Category: криминал

Драгунский

Денис Драгунский. Как они нас любят!

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

Драгунский

возьмите талончик и следите за табло

ЭКСТРЕМИЗМ

Антон Пиксанов, студент Высшей Школы Промышленной Политики, вошел в здание Следственного управления. В просторном холле на пластиковых диванах сидели люди, глядя кто в пол, кто в планшет. Время от времени раздавался нежный звук колокольчика, люди вскидывали глаза на большое табло, там выплывали цифры, кто-то один вставал и шел в коридор, идущий из холла в освещенную неяркими плафонами даль.
Антон огляделся. К нему тут же подошла девушка, хорошенькая, улыбчивая, в синей форме с клетчатым галстуком:
- Чем я могу вам помочь?
- Мне к следователю.
- У вас повестка? Покажите, если вам не трудно, я вам дам талончик.
- Нет, - сказал Антон и сглотнул. – Я инициативно.
- Прошу вас сюда, - сказала девушка и подвела его к терминалу.
На экране светились плашки: «воровство из супермаркетов», «домашнее насилие», «иностранная агентура», «коррупция», «наркомания и наркоторговля», «нарушения ПДД», «неуплата налогов»,  «политический экстремизм», «разжигание вражды и ненависти»,  «хулиганство».
- Выбирайте, - сказала она и тактично отвернулась.
Антон нажал на «экстремизм». Вылетел талончик.  «К-204».
- Присаживайтесь, - девушка указала на диван. – Следите за табло.
Она отошла в сторону и занялась другим посетителем.

**
- Сакулин, Петр Николаевич, - сказал следователь, привстав и протянув Антону визитку. – Будем знакомы! – они пожали друг другу руки. – А вы, значит, Пиксанов Антон Алексеевич… - он назвал его год рождения, место жительства, курс и номер учебной группы. Засмеялся: - Когда вы приложили палец к терминалу, сюда пришли все данные! – на секунду повернул к Антону экран своего компьютера. – Чем порадуете? Экстремизм? Ну-с, кто у нас там отметился по части экстремизма? Слушаю вас и записываю.
- Я, - сказал Антон.
- Вы? – поморщился следователь, покликал мышью. – Вы уверены? На вас ничего нет. Буквально ни капельки. Ни митингов, ни подписей в петициях, никаких ненужных связей… Шутите?
- Нет, - сказал Антон. – Все очень серьезно.
- Так. Ну и в чем же ваш экстремизм?
- Я хочу, - Антон снова сглотнул, - свергнуть президента!
- Отлично, - сказал следователь. – То есть ничего хорошего, на самом деле, но тем не менее. Итак, вы хотите свергнуть президента. Два вопроса. Кто он? Как его зовут? Где он проживает?
- Меня никто не подучивал! Не подзуживал и не агитировал! – покраснел Антон. – Я сам!
- Я не в том смысле! Вы меня не поняли. Итак, вы хотите свергнуть президента. Кто он?
- Как кто? Президент.
- Спасибо. Зовут его как? Сколько ему лет?
- Я не знаю, - Антон смешался. – Президент и есть президент. Я с детства знаю, что у нас есть президент. Хочу его свергнуть, вот.
- А где вы его будете искать? И как свергать? Конкретно что делать?
- Ну… Я подумаю.
- Какая прелесть, - улыбнулся следователь. – Второй вопрос: почему вам пришло в голову такое интересное желание?
- Откуда я знаю? – Антон отвечал зло. – Что я, психолог? Я говорю, что хочу свергнуть президента, а вы как адвокат какой-то, честное слово.
- Уважаемый, - следователь покосился на экран своего компьютера. – Уважаемый Антон Алексеевич, сдается мне, что вы лжете. Вы не хотите свергнуть президента. Вы не можете доказать, что вы действительно экстремист. Даже что вас посещали такие экстремистские мысли.
- Вот! – Антон вытащил из кармана флешку. – Тут вся моя переписка за последние двенадцать лет. Почти что с детства. С друзьями, с девочками. Вот тут я писал своей подруге в ноябре: «Страшно жить. Тоска. Тупик и бессмыслица. Кто виноват? А ты сама, что ли, не знаешь? Его давно пора убрать из нашей жизни. Раз и навсегда».
- Читал, - сказал следователь. – Ничего страшного. Во-первых, неясно, о ком это вы. Может, о Толике Смирницком? Который с октября месяца, извините, дерёт вашу подругу Алёну Санину – так ее зовут? - наперегонки с вами?

