где три ночи с наслаждением предавался «пропитке конденсаторов». Возвращался в понедельник, якобы с утренним поездом, усталый, озабоченный, быстро принимал душ и уезжал в свое министерство.
Все было прекрасно. Все вокруг него на цыпочках ходили.
Но однажды он спросил у дочери, как они без него проводили время.
- Хорошо, папа! – сказала девочка. – Мама на ночь почитала мне книжку, а потом уехала…
- Куда?!
- На сверку партитур! – отвечало невинное дитя. – Мама сказала, что в субботу и воскресенье они в театре будут ночью сверять партитуры. С главным дирижером. Когда спектакль закончится и все разойдутся. Это очень важно, папа! Чтобы ноты не пропали!
Драгунский

мужчины, женщины и вещи

РАЗГОВОРЫ НА СКАМЕЙКЕ У МОРЯ. ПРОДОЛЖЕНИЕ:




4.

- Завтра в Риге - тридцать пять.

- Что? Тридцать пять? С ума сошла! Сорок пять!

- Сорок пять? Это ты с ума сошла!

- Нет, надо же, как она всем голову заморочила! Ей сорок пять! И не завтра, а в марте, уже было!

- Кому?

- Рите! А ты говоришь, что завтра ей тридцать пять. Ишь, молодуха! Она уже подтяжку делала. Всё равно всё видно.

- Да не Рите, а в Риге! Тридцать пять градусов! В тени! В Риге!

- Фу, слава богу. А то я подумала, что ты ей поверила.



5.

- Как звали художника Шишкина?

- Который рожь, лес, сосны, мишки? Не знаю.

- А ты подумай.

- Что ты мне загадки задаешь? Не знаю!

- А ты подумай хорошенько. Шишкин. Рожь, сосны, родные просторы и все такое. Ну? Включи логику!

- Неужели Иван Иваныч?

- Ура! (целуются).



6.

- Там наверху дети с кровати прыгают на пол. Прыгают и прыгают. Добро бы только бегали, а то прыгают. Люстра трясется. Я день терпела, два терпела, на третий поднялась, постучала в дверь... Пожалуйста, говорю, я не против, чтобы играли-бегали, вы им скажите, чтоб не прыгали вот так прямо с кровати на пол, бу-бух! А она такая мне говорит, нет, ты представляешь, что говорит?

- Чтоб ты пошла лесом?

- Хо! Если бы. Она мне говорит: "А вы хоть понимаете, что вы сейчас сделали? Вы нарушили мое личное пространство!"



7.

- Он вообще такой, непростой. Французский и итальянский свободно. Студию себе сделал из двушки, стену ободрал до кирпича. Живет пока один. Говорит: "я люблю дорогих женщин, в этом моя проблема".

- Ой, ты его слушай побольше. Дорогих женщин он любит! Я его давно знаю, я тебе объясню, в чем его проблема. Он любит которые за сто евро, а у него есть только пятьдесят! Ой, какая проблема!