Category: криминал

Category was added automatically. Read all entries about "криминал".

Драгунский

Денис Драгунский. Как они нас любят!

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

Драгунский

возьмите талончик и следите за табло

ЭКСТРЕМИЗМ

Антон Пиксанов, студент Высшей Школы Промышленной Политики, вошел в здание Следственного управления. В просторном холле на пластиковых диванах сидели люди, глядя кто в пол, кто в планшет. Время от времени раздавался нежный звук колокольчика, люди вскидывали глаза на большое табло, там выплывали цифры, кто-то один вставал и шел в коридор, идущий из холла в освещенную неяркими плафонами даль.
Антон огляделся. К нему тут же подошла девушка, хорошенькая, улыбчивая, в синей форме с клетчатым галстуком:
- Чем я могу вам помочь?
- Мне к следователю.
- У вас повестка? Покажите, если вам не трудно, я вам дам талончик.
- Нет, - сказал Антон и сглотнул. – Я инициативно.
- Прошу вас сюда, - сказала девушка и подвела его к терминалу.
На экране светились плашки: «воровство из супермаркетов», «домашнее насилие», «иностранная агентура», «коррупция», «наркомания и наркоторговля», «нарушения ПДД», «неуплата налогов»,  «политический экстремизм», «разжигание вражды и ненависти»,  «хулиганство».
- Выбирайте, - сказала она и тактично отвернулась.
Антон нажал на «экстремизм». Вылетел талончик.  «К-204».
- Присаживайтесь, - девушка указала на диван. – Следите за табло.
Она отошла в сторону и занялась другим посетителем.

**
- Сакулин, Петр Николаевич, - сказал следователь, привстав и протянув Антону визитку. – Будем знакомы! – они пожали друг другу руки. – А вы, значит, Пиксанов Антон Алексеевич… - он назвал его год рождения, место жительства, курс и номер учебной группы. Засмеялся: - Когда вы приложили палец к терминалу, сюда пришли все данные! – на секунду повернул к Антону экран своего компьютера. – Чем порадуете? Экстремизм? Ну-с, кто у нас там отметился по части экстремизма? Слушаю вас и записываю.
- Я, - сказал Антон.
- Вы? – поморщился следователь, покликал мышью. – Вы уверены? На вас ничего нет. Буквально ни капельки. Ни митингов, ни подписей в петициях, никаких ненужных связей… Шутите?
- Нет, - сказал Антон. – Все очень серьезно.
- Так. Ну и в чем же ваш экстремизм?
- Я хочу, - Антон снова сглотнул, - свергнуть президента!
- Отлично, - сказал следователь. – То есть ничего хорошего, на самом деле, но тем не менее. Итак, вы хотите свергнуть президента. Два вопроса. Кто он? Как его зовут? Где он проживает?
- Меня никто не подучивал! Не подзуживал и не агитировал! – покраснел Антон. – Я сам!
- Я не в том смысле! Вы меня не поняли. Итак, вы хотите свергнуть президента. Кто он?
- Как кто? Президент.
- Спасибо. Зовут его как? Сколько ему лет?
- Я не знаю, - Антон смешался. – Президент и есть президент. Я с детства знаю, что у нас есть президент. Хочу его свергнуть, вот.
- А где вы его будете искать? И как свергать? Конкретно что делать?
- Ну… Я подумаю.
- Какая прелесть, - улыбнулся следователь. – Второй вопрос: почему вам пришло в голову такое интересное желание?
- Откуда я знаю? – Антон отвечал зло. – Что я, психолог? Я говорю, что хочу свергнуть президента, а вы как адвокат какой-то, честное слово.
- Уважаемый, - следователь покосился на экран своего компьютера. – Уважаемый Антон Алексеевич, сдается мне, что вы лжете. Вы не хотите свергнуть президента. Вы не можете доказать, что вы действительно экстремист. Даже что вас посещали такие экстремистские мысли.
- Вот! – Антон вытащил из кармана флешку. – Тут вся моя переписка за последние двенадцать лет. Почти что с детства. С друзьями, с девочками. Вот тут я писал своей подруге в ноябре: «Страшно жить. Тоска. Тупик и бессмыслица. Кто виноват? А ты сама, что ли, не знаешь? Его давно пора убрать из нашей жизни. Раз и навсегда».
- Читал, - сказал следователь. – Ничего страшного. Во-первых, неясно, о ком это вы. Может, о Толике Смирницком? Который с октября месяца, извините, дерёт вашу подругу Алёну Санину – так ее зовут? - наперегонки с вами?

- Вы откуда знаете? – Антон чуть не заплакал.
- А во-вторых, - следователь все так же улыбался, – Допустим, вам надоел президент, и вы пишете об этом своей девочке. Ну и что? У нас свобода слова. Почитайте газеты. Загляните в интернет. Президента несут по кочкам кому не лень. И что теперь? Всех арестовывать? Тюрем не хватит. Да и зачем? Какая чепуха. Мы свободная страна, сколько раз повторять!
- Значит, я могу идти? – спросил Антон.
- Куда?
- Домой.
- Да, разумеется, разумеется, - следователь как будто задумался, прикрыл глаза и пробормотал: - Вам просто страшно, да? Вот ваши друзья. Клюев под судом, Лабуцкий под судом, Амхаров и Кутаев в СИЗО, Мандельбаум в розыске, Фадеев, Росстанёва и Кретова уже отбывают срок… А вы на свободе, и вам от этого страшно. Хотя вы ничем не лучше них. Да? – он поглядел Антону в глаза. – Признайтесь. Просто страшно. Лучше сразу в тюрьму, чем этот страх, чем это ужасное чувство, что вдруг на улице тебя схватит полиция, и вкатят пятёру за сопротивление? И вы пришли сами. То ли сдаться, то ли очиститься от этих, как бы сказать, самоподозрений. Так?
- Даже не знаю, - сказал Антон.
- Зато я знаю, - сказал следователь. – То, что вы сейчас сделали, называется «заведомо ложный донос». Это серьезное правонарушение.
- Сам на себя? – Антон растерялся.
- А какая разница, на кого? – следователь встрепенулся и сдвинул брови. - Осталось понять, зачем вы это сделали. Зачем-то вам надо оказаться под арестом. Проникнуть в места лишения свободы. Для чего? Чтобы написать репортаж и переправить на Запад? А может, вы специально решили отвлечь наших сотрудников от поисков настоящих экстремистов? Будем разбираться.
Он нажал клавишу на столе.
Антон вскочил и рванулся к двери.
Дверь открылась. Вошли двое полицейских, схватили его за руки.
- Вы задержаны, - сказал следователь. – Разъясняю вам статью пятьдесят один. Можете молчать до прибытия адвоката. Я буду ходатайствовать перед судом о вашем аресте. Находясь на свободе, вы можете воздействовать на своих друзей, склоняя их к противоправному поведению.
***
Через полтора года СИЗО ему, кроме заведомо ложного доноса, вкатили еще распространение порнографии, потому что в айфоне нашли его селфи с Аленой Саниной в полуголом виде. Адвокат настаивал, что соски не видны, но судья не внял.
***
«Может, и в самом деле свергнуть? – думал Антон Пиксанов, сидя за дощатым столом и хлебая суп алюминиевой ложкой. – Но как бы узнать, где он живет, и как его зовут…»
Драгунский

коллизия

ТРЕТЬЕ ЛИЦО

Разговор зашел о сексуальных домогательствах – о чем же еще говорить в интеллигентной компании, когда от политики всех тошнит, но дело Вайнштейна еще не утихло, и раздаются все новые и новые обвинения по адресу известных персон?
Кто-то сказал, что это типичный случай антиисторизма. Каких-то тридцать лет назад нечто было обычным флиртом – а теперь считается недопустимым насилием. Да взять само слово «изнасилование»! Времена меняются в сторону все большего и большего уважения личности. Раньше изнасилованием считался насильственный секс в прямом и грубом смысле, а теперь это означает секс недобровольный. Просто вынужденный, и всё тут. От и до. Даже легкий моральный напор, типа «но ведь ты же моя жена!» – тоже своего рода изнасилование. Правда, супружеское, но всё равно. «Это прекрасно и гуманно, - возразили ему, - но поди пойми, где граница добровольности? В конце концов, девяносто процентов всех наших поступков – вынужденные». Кто-то вспомнил о «культуре изнасилования». «Нас всех, мужчин и женщин, насилует государство! - сказал четвертый собеседник. – Rape state!» - и он огляделся, гордясь таким эффектным словосочетанием.
Среди нас был один немолодой человек, Евгений Васильевич Н.
- Все это очень интересно и дает пищу уму, - сказал он. – Но позвольте я расскажу вам один случай. Изумительная правовая и нравственная коллизия.
***
Итак, - начал он, удобно расположившись на диване, - это было на самом излете брежневских времен. Но «лично дорогой Леонид Ильич» был еще жив, это я точно говорю, потом поймете, почему. Кажется, это был восемьдесят первый год. Или весна восемьдесят второго.
Итак, был у меня друг Юрка Грунский, парень веселый, добрый, хороший, но чуть мутноватый – путался с фарцой, и сам фарцевал, хотя при этом учился на третьем курсе во вполне престижном вузе. Стыдно признаться, но мы любили Юрку еще и потому, что у него была огромная квартира на Кутузовском. В том самом доме, нумер двадцать шесть, в боковом крыле. Конечно, квартира была не его, а покойного папаши, а покойный папаша был когда-то замом у Славского в Средмаше, потом в ЦК завсектором у Сербина, и, как иногда с такими людьми случается, умер при неясных обстоятельствах. «Тихо скончался в автомобильной катастрофе». В середине семидесятых, то есть сравнительно недавно, ежели считать от того случая, о котором я хочу рассказать. А Юркина мама совсем помешалась на здоровье и по полгода жила то в Крыму, то в Пятигорске. Дышала свежим воздухом и пила минеральные воды. Так что Юрка жил в пятикомнатной квартире совсем один, ну и мы там клубились. Хотя по факту он жил, конечно, не один, потому что у него почти всегда кто-то ночевал.
***
Однажды мы собрались человек семь или восемь. Музыка, вино, трепотня. Дым столбом – все курят. Я смотрю – девчонок больше, чем ребят. Четыре на три. Или даже пять на три. «Ого! – думаю. – Значит, мне точно что-то обломится». Танцы начинаются. Приглашаю одну – нет, не обламывается. Я так нежно за талию, что-то заливаю, стараюсь прижаться, а девушка раз – и выскальзывает. С другой такая же история, я ее в танце беру за руку, пальчики перебираю, жду ответного пожатья – фигушки. Щекой трусь об ее ухо, опять что-то шепотом заливаю – ноль реакции. То есть хихикает в ответ, но больше танцевать со мной не хочет. Ну а еще двух приглашать без мазы – одна Юрки Грунского постоянная. Мы пришли, а она уже нас встречает. «Здрасьте, как мы рады вас видеть!» - как бы за хозяйку, понимаешь ли… А вторая с Бобом, был у нас такой мальчик. Ну, неважно.
В общем, раз кругом такой афронт, я иду на кухню, взяв с собой полстакана водки с общего стола. Юрка мне рукой помахал, я раздраженно от него отвернулся. В кухне сел на табурет и сижу. Попиваю ее, проклятую, прихлебываю, хлебушком закусываю и думаю о своей невезучей жизни. Курю, разумеется. Наверное, полчаса так просидел.
Входит Юрка.
- Вот ты где, – говорит. – Ты чего?
- Да так, - говорю. – Скучно стало.
- Ой, хорош! Давай, иди, общайся с девушками! Девушки скучают!
- Меня, - говорю, - девушки не любят! Сижу, сочиняю письмо. Во всемирную лигу сексуальных реформ.
Это цитата из Ильфа-Петрова, если кто забыл. Из «Золотого Теленка». А мы тогда знали.
Юрка ржет.
- Ладно, Паниковский! Не паникуй. Тебя некоторые девушки очень даже любят. Светка, например. Вот эта, беленькая. Ты ей понравился.
- Она меня отшила! – говорю.
- Она просто стесняется, ты что! – он глаза округлил и руками всплеснул. – Она мне сама только что сказала: «Какой Женя мальчик хороший, но какой-то робкий, зажатый!»
- Брось!
- Это ты брось, - говорит Юрка. – Давай, допивай и иди, ухаживай за девушкой.
Я допил водку из стакана. Потом, проходя мимо стола, еще хватанул коньяку, и пошел искать ее по всей квартире. Смотрю, в прихожей одна девушка – та, что лишней оказалась – сапоги надевает, а Юркина подруга с ней прощается этаким хозяйкиным тоном, прямо тю-тю-тю: «Мы так рады, что ты нас навестила!». Сунулся в одну дверь – там уже Боб на диване со своей. Сунулся в другую – там вовсе гардеробная. Открыл третью – вроде спальня Антонины Павловны, Юркиной мамаши. На кровати сидит эта самая Светка.
- Привет! – говорю.
- Здрасьте еще раз, - отвечает. – Сигареты принес?
Я выскочил, вернулся с пачкой сигарет и пепельницей. Чиркнул зажигалкой. Она спокойно выкурила сигарету, загасила окурок и сразу меня обняла и поцеловала. Крепко и даже, я бы сказал, порывисто. Страстно, не побоюсь этого слова! Мы быстро разделись и – плевать на всё! – покрывало скинули, и под одеяло. В чистейшую хозяйскую постель! Хорошо было. Все сделали. Полежали рядышком, отдохнули. Потом мне еще раз захотелось, но, видно, выпил много, возникли проблемы. Она меня быстро привела в готовность, и опять было очень хорошо, она целуется, стонет, бормочет – в общем, чувствую, девушка влюбилась!
С этим радостным чувством засыпаю, нежно прижавшись к ней сзади и обняв ее за талию.
Просыпаюсь – девушки нет.
Натягиваю штаны, шлепаю на кухню. Там как раз Юрка Грунский воду пьет из чайника, прямо из носика. Время половина седьмого утра.
- А где Светка? – спрашиваю.
- Не знаю, - он зевает. – Пойду еще подремлю. Воскресенье же.
***
Уходя, я спросил у Юрки ее телефон.
Позвонил тем же вечером. «Здравствуй, Света, это Женя» «Кто-кто?» «Ну кто, кто… Женя, мы вчера с тобой…» Бросает трубку. Я перезваниваю – трубку не берет. Я выждал час, снова звоню. «Светлана, ты почему говорить не хочешь?» «Чего тебе надо?» «Давай встретимся. Когда мы встретимся?» «А шел бы ты!» - и снова бросает трубку.

Я на всякий случай позвонил Юрке, изложил ситуацию.
Он говорит:
- Черт знает. Придурь какая-то. Вожжа под хвост.
Ну, вожжа так вожжа. Хотя жалко. Хорошая девушка. Я уже было понадеялся на серьезные отношения. Я ей звонил еще раз десять – с тем же успехом.
***
Довольно скорое умирает Брежнев. То ли через год, если мы собирались прошлой осенью, то ли через полгода – если этой весной. Считая от события – ну, вы поняли.
Юрка Грунский на полном серьезе в конце ноября собирает у себя дома поминки по «лично дорогому». Он вообще жуткий фигляр был, наш Юрочка. Был, был, увы-увы. В девяносто восьмом очень сильно задолжал под дефолт, удрал в Америку, а дальше непонятно. То ли там его достали, то ли он сидит тише травы под чужой фамилией. В общем, нет его больше в нашей милой компании.
А тогда он был бодр и весел. В общем, собирает поминки, стол ломится, ребят человек двадцать. Произносит как бы благодарственные тосты. Дескать, семья Грунских будет вечно благодарна лично дорогому Леониду Ильичу, который еще в пятьдесят девятом выдвинул нашего папочку на ответственную работу – но всё это шамкающим брежневским голосом, «гэкая», чмокая, запинаясь. «Сиськи-масиськи».
Ну мы же все дураки, нам же по двадцать лет. Ну, по двадцать два. Нам хорошо, нам хочется смеяться!
Я Юрку спрашиваю через стол:
- А почему ты Свету не позвал?
Потому что я рассчитывал увидеть ее на этой вечеринке. Как-то объясниться. Пусть бы она мне сказала, что я не так сделал. А Юрка Грунский посмотрел на меня и отмахнулся. В прямом смысле рукой махнул, вот так. Я, признаться, слегка обиделся.
Когда все разошлись, я остался и все-таки подловил его в коридоре:

- А теперь ты мне расскажи, что случилось.
- А то ты не понял.
- Ничего я не понял!
- Ну, ты сам просил, - Юрка Грунский отвел меня в комнату, в мемориальный, так сказать, кабинет его папаши. На стенах разные памятные фото. Брежнев, Курчатов, еще какие-то непонятные деды с золотыми звездами. – Садись на диванчик, не падай. Какой ты, братец, все-таки тупой.
Зачем-то снял пиджак и рубашку. Остался в одной майке.
- Ты чего обнажаешься? – спрашиваю.
- Потому что ты тупой. Но при этом, скорее всего, благородный. И захочешь мне бить морду, когда я скажу, что это я Светку заставил тебе дать. Понял? – он повторил, будто диктовал: - Я. Её. Заставил. Тебе. Дать. Потому что ты был такой грустный и мне стало тебя жалко. Я, конечно, гад-подлец-подонок, да? Но бить мне морду все равно не надо, - и тут Юрка Грунский поиграл мышцами. – Потому что я тебя вырублю одной левой. А если правой, то вообще. Это причина номер один.
У него на самом деле были жуткие мускулищи. Я раньше как-то не обращал внимания, или не видел его без рубашки. А тут просто струсил от таких мослов и шаров, честно скажу.
- Причина номер два, - засмеялся Юрка, видя мой испуг. – Ты ведь воспитанный человек. Вот ты съел вкусное пирожное в моем доме. Она тебе сосала?
Я машинально кивнул.
- Вот! – сказал он. – Это я ей велел. Ты съел очень-преочень вкусное пирожное, а потом плюнул в тарелку. То есть хочешь плюнуть, по глазам вижу. А это свинство.
Я сидел совсем огорошенный, а Юрка продолжал:
- Но ты не переживай. Я ее не бил, не делал больно. Пальцем не прикоснулся. Я просто пригрозил. Но я не намекал ни на какой компромат. Нет у меня на нее компромата! И на ее родителей - тоже нет! Откуда? И нет у меня возможности потом ей жизнь испортить, хуё-моё, ну кто я такой... И тем более я не говорил «убью» или «нос сломаю». Только типа «веди себя хорошо, а то пожалеешь», «хуже будет», «ты меня знаешь» и тэ пэ. Это в суде не проходит. Неопределенные угрозы не считаются. Разъяснение пленума Верховного суда. Вот какой я гад, подлец и негодяй. А главное, «веди себя хорошо!». Кто докажет, что это значит что-то плохое? Может, я как раз наоборот имел в виду? Не, ну скажи, я правда гад?
- Но почему она тебя слушала?
- Уважает! - хохотнул Грунский. – Мы с ней были когда-то. Полгодика. Или даже меньше. Возможно, она это сделала отчасти даже назло мне.
***
- Потом я все-таки ее настиг, - сказал Евгений Васильевич. – Я ее долго искал. Я не знал ни адреса, ни фамилии, ни где учится. Для меня найти ее и поговорить с ней стало навязчивой идеей. Все случается случайно. Я случайно увидел ее на улице, лет через пятнадцать, то есть, считай, в девяносто шестом. Бросил все дела и пошел за ней. Потом следил за ее домом. Потом поймал ее, представляете себе, как настоящий насильник – в лифте.
- Света, прости меня, - сказал я. – Я не виноват. Я ничего не знал. Юрка мне ничего не сказал, клянусь. Я думал, что всё на самом деле.
- Я знала, - сказала она.
- Откуда?
- По глазам, по лицу.
- Там было темно.
- Все равно. По голосу, по всему.
- Почему ты мне не сказала, что тебя заставляют? Не шепнула? Не заплакала? Разве бы я не понял? Я бы понял.
- Не знаю, - сказала она. – Как-то так.
- Жалко, - сказал я.
- Не знаю. Главное, ничего уже не возможно. Ну, всё.
Она убрала мою руку с кнопки «стоп», нажала на первый этаж. Двери раскрылись. Я вышел, она сказала мне «пока» и поехала наверх.
**
- Вот такое, если можно так выразиться, «изнасилование через третье лицо», - сказал Евгений Васильевич после небольшой паузы. – Юрка Грунский не насиловал, он произнес какие-то туманные слова. Я тоже не насиловал, меня обнимали-целовали. А изнасилование было! Удивительная коллизия, я же говорю.
- Да, - подал голос какой-то казуист. – А вот скажите, - обратился он к Евгению Васильевичу, - а может ли быть такая же история с женщиной?
- То есть?
- То есть женщина занимается сексом с мужчиной, ей кажется, что он на самом деле ее любит, хочет, жаждет, а потом выясняется…
- Что выясняется? – поморщился Евгений Васильевич.
- Что он это все делал под давлением обстоятельств.
- Какой вы, однако, формальный, - усмехнулся Евгений Васильевич и добавил: – Я бы не отказался от рюмки коньяку.
Драгунский

сон на 29 апреля 2016 года

УБИТЬ ВЕЛАСКЕСА. В ТРЕХ ЧАСТЯХ.

1.
Я сижу за компьютером, но не работаю, а слушаю хорошую музыку, какую-то оперную арию. На голове у меня наушники. В комнате темно, только экран компьютера светится. В соседней комнате, я знаю, сидит моя жена, тоже за компьютером. Ее комната ближе к входной двери. Сквозь музыку я слышу, как в дверь звонят. Жена кричит мне:
- Сиди, сиди, я сама открою!
Я слышу, что она открывает дверь, с кем-то разговаривает. Несколько голосов слышно, мужских и женских. Три человека, самое маленькое. Мне интересно, кто пришел. Я встаю из-за стола. В эту секунду слышу, как хлопает дверь. Я отодвигаю ногой стул, но на голове у меня наушники, я их снимаю, кидаю на стол, выбегаю в коридор – и вижу освещенную тусклой лампой прихожую. Никого нет. Ни жены, ни визитеров. Подбегаю к двери, распахиваю ее – пусто. Лифт неподвижно висит в шахте. Не слышно ничьих шагов. Я возвращаюсь в квартиру, на всякий случай обхожу ее всю. Никого. Ложусь на диван и засыпаю.

2.
Просыпаюсь и думаю: ладно, не надо волноваться. Ничего страшного. У соседей что-то случилось, вот она к ним и побежала. Да и вообще мало ли что! Все будет хорошо. Успокаиваюсь, иду в кухню пить чай. Из сеточки, которая вставлена в чайник, хочу вытряхнуть старую заварку. Вижу, что мусорное ведро переполнено. Беру за ушки пакет, вставленный в ведро, завязываю его, и в тапочках выхожу на лестницу к мусоропроводу.
Щелк! – за мной захлопывается дверь.
Что за черт? У нас ведь дверь без этих штучек, закрываем всегда ключом. Однако сейчас дверь оказалась закрыта. Я дергаю ее – никакого впечатления. Стучу, звоню – никто не открывает. Да и некому открывать – жена ведь куда-то ушла.
Выхожу во двор. Стою на крыльце, и вдруг соображаю, что все потерял.
В том числе и работу. Вспоминаю, что меня на днях уволили из какой-то конторы, где я работал лет пятнадцать. И непонятно, что делать.
Вдруг ко мне подходит мужчина приятной наружности и говорит, что мы с ним знакомы, встречались на какой-то конференции. Я делаю вид, что узнаю его. Он спрашивает:
- Как дела, как поживаете?
Я честно отвечаю:
- Неважнецки. Работу вот потерял. А кругом такая жуткая безработица.
Он говорит:
- Решим вопрос! Поехали!
3.
Мы садимся в его машину, и он говорит:
- Есть отличная работа. Сейчас, из-за безработицы, сильный взлет криминала. Очень много убийств и якобы убийств, типа там внезапная смерть, отравление, утопление, выпадение из окна… Сейчас нужны люди, которые умеют делать вскрытие трупа. Я могу научить. Это довольно просто. И очень хорошие деньги.
- Здрасте! – говорю я. – Судмедэксперт или патологоанатом – это же медицинское образование! Я же не врач!
- Я же не говорю «судмедэксперт» или «патологоанатом»! – объясняет мой новый друг. – Помощник патологоанатома, вот ваша работа. Ваша работа вскрыть! – говорит он.
Тем временем мы оказались в какой-то комнате, заваленной трупами.
- Ваша работа вскрыть! – говорит он, размахивая прозекторским ножом. – Эксперт вам скажет: «дайте кишечник!» или «покажите печень», «откройте и выньте сердце». И вы будете вот так – раз!
Он распарывает живот трупа, достает печень. Щипцами перекусывает ребра, раздвигает их, обнажает сердце, подрезает артерии и ловко выковыривает его.
- Тренируемся! – говорит он, подавая мне нож и подводя к новому трупу. – Левую почку! Селезенку!
Я со странным спокойствием взрезаю брюшину. Бритвенно острым ножом очень легко орудовать. Мешает только запах. Я говорю:
- Воняет.
Он отвечает:
- Да ладно вам. Принюхаетесь. Это еще свежачок, дня три, не больше. Ну, не фиалки, конечно. Эх, не нюхали вы трехнедельного трупешника! – и хохочет.
Я тоже вежливо улыбаюсь.
Вдруг он говорит:
- Смываемся! Быстро!
И вот мы едем в машине по Москве. Машина у него марки «Opirus», такой как бы корейский «Бентли». Сижу рядом с ним, все заднее сиденье забито трупами.
Въезжаем во двор, останавливаемся у подъезда. Трупы складываем в громадные сумки. Мой новый друг – человек несусветной силы: обвешивается этими сумками и бодро бежит к лифту, я порываюсь ему помочь, он любезно говорит: «ах, что вы, что вы».
Входим в громадную квартиру. Коридор раздваивается. Он идет левее, я – правее.
Я вдруг вспоминаю, что я здесь был и даже, кажется, жил. Квартира из прошлой жизни. Вхожу в гостиную. Слева дверь с матовым стеклом – вспоминаю, что там столовая. В ней зажигается свет, сквозь матовое стекло я вижу, как этот человек достает трупы из сумок.
А в гостиной полумрак. На диване полулежит женщина, я понимаю, что знаю ее, что она тоже – из моей прошлой жизни. Она поднимает голову, улыбается мне.
Я присаживаюсь на корточки в изголовье, глажу ее по голове и говорю:
- Как я рад, что ты довольна! Что ты в хорошем настроении!
- От тебя воняет, - говорит она. – Что это?
- Это трупы, - отвечаю. – Но ничего. Я уже почти не чувствую. Принюхался И ты привыкнешь.
Она смотрит с ласковым недоумением, ей кажется, что я шучу.
Я быстро целую ей руку, встаю и иду в столовую.
Там на трех стульях лежит труп, похожий на испанского гранда – прямо с картины Веласкеса. Смуглый, кудрявый, усы кончиками вверх, смотрит козьими стеклянными глазами. А может, это сам Веласкес!
- Что надо из него достать? – спрашиваю я.
- Ничего. Надо ему обрубить ручки-ножки, чтоб упаковать в кубик, - говорит мой новый друг. – И голову тоже, конечно, отсечь.
Я взрезаю ему шею. Трещит холст. Я вижу, что располосовал картину.
- Зачем? – кричу я. – Глупо!
Просыпаюсь – и мне первые секунды жалко, что я испортил старинное полотно. Может, это на самом деле Веласкес был…
Драгунский

сон на 15 октября 2015 года

ШТРАФНОЙ ИЗОЛЯТОР

Вчера в пять утра приснился сон. Не поленился встать и записать. Вот:
Сижу в маленьком подвальном театре, вроде "Театра.Doc", когда он был в Трехпрудном. Зал на сотню мест. Тесновато, душновато.
Идет спектакль под названием "Штрафной изолятор". Действие, впрочем, как-то связано с темой беженцев. Ага! В лагере для беженцев есть нечто вроде карцера для тех, кто плохо себя ведет.
Пьеса очень ловко сделана. Сюжет: лагерь для беженцев давно уже закрыли, беженцев куда-то распределили, но в штрафном изоляторе все еще остается один человек. Курд, что особенно интересно. Немолодой, выразительный: смуглый, глазастый, седоватый, пластичный - актер превосходный. И охранник хорошо играет - белоглазый и белобрысый то ли немец, то ли швед. Его ровесник.

Сюжет в том, заключенный никак не может покинуть этот карцер, хотя давно уже можно и пора. Миллион причин. То охранник придирается к какой-то неправильной букве в приказе, то заключенный спит, и охраннику жалко его будить, то охранник уходит обедать и запирает карцер. А то сам заключенный заявляет, что ему, чтобы выйти, надо починить ботинки, зашить куртку, улучшить свой немецкий, досмотреть футбол, что на улице дикий ливень с грозой, что снаружи постреливают, так что в штрафном изоляторе безопаснее...
В общем, пьеса о том, как заключенный и охранник сроднились.
Очень, повторяю, лихо все это сделано в смысле драматургии, и играют хорошо.

Вдруг мне начинает хотеться по малому делу.
Я говорю соседу: "Скоро ли перерыв?" Он отвечает: "Без перерыва идет". Я говорю: "Ну, тогда я тихонько выйду". Он говорит: "Здесь в фойе нет сортира. Сортир на сцене!" И в самом деле, на сцене, в глубине и немного сбоку - дверь. Я говорю: "Вот это да". Сосед говорит: "А делов-то. Идите смело. Я уже ходил в начале, вы не заметили? Это же современный театр, вы что!".

Сказано - сделано.
Поднимаюсь на сцену, захожу в сортир - а там дама! Но она, слава богу, не сидит на толчке, а умывается. Полощет зубы, тщательно и громко. Она, наверное, кореянка. У нее скуластое лицо и большие плоские зубы, и вот она их изо всех сил полощет, набирая воду ладонью и делая ртом "бллль-жжжрррр-бллль-жжжррр". Прямо журчит.
А на сцене тем временем курд и немец все никак не договорятся, когда выходить на волю - сегодня или завтра.
Вижу, рядом со мной какая-то фигурка. Тоже женщина. Молоденькая, худенькая и по виду робкая, не то что эта, которая до сих пор зубы полощет. Спрашивает: "Вы последний?" "Да", - говорю. "Тогда я впереди вас!" - говорит она, бесстыдно задирая юбку и стаскивая трусы, садясь на унитаз. "Почему?" - я возмущен. "Логика! - отвечает она. - Раз вы последний, значит - я впереди. Тут нет туалетной бумаги. Попросите там!" "Где - там?" "На сцене, где, где..." - раздраженно говорит она. Я обращаюсь к кореянке: "Прополоскали зубы? А теперь принесите девушке туалетную бумагу! Возьмите вон там!" - я показываю рукой на сцену, где курд и немец продолжают выяснять отношения. "Вы что? - говорит она, выплевывая изо рта толстую струю воды. - Это же театр!"
Тут я вижу, что дверь сортира открыта, и нас видят зрители.
"Это современный театр!" - говорю я.
Драгунский

старинная немецкая оптика

СЛИШКОМ РАНО СТАЛО ПОЗДНО

- Что вам мешало раньше? – спросил лейтенант госбезопасности Хлюмин у подследственного Мешкова-Громова.
- Что-что? – вздрогнул Мешков-Громов и выпрямился на табурете. Он все время пожевывал, приноравливал губы и челюсти: еще не привык без зубов.

У Хлюмина было хорошее зрение. На врачебных осмотрах он свободно читал далекие мелкие буквы. И вблизи не щурился. Но в верхнем ящике стола у него лежали круглые очки с золотыми дужками. Подарил профессор Туров: возьмите на память! Профессор был дряхлый философ. Совершенно ни при чем. Но шел по первому разряду. Очки Хлюмин взял. Профессор сказал, что это очки его покойного учителя из Фрайбургского университета. Эх. Сто верст до Тутлингена, родные места.
Очки заметно приближали. На лице подследственного начинали виднеться грязные поры, нарывы, шелуха и седая щетина. Подследственному становилось еще страшнее.
Вот и сейчас Хлюмин громко вытянул ящик стола, достал очки, нацепил на нос, подпер голову кулаками. Посмотрел пристально и сурово.

Мешков-Громов был пролетарский поэт. Отдельная квартира на улице Фурманова. «Станки поют, ряды идут, флаги рдеют, ветры веют». Хлюмин его помнил по школе имени Белинского, тот был на три года старше. Не узнал. Тем более что у Хлюмина теперь были небольшие квадратные усы, как у наркома Ягоды и германского канцлера Гитлера.
Мешков-Громов признался, что входил в террористическую группу с целью убийства товарища Сталина.
И вот Хлюмин его спросил – он никогда не спрашивал об этом, хотя вопрос сам собой напрашивался:
- Что вам мешало раньше?
- Что-что? – честно не понял Мешков-Громов.
Хлюмин снял очки, положил их в кожаный футлярчик с линялой золотой надписью Franz Sommerberg Optik, Freiburg im Breisgau, снова задвинул ящик стола.
- Вы сколотили преступную банду в тридцатом году. Написано собственноручно. Так? – спросил Хлюмин.
- Так, - сказал Мешков-Громов.
- Почему вы откладывали покушение?
- То есть его надо было убить раньше? – засмеялся Мешков-Громов, показывая пустые незажившие десны.
Хлюмин выскочил из-за стола, пинком сшиб Мешкова-Громова с табурета. Добавил пару раз ногой по спине.
- Встать, - приказал через минуту.

Мешкову-Громову было трудно подниматься в наручниках. Но он справился. Стоял, пошатываясь и глядя вниз. Хлюмин увидел, что у него длинный нос. Похож на скворца. У них дома жил скворец со сломанной лапкой. Папаша сделал ему из легкой латунной проволоки вроде протеза. Скворец ковылял по скатерти, когда его выпускали из клетки.
- Создав бандитскую группу, имея оружие, явки, связи! - сказал Хлюмин. - Имея квартиру на Можайском шоссе! Из окна можно было произвести выстрел! Но вы ничего не делали! Почему?
Мешков-Громов молчал.
- Потому что ты лжешь, – Хлюмин перешел на «ты». – Путаешь следы, – он достал из шкафа просторную кожаную куртку и перчатки с крагами, стал медленно одеваться. – Назови истинную цель вашей преступной группы!
- Мы хотели убить товарища Сталина, - вздохнул Мешков-Громов.
- Врешь, сволочь, - Хлюмин правой рукой схватил его за ворот, а левой ударил в нос. Брызнула кровь. – Правду говори! – он бил все сильнее. – Мозги выбью, сука! Правду! Правду!
- Оружия не было, - залепетал, застонал, зарыдал Мешков-Громов. – Насчет оружия я соврал! Но я хотел его убить. Все равно хотел. Я сам лично хотел перегрызть ему горло…
- И выпить кровь? – тихо, но отчетливо спросил Хлюмин.
- Да! – закричал Мешков-Громов и сложил губы трубочкой.
У Хлюмина спина похолодела, мурашки побежали.
Он прошептал:
- Волька Мешков, я тебя знаю. Ты кровосос. Ты любил, чтоб у девок месячные были, я помню, ты хвалился. Сталина надо было еще в двадцатом зажарить и съесть. Но тебе это приснилось, людоед, враг народа, шпион, предатель, террорист, падаль!
Хлюмин сбил его с ног, пнул в живот, заорал: «Людоед!» - громко, чтоб в коридоре слышно было. Пару раз плюнул в него.
Позвал конвоиров. Мешкова-Громова уволокли.

Хлюмин снял запачканную куртку и перчатки, кинул в угол.
Сел за стол. Снова вытащил очки, полюбовался надписью на футляре. Наверное, внук этого Франца Зоммерберга сейчас живет во Фрайбурге, владеет той же мастерской. Везет же людям. Даже завидно.
Но за что ненавидит Сталина пролетарский поэт Мешков, псевдоним Громов?.. Ведь соввласть ему дала буквально все! Интересно.
Да ладно! Ничего интересного. Главное – не размышлять. А то можно незаметно стать интеллигентом.
Драгунский

в зеркалах

ПРО ОЧЕНЬ ПЛОХОГО ЧЕЛОВЕКА

В комментариях к двум предыдущим постам меня изумила одна вещь.
Но не то, о чем вы, может быть, подумали.
Вовсе не то, что некоторым моим друзьям и читателям рассказанная история показалась натянутой, измышленной, неправдоподобной и т.п.
Не в том дело.

А дело в том, что некоторые комментаторы отказывают участникам этой истории в праве размышлять и переживать. Метаться, тосковать. То есть совершать простые человеческие душевно-умственные действия.
При этом сами себе они не запрещают таких переживаний и мыслей.
Оно и понятно: мы – честные люди. Люди!
Они – воры. Взяточники, коррупционеры. Несложные машинки, действующие по принципу «дай-возьми».
Поэтому арестованный взяточник должен думать об адвокате и о тайных счетах, а вовсе не о причинах постигшей его катастрофы. И уж конечно, он в принципе не может тосковать по прохладному мартовскому ветру, по свободе.
Поэтому сын арестованного взяточника должен думать о том же самом (скоро ли отмажется папашка, придется ли раскупоривать кубышку, на кого записана вилла в Испании) – и ни о чем другом.
Почему? Да потому, что у этих господ нет и не может быть человеческих чувств. Даже таких простых, как страдание, растерянность, жгучая обида.

Вот это мнение – самое огорчительное.
Но не потому, что я так уж сильно жалею взяточников и их детей.
Нет, не сильно. Пусть они будут наказаны, пусть у них заберут все наворованное и принудят их к скромной жизни.
Однако я уверен, что они – тоже люди. Им тоже бывает больно, тоскливо, горько, отчаянно, страшно.
Дегуманизировать плохих людей – очень опасно.
Не для них, зажравшихся воров, опасно, а для нас – обычных честных людей.
Если мы кого-то считаем «нелюдями», не способными на человеческие чувства и мысли – мы тем самым допускаем, что кто-то будет точно так же дегуманизировать нас. Говорить, думать и писать в комментах: «Да ладно вам романтику разводить! О чем этот нищеброд вообще может думать? Что он вообще чувствует? Ему бы стольник сшибить и пивка попить».
Дегуманизация – заразная болезнь, смертельный недуг общества, уж простите за такую патетику. В самом лучшем случае она ведет к фатальному разъединению людей. В худшем – к расстрелам по квоте.

«Ага! – возразят мне. – Но ведь они, зажравшиеся воры, первыми начали! Это они не считают нас за людей, это мы для них быдло, население, электорат, лохи и нищеброды».
Возможно.
Тем более не надо брать с них дурной пример.
Liberte

Открытое письмо про Pussy Riot

Оригинал взят у moniava в Открытое письмо про Pussy Riot
По инициативе верующих людей заведено уголовное дело на девушек из группы Pussy Riot. Уже невозможно никак не реагировать на это. Ниже письмо к Патриарху с просьбой о христианском отношении. Если хотите, можете подписать (ФИО и по желанию профессию и церковь, членом которой вы являетесь). Когда подписи будут собраны, я все распечатаю и отнесу в приемную Патриарха.

***
Его Святейшеству Патриарху
Московскому и всея Руси Кириллу

6 марта 2012 года
Ваше Святейшество!

21 февраля 2012 года четыре девушки, участницы феминистской группы Pussy Riot, устроили в Храме Христа Спасителя «панк-молебен». Многих из нас эта акция очень огорчила, кого-то даже возмутила, но сейчас речь не об этом.
26 февраля, в Прощеное Воскресенье, стало известно, что по инициативе православных активистов было возбуждено уголовное дело против участниц группы Pussy Riot по части 2 статьи 213 Уголовного Кодекса (хулиганство). 5 марта Таганский районный суд санкционировал заключение сроком на 1 месяц 20 дней двух девушек, подозреваемых в участии в этой акции. В данный момент Надежда Толоконникова и Мария Алехина находятся в СИЗО. По вменяемой им статье, девушкам грозит лишение свободы сроком до 7 лет. Надежда Толоконникова и Мария Алехина – мамы маленьких детей.
Мы, авторы этого письма - верующие люди. Большинство из нас считают подобное поведение в храме недопустимым. Но еще более недопустимой мы считаем реакцию на произошедшее событие - уголовное преследование и лишение свободы, а также жестокие отзывы в адрес участниц «панк-молебна» от членов православной Церкви. Ведь в Евангелии сказано: «благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас» (Мф. 5, 44).
Ваше Святейшество, мы просим Вас проявить христианское отношение к участницам группы Pussy Riot и ходатайствовать перед судом о закрытии этого уголовного дела. Мы так же просим Вас выступить с обращением ко всем членам православной Церкви и дать пример христианской реакции на произошедшее событие, остановив тем самым ненависть и гнев, которые прихожане православной Церкви в дни Великого Поста обрушивают на головы четырех девушек.

С надеждой на понимание,
Лида Мониава, прихожанка храма Успения в Газетном переулке, менеджер детской программы Фонда помощи хосписам «Вера»



upd: в комментариях только подписи, остальное скрывается. запись не дискуссионная.
Драгунский

сюжет для небольшого Шекспира

THE SEAGULL: ФИНАЛ

Направо за сценой выстрел; все вздрагивают.

АРКАДИНА (испуганно). Что такое?
ДОРН. Ничего. Это, должно быть, в моей подходной аптеке что-нибудь лопнуло. Не беспокойтесь. (Уходит в правую дверь, через полминуты возвращается.) Так и есть. Лопнула склянка с эфиром.

Открывается стеклянная дверь. Входит Треплев с ружьем в левой руке. Правой рукой волочит убитую Нину Заречную. Кладет ее на стол.

ТРИГОРИН (после долгой паузы). Сюжет для небольшого рассказа.
ТРЕПЛЕВ (наведя на него ружье). Нужны новые формы!
ТРИГОРИН (повторяет за ним). Нужны новые формы.
ТРЕПЛЕВ. А если их нет, то лучше ничего не нужно!
ТРИГОРИН: А если их нет, то лучше ничего не нужно.
ТРЕПЛЕВ: Свою повесть прочел, а моей даже не разрезал!

стреляет в Тригорина.

Я так много говорил о новых формах, а теперь чувствую, что сам мало-помалу сползаю к рутине (оглядывается). Это бездарно. Это мучительно.
АРКАДИНА. А ты опять не сделаешь чик-чик?
ТРЕПЛЕВ (перезаряжая ружье). Отправляйся в свой милый театр и играй там в жалких, бездарных пьесах!
АРКАДИНА. Милое мое дитя, прости... Прости свою грешную мать.
ТРЕПЛЕВ (обнимает ее). Если бы ты знала! Я все потерял!

Стреляет в Аркадину. Прохаживается по комнате, стреляя в Шамраева, Машу и Полину Андреевну.

У кого-то в походной аптеке была склянка с эфиром…

Дорн прибегает с бутылкой. Треплев обливает трупы эфиром. Поджигает их. Синее пламя.

ДОРН. Тела живых существ исчезли в прахе, и вечная материя обратила их в камни…
ДОРН и ТРЕПЛЕВ (хором). В воду, в облака, а души их всех слились в одну.
МАША (поднимаясь из горящей кучи трупов). Общая мировая душа - это я! У меня такое чувство, как будто я родилась уже давно-давно. Жизнь свою тащу я волоком, как бесконечный шлейф. Никто, никто не знает моих страданий.
ТРЕПЛЕВ: Прошу вас всех, оставьте меня в покое!

Пытается перезарядить ружье, заглядывает в дуло. Внезапный выстрел. Он падает.

ДОРН (в зал, негромко). Дело в том, что Константин Гаврилович застрелился.
Драгунский

памяти М.Агеева

НЕВЫНОСИМАЯ ЛЕГКОСТЬ ВОРОВСТВА

Странное дело!
Преступнику легче (проще, удобнее), чем законопослушному обывателю.
Судите сами: вору украсть – две минуты. Честному человеку доказать, что его обокрали – месяцы судов. И не факт, что ему вернут украденное или выплатят компенсацию. А вору могут дать условный срок.
Ограбить на улице – и вовсе полминуты. А ограбленному надо вызвать полицию, да чтобы они его догнали, да чтобы он не успел сбросить похищенное, и потом доказать, что это был именно он… А если сам с помощью прохожих приложишь грабителя головой о тротуар – получится самосуд. То есть еще и виноват будешь.

Украсть голоса избирателей – полчаса времени. Переписать циферки в протоколе, и все дела. А доказать, что это была кража – десятки тысяч людей выходят на митинги, тысячи людей сверяют бумаги, собирают доказательства, предъявляют судебные иски – а судья потом «не видит умысла на фальсификацию».
Честное слово, в прошлые выборы был такой приговор: искажение результатов голосования было, а умысла на фальсификацию не было.
Все свободны. Умойся, правдоискатель.

М.Агеев писал в «Романе с кокаином»:
«…жить человеку глупому легче, чем умному, хитрому лучше, чем честному, жадному вольготней, чем доброму, жестокому милее, чем слабому, властному роскошней, чем смиренному, лживому сытнее, чем праведнику… и так это будет вечно, пока жив на земле человек».

Неужели правда – вечно?