- Вы откуда знаете? – Антон чуть не заплакал.
- А во-вторых, - следователь все так же улыбался, – Допустим, вам надоел президент, и вы пишете об этом своей девочке. Ну и что? У нас свобода слова. Почитайте газеты. Загляните в интернет. Президента несут по кочкам кому не лень. И что теперь? Всех арестовывать? Тюрем не хватит. Да и зачем? Какая чепуха. Мы свободная страна, сколько раз повторять!
- Значит, я могу идти? – спросил Антон.
- Куда?
- Домой.
- Да, разумеется, разумеется, - следователь как будто задумался, прикрыл глаза и пробормотал: - Вам просто страшно, да? Вот ваши друзья. Клюев под судом, Лабуцкий под судом, Амхаров и Кутаев в СИЗО, Мандельбаум в розыске, Фадеев, Росстанёва и Кретова уже отбывают срок… А вы на свободе, и вам от этого страшно. Хотя вы ничем не лучше них. Да? – он поглядел Антону в глаза. – Признайтесь. Просто страшно. Лучше сразу в тюрьму, чем этот страх, чем это ужасное чувство, что вдруг на улице тебя схватит полиция, и вкатят пятёру за сопротивление? И вы пришли сами. То ли сдаться, то ли очиститься от этих, как бы сказать, самоподозрений. Так?
- Даже не знаю, - сказал Антон.
- Зато я знаю, - сказал следователь. – То, что вы сейчас сделали, называется «заведомо ложный донос». Это серьезное правонарушение.
- Сам на себя? – Антон растерялся.
- А какая разница, на кого? – следователь встрепенулся и сдвинул брови. - Осталось понять, зачем вы это сделали. Зачем-то вам надо оказаться под арестом. Проникнуть в места лишения свободы. Для чего? Чтобы написать репортаж и переправить на Запад? А может, вы специально решили отвлечь наших сотрудников от поисков настоящих экстремистов? Будем разбираться.
Он нажал клавишу на столе.
Антон вскочил и рванулся к двери.
Дверь открылась. Вошли двое полицейских, схватили его за руки.
- Вы задержаны, - сказал следователь. – Разъясняю вам статью пятьдесят один. Можете молчать до прибытия адвоката. Я буду ходатайствовать перед судом о вашем аресте. Находясь на свободе, вы можете воздействовать на своих друзей, склоняя их к противоправному поведению.
***
Через полтора года СИЗО ему, кроме заведомо ложного доноса, вкатили еще распространение порнографии, потому что в айфоне нашли его селфи с Аленой Саниной в полуголом виде. Адвокат настаивал, что соски не видны, но судья не внял.
***
«Может, и в самом деле свергнуть? – думал Антон Пиксанов, сидя за дощатым столом и хлебая суп алюминиевой ложкой. – Но как бы узнать, где он живет, и как его зовут…»
Драгунский

коллизия

ТРЕТЬЕ ЛИЦО

Разговор зашел о сексуальных домогательствах – о чем же еще говорить в интеллигентной компании, когда от политики всех тошнит, но дело Вайнштейна еще не утихло, и раздаются все новые и новые обвинения по адресу известных персон?
Кто-то сказал, что это типичный случай антиисторизма. Каких-то тридцать лет назад нечто было обычным флиртом – а теперь считается недопустимым насилием. Да взять само слово «изнасилование»! Времена меняются в сторону все большего и большего уважения личности. Раньше изнасилованием считался насильственный секс в прямом и грубом смысле, а теперь это означает секс недобровольный. Просто вынужденный, и всё тут. От и до. Даже легкий моральный напор, типа «но ведь ты же моя жена!» – тоже своего рода изнасилование. Правда, супружеское, но всё равно. «Это прекрасно и гуманно, - возразили ему, - но поди пойми, где граница добровольности? В конце концов, девяносто процентов всех наших поступков – вынужденные». Кто-то вспомнил о «культуре изнасилования». «Нас всех, мужчин и женщин, насилует государство! - сказал четвертый собеседник. – Rape state!» - и он огляделся, гордясь таким эффектным словосочетанием.
Среди нас был один немолодой человек, Евгений Васильевич Н.
- Все это очень интересно и дает пищу уму, - сказал он. – Но позвольте я расскажу вам один случай. Изумительная правовая и нравственная коллизия.
***
Итак, - начал он, удобно расположившись на диване, - это было на самом излете брежневских времен. Но «лично дорогой Леонид Ильич» был еще жив, это я точно говорю, потом поймете, почему. Кажется, это был восемьдесят первый год. Или весна восемьдесят второго.
Итак, был у меня друг Юрка Грунский, парень веселый, добрый, хороший, но чуть мутноватый – путался с фарцой, и сам фарцевал, хотя при этом учился на третьем курсе во вполне престижном вузе. Стыдно признаться, но мы любили Юрку еще и потому, что у него была огромная квартира на Кутузовском. В том самом доме, нумер двадцать шесть, в боковом крыле. Конечно, квартира была не его, а покойного папаши, а покойный папаша был когда-то замом у Славского в Средмаше, потом в ЦК завсектором у Сербина, и, как иногда с такими людьми случается, умер при неясных обстоятельствах. «Тихо скончался в автомобильной катастрофе». В середине семидесятых, то есть сравнительно недавно, ежели считать от того случая, о котором я хочу рассказать. А Юркина мама совсем помешалась на здоровье и по полгода жила то в Крыму, то в Пятигорске. Дышала свежим воздухом и пила минеральные воды. Так что Юрка жил в пятикомнатной квартире совсем один, ну и мы там клубились. Хотя по факту он жил, конечно, не один, потому что у него почти всегда кто-то ночевал.
***
Однажды мы собрались человек семь или восемь. Музыка, вино, трепотня. Дым столбом – все курят. Я смотрю – девчонок больше, чем ребят. Четыре на три. Или даже пять на три. «Ого! – думаю. – Значит, мне точно что-то обломится». Танцы начинаются. Приглашаю одну – нет, не обламывается. Я так нежно за талию, что-то заливаю, стараюсь прижаться, а девушка раз – и выскальзывает. С другой такая же история, я ее в танце беру за руку, пальчики перебираю, жду ответного пожатья – фигушки. Щекой трусь об ее ухо, опять что-то шепотом заливаю – ноль реакции. То есть хихикает в ответ, но больше танцевать со мной не хочет. Ну а еще двух приглашать без мазы – одна Юрки Грунского постоянная. Мы пришли, а она уже нас встречает. «Здрасьте, как мы рады вас видеть!» - как бы за хозяйку, понимаешь ли… А вторая с Бобом, был у нас такой мальчик. Ну, неважно.
В общем, раз кругом такой афронт, я иду на кухню, взяв с собой полстакана водки с общего стола. Юрка мне рукой помахал, я раздраженно от него отвернулся. В кухне сел на табурет и сижу. Попиваю ее, проклятую, прихлебываю, хлебушком закусываю и думаю о своей невезучей жизни. Курю, разумеется. Наверное, полчаса так просидел.
Входит Юрка.
- Вот ты где, – говорит. – Ты чего?
- Да так, - говорю. – Скучно стало.
- Ой, хорош! Давай, иди, общайся с девушками! Девушки скучают!
- Меня, - говорю, - девушки не любят! Сижу, сочиняю письмо. Во всемирную лигу сексуальных реформ.
Это цитата из Ильфа-Петрова, если кто забыл. Из «Золотого Теленка». А мы тогда знали.
Юрка ржет.
- Ладно, Паниковский! Не паникуй. Тебя некоторые девушки очень даже любят. Светка, например. Вот эта, беленькая. Ты ей понравился.
- Она меня отшила! – говорю.
- Она просто стесняется, ты что! – он глаза округлил и руками всплеснул. – Она мне сама только что сказала: «Какой Женя мальчик хороший, но какой-то робкий, зажатый!»
- Брось!
- Это ты брось, - говорит Юрка. – Давай, допивай и иди, ухаживай за девушкой.
Я допил водку из стакана. Потом, проходя мимо стола, еще хватанул коньяку, и пошел искать ее по всей квартире. Смотрю, в прихожей одна девушка – та, что лишней оказалась – сапоги надевает, а Юркина подруга с ней прощается этаким хозяйкиным тоном, прямо тю-тю-тю: «Мы так рады, что ты нас навестила!». Сунулся в одну дверь – там уже Боб на диване со своей. Сунулся в другую – там вовсе гардеробная. Открыл третью – вроде спальня Антонины Павловны, Юркиной мамаши. На кровати сидит эта самая Светка.
- Привет! – говорю.
- Здрасьте еще раз, - отвечает. – Сигареты принес?
Я выскочил, вернулся с пачкой сигарет и пепельницей. Чиркнул зажигалкой. Она спокойно выкурила сигарету, загасила окурок и сразу меня обняла и поцеловала. Крепко и даже, я бы сказал, порывисто. Страстно, не побоюсь этого слова! Мы быстро разделись и – плевать на всё! – покрывало скинули, и под одеяло. В чистейшую хозяйскую постель! Хорошо было. Все сделали. Полежали рядышком, отдохнули. Потом мне еще раз захотелось, но, видно, выпил много, возникли проблемы. Она меня быстро привела в готовность, и опять было очень хорошо, она целуется, стонет, бормочет – в общем, чувствую, девушка влюбилась!
С этим радостным чувством засыпаю, нежно прижавшись к ней сзади и обняв ее за талию.
Просыпаюсь – девушки нет.
Натягиваю штаны, шлепаю на кухню. Там как раз Юрка Грунский воду пьет из чайника, прямо из носика. Время половина седьмого утра.
- А где Светка? – спрашиваю.
- Не знаю, - он зевает. – Пойду еще подремлю. Воскресенье же.
***
Уходя, я спросил у Юрки ее телефон.
Позвонил тем же вечером. «Здравствуй, Света, это Женя» «Кто-кто?» «Ну кто, кто… Женя, мы вчера с тобой…» Бросает трубку. Я перезваниваю – трубку не берет. Я выждал час, снова звоню. «Светлана, ты почему говорить не хочешь?» «Чего тебе надо?» «Давай встретимся. Когда мы встретимся?» «А шел бы ты!» - и снова бросает трубку.

Я на всякий случай позвонил Юрке, изложил ситуацию.
Он говорит:
- Черт знает. Придурь какая-то. Вожжа под хвост.
Ну, вожжа так вожжа. Хотя жалко. Хорошая девушка. Я уже было понадеялся на серьезные отношения. Я ей звонил еще раз десять – с тем же успехом.
***
Довольно скорое умирает Брежнев. То ли через год, если мы собирались прошлой осенью, то ли через полгода – если этой весной. Считая от события – ну, вы поняли.
Юрка Грунский на полном серьезе в конце ноября собирает у себя дома поминки по «лично дорогому». Он вообще жуткий фигляр был, наш Юрочка. Был, был, увы-увы. В девяносто восьмом очень сильно задолжал под дефолт, удрал в Америку, а дальше непонятно. То ли там его достали, то ли он сидит тише травы под чужой фамилией. В общем, нет его больше в нашей милой компании.
А тогда он был бодр и весел. В общем, собирает поминки, стол ломится, ребят человек двадцать. Произносит как бы благодарственные тосты. Дескать, семья Грунских будет вечно благодарна лично дорогому Леониду Ильичу, который еще в пятьдесят девятом выдвинул нашего папочку на ответственную работу – но всё это шамкающим брежневским голосом, «гэкая», чмокая, запинаясь. «Сиськи-масиськи».
Ну мы же все дураки, нам же по двадцать лет. Ну, по двадцать два. Нам хорошо, нам хочется смеяться!
Я Юрку спрашиваю через стол:
- А почему ты Свету не позвал?
Потому что я рассчитывал увидеть ее на этой вечеринке. Как-то объясниться. Пусть бы она мне сказала, что я не так сделал. А Юрка Грунский посмотрел на меня и отмахнулся. В прямом смысле рукой махнул, вот так. Я, признаться, слегка обиделся.
Когда все разошлись, я остался и все-таки подловил его в коридоре:

- А теперь ты мне расскажи, что случилось.
- А то ты не понял.
- Ничего я не понял!
- Ну, ты сам просил, - Юрка Грунский отвел меня в комнату, в мемориальный, так сказать, кабинет его папаши. На стенах разные памятные фото. Брежнев, Курчатов, еще какие-то непонятные деды с золотыми звездами. – Садись на диванчик, не падай. Какой ты, братец, все-таки тупой.
Зачем-то снял пиджак и рубашку. Остался в одной майке.
- Ты чего обнажаешься? – спрашиваю.
- Потому что ты тупой. Но при этом, скорее всего, благородный. И захочешь мне бить морду, когда я скажу, что это я Светку заставил тебе дать. Понял? – он повторил, будто диктовал: - Я. Её. Заставил. Тебе. Дать. Потому что ты был такой грустный и мне стало тебя жалко. Я, конечно, гад-подлец-подонок, да? Но бить мне морду все равно не надо, - и тут Юрка Грунский поиграл мышцами. – Потому что я тебя вырублю одной левой. А если правой, то вообще. Это причина номер один.
У него на самом деле были жуткие мускулищи. Я раньше как-то не обращал внимания, или не видел его без рубашки. А тут просто струсил от таких мослов и шаров, честно скажу.
- Причина номер два, - засмеялся Юрка, видя мой испуг. – Ты ведь воспитанный человек. Вот ты съел вкусное пирожное в моем доме. Она тебе сосала?
Я машинально кивнул.
- Вот! – сказал он. – Это я ей велел. Ты съел очень-преочень вкусное пирожное, а потом плюнул в тарелку. То есть хочешь плюнуть, по глазам вижу. А это свинство.
Я сидел совсем огорошенный, а Юрка продолжал:
- Но ты не переживай. Я ее не бил, не делал больно. Пальцем не прикоснулся. Я просто пригрозил. Но я не намекал ни на какой компромат. Нет у меня на нее компромата! И на ее родителей - тоже нет! Откуда? И нет у меня возможности потом ей жизнь испортить, хуё-моё, ну кто я такой... И тем более я не говорил «убью» или «нос сломаю». Только типа «веди себя хорошо, а то пожалеешь», «хуже будет», «ты меня знаешь» и тэ пэ. Это в суде не проходит. Неопределенные угрозы не считаются. Разъяснение пленума Верховного суда. Вот какой я гад, подлец и негодяй. А главное, «веди себя хорошо!». Кто докажет, что это значит что-то плохое? Может, я как раз наоборот имел в виду? Не, ну скажи, я правда гад?
- Но почему она тебя слушала?
- Уважает! - хохотнул Грунский. – Мы с ней были когда-то. Полгодика. Или даже меньше. Возможно, она это сделала отчасти даже назло мне.
***
- Потом я все-таки ее настиг, - сказал Евгений Васильевич. – Я ее долго искал. Я не знал ни адреса, ни фамилии, ни где учится. Для меня найти ее и поговорить с ней стало навязчивой идеей. Все случается случайно. Я случайно увидел ее на улице, лет через пятнадцать, то есть, считай, в девяносто шестом. Бросил все дела и пошел за ней. Потом следил за ее домом. Потом поймал ее, представляете себе, как настоящий насильник – в лифте.
- Света, прости меня, - сказал я. – Я не виноват. Я ничего не знал. Юрка мне ничего не сказал, клянусь. Я думал, что всё на самом деле.
- Я знала, - сказала она.
- Откуда?
- По глазам, по лицу.
- Там было темно.
- Все равно. По голосу, по всему.
- Почему ты мне не сказала, что тебя заставляют? Не шепнула? Не заплакала? Разве бы я не понял? Я бы понял.
- Не знаю, - сказала она. – Как-то так.
- Жалко, - сказал я.
- Не знаю. Главное, ничего уже не возможно. Ну, всё.
Она убрала мою руку с кнопки «стоп», нажала на первый этаж. Двери раскрылись. Я вышел, она сказала мне «пока» и поехала наверх.
**
- Вот такое, если можно так выразиться, «изнасилование через третье лицо», - сказал Евгений Васильевич после небольшой паузы. – Юрка Грунский не насиловал, он произнес какие-то туманные слова. Я тоже не насиловал, меня обнимали-целовали. А изнасилование было! Удивительная коллизия, я же говорю.
- Да, - подал голос какой-то казуист. – А вот скажите, - обратился он к Евгению Васильевичу, - а может ли быть такая же история с женщиной?
- То есть?
- То есть женщина занимается сексом с мужчиной, ей кажется, что он на самом деле ее любит, хочет, жаждет, а потом выясняется…
- Что выясняется? – поморщился Евгений Васильевич.
- Что он это все делал под давлением обстоятельств.
- Какой вы, однако, формальный, - усмехнулся Евгений Васильевич и добавил: – Я бы не отказался от рюмки коньяку.
Драгунский

сон на 15 октября 2015 года

ШТРАФНОЙ ИЗОЛЯТОР

Вчера в пять утра приснился сон. Не поленился встать и записать. Вот:
Сижу в маленьком подвальном театре, вроде "Театра.Doc", когда он был в Трехпрудном. Зал на сотню мест. Тесновато, душновато.
Идет спектакль под названием "Штрафной изолятор". Действие, впрочем, как-то связано с темой беженцев. Ага! В лагере для беженцев есть нечто вроде карцера для тех, кто плохо себя ведет.
Пьеса очень ловко сделана. Сюжет: лагерь для беженцев давно уже закрыли, беженцев куда-то распределили, но в штрафном изоляторе все еще остается один человек. Курд, что особенно интересно. Немолодой, выразительный: смуглый, глазастый, седоватый, пластичный - актер превосходный. И охранник хорошо играет - белоглазый и белобрысый то ли немец, то ли швед. Его ровесник.

Сюжет в том, заключенный никак не может покинуть этот карцер, хотя давно уже можно и пора. Миллион причин. То охранник придирается к какой-то неправильной букве в приказе, то заключенный спит, и охраннику жалко его будить, то охранник уходит обедать и запирает карцер. А то сам заключенный заявляет, что ему, чтобы выйти, надо починить ботинки, зашить куртку, улучшить свой немецкий, досмотреть футбол, что на улице дикий ливень с грозой, что снаружи постреливают, так что в штрафном изоляторе безопаснее...
В общем, пьеса о том, как заключенный и охранник сроднились.
Очень, повторяю, лихо все это сделано в смысле драматургии, и играют хорошо.

Вдруг мне начинает хотеться по малому делу.
Я говорю соседу: "Скоро ли перерыв?" Он отвечает: "Без перерыва идет". Я говорю: "Ну, тогда я тихонько выйду". Он говорит: "Здесь в фойе нет сортира. Сортир на сцене!" И в самом деле, на сцене, в глубине и немного сбоку - дверь. Я говорю: "Вот это да". Сосед говорит: "А делов-то. Идите смело. Я уже ходил в начале, вы не заметили? Это же современный театр, вы что!".

Сказано - сделано.
Поднимаюсь на сцену, захожу в сортир - а там дама! Но она, слава богу, не сидит на толчке, а умывается. Полощет зубы, тщательно и громко. Она, наверное, кореянка. У нее скуластое лицо и большие плоские зубы, и вот она их изо всех сил полощет, набирая воду ладонью и делая ртом "бллль-жжжрррр-бллль-жжжррр". Прямо журчит.
А на сцене тем временем курд и немец все никак не договорятся, когда выходить на волю - сегодня или завтра.
Вижу, рядом со мной какая-то фигурка. Тоже женщина. Молоденькая, худенькая и по виду робкая, не то что эта, которая до сих пор зубы полощет. Спрашивает: "Вы последний?" "Да", - говорю. "Тогда я впереди вас!" - говорит она, бесстыдно задирая юбку и стаскивая трусы, садясь на унитаз. "Почему?" - я возмущен. "Логика! - отвечает она. - Раз вы последний, значит - я впереди. Тут нет туалетной бумаги. Попросите там!" "Где - там?" "На сцене, где, где..." - раздраженно говорит она. Я обращаюсь к кореянке: "Прополоскали зубы? А теперь принесите девушке туалетную бумагу! Возьмите вон там!" - я показываю рукой на сцену, где курд и немец продолжают выяснять отношения. "Вы что? - говорит она, выплевывая изо рта толстую струю воды. - Это же театр!"
Тут я вижу, что дверь сортира открыта, и нас видят зрители.
"Это современный театр!" - говорю я.
Драгунский

в зеркалах

ПРО ОЧЕНЬ ПЛОХОГО ЧЕЛОВЕКА

В комментариях к двум предыдущим постам меня изумила одна вещь.
Но не то, о чем вы, может быть, подумали.
Вовсе не то, что некоторым моим друзьям и читателям рассказанная история показалась натянутой, измышленной, неправдоподобной и т.п.
Не в том дело.

А дело в том, что некоторые комментаторы отказывают участникам этой истории в праве размышлять и переживать. Метаться, тосковать. То есть совершать простые человеческие душевно-умственные действия.
При этом сами себе они не запрещают таких переживаний и мыслей.
Оно и понятно: мы – честные люди. Люди!
Они – воры. Взяточники, коррупционеры. Несложные машинки, действующие по принципу «дай-возьми».
Поэтому арестованный взяточник должен думать об адвокате и о тайных счетах, а вовсе не о причинах постигшей его катастрофы. И уж конечно, он в принципе не может тосковать по прохладному мартовскому ветру, по свободе.
Поэтому сын арестованного взяточника должен думать о том же самом (скоро ли отмажется папашка, придется ли раскупоривать кубышку, на кого записана вилла в Испании) – и ни о чем другом.
Почему? Да потому, что у этих господ нет и не может быть человеческих чувств. Даже таких простых, как страдание, растерянность, жгучая обида.

Вот это мнение – самое огорчительное.
Но не потому, что я так уж сильно жалею взяточников и их детей.
Нет, не сильно. Пусть они будут наказаны, пусть у них заберут все наворованное и принудят их к скромной жизни.
Однако я уверен, что они – тоже люди. Им тоже бывает больно, тоскливо, горько, отчаянно, страшно.
Дегуманизировать плохих людей – очень опасно.
Не для них, зажравшихся воров, опасно, а для нас – обычных честных людей.
Если мы кого-то считаем «нелюдями», не способными на человеческие чувства и мысли – мы тем самым допускаем, что кто-то будет точно так же дегуманизировать нас. Говорить, думать и писать в комментах: «Да ладно вам романтику разводить! О чем этот нищеброд вообще может думать? Что он вообще чувствует? Ему бы стольник сшибить и пивка попить».
Дегуманизация – заразная болезнь, смертельный недуг общества, уж простите за такую патетику. В самом лучшем случае она ведет к фатальному разъединению людей. В худшем – к расстрелам по квоте.

«Ага! – возразят мне. – Но ведь они, зажравшиеся воры, первыми начали! Это они не считают нас за людей, это мы для них быдло, население, электорат, лохи и нищеброды».
Возможно.
Тем более не надо брать с них дурной пример.
Liberte

все равно он сексуальный маньяк и сволочь

СТРОСС-КВАС 

– Смотрите! – вдруг закричал мальчик. – Продают квас! Вот здорово!
Действительно, далеко в перспективе улицы можно было разглядеть желтую цистерну с квасом, окруженную толпой. Девочка посмотрела и презрительно пожала плечами.
– Вовсе не квас, а керосин, – сказала она.
– Квас, квас, – радостно и доброжелательно воскликнул мальчик.
– Керосин, – сказала девочка тоном, не допускающим возражений.
Это мог быть, конечно, и керосин, который развозили в подобных же цистернах, но в данном случае это был действительно квас.
– Квас. Я вижу, – сказал мальчик.
– Керосин, – ответила девочка.
– Квас.
– А вот керосин.
Но в это время машина приблизилась, и мы увидели цистерну, вокруг которой стояли граждане с большими стеклянными кружками в руках.
– Я говорил – квас, – с удовольствием сказал мальчик.
– Не квас, а керосин, – сквозь зубы процедила девочка, ее глаза зловеще сузились и губы побелели.
Машина остановилась.
На бочке было написано золотыми славянскими буквами слово «Квас».
Красавица в относительно белом халате полоскала толстые литые литровые и пол-литровые кружки и подставляла их под кран, откуда била пенистая рыжая струя.
– Я же говорил, что квас, – с великодушной, примирительной улыбкой сказал мальчик.
– Керосин, – отрезала девочка и отвернулась.
Они вылезли из машины, выпили по полной литровой кружке.
– Ну? – спросил мальчик с торжеством. – Кто был прав?
– Все равно был керосин, – ответила девочка и высокомерно вздернула подбородок, на котором блестели капли кваса.
(Валентин Катаев, «Святой колодец»)

Liberte

этнография и антропология

ВЗАИМНАЯ ИГРА ВООБРАЖЕНИЯ 

Есть женщины, которые убеждены, что любой мужчина – насильник. Что мужчина видит в женщине только средство удовлетворить свою похоть. Что он не признает за женщиной права самой выбирать, самой принимать решение. Потому-то он ее и насилует – что уверен в своем праве распоряжаться ею. 

Я часто это слышу, и очень удивляюсь. Потому что знакомые мне мужчины – это, коротко говоря, порядочные люди. Разговоры о том, что каждую женщину непременно насиловали сколько-то раз в жизни, мне странны. Мне кажется, это скорее вымыслы, замешанные на садо-мазохистских желаниях. А ужасающие рассказы о внезапных похищениях на улице и последующих жестоких изнасилованиях бывают похожи на фантазии о групповом сексе. 

Но есть мужчины, которые убеждены, что любая женщина – проститутка. Что женщина видит в мужчине только средство получить деньги, наряды, карьеру. Что она не признает в мужчине такие качества, как доброта, нежность, верность. Потому-то она ярко красится, показывает ноги и всегда готова вступить в связь ради выгоды. 

Мне это тоже странно слышать. Потому что знакомые мне женщины совсем не похожи на проституток. Шутки на тему «порядочная женщина стоит очень дорого» – это всего лишь мечты неудачников. А разговоры о продажности и доступности, похотливости и алчности всех, ну просто всех на свете женщин - это подростковые сексуальные фантазии. О большом-пребольшом публичном доме, куда пускают студентов и старшеклассников по льготной цене. Даже смешно. 

Получается обмен любезностями, обмен фантазиями. В ответ на: «каждая женщина шлюха» получайте: «каждый мужчина – насильник». 

Сказанное не отменяет печального факта: изнасилования случаются, и жестокие насильники, увы, существуют. Существуют также и женщины, готовые обменять свою благосклонность на какие-то выгоды.
Но эти факты, в свою очередь, не отменяют фантазий.
Человека могут реально преследовать, следить за ним. И при этом он может страдать бредом преследования.
Человек может быть подавлен реальным горем. И при этом страдать реактивной депрессией.
Наверное, так же обстоят дела с «насильниками» и «шлюхами».

Драгунский

социальный герой

ВЫРАЖЕНИЕ РУК

У него были красивые руки. И сам он был хорош – мужественное, грубоватое, но умное лицо. Иногда жестокое, иногда задумчивое. Фигура тоже – рослый, широкоплечий. Таких актеров часто приглашают на роль социального героя – рабочего вожака; или карателя, перешедшего на сторону восставших; или преступника, в судьбе которого скрываются бездны несправедливости и горя; ну, понятно, в общем.
Его снимали именно в таких ролях. Обычно это бывают герои второго плана, но зрители их запоминают.
Но главное, конечно, руки. Большие, сильные, выразительные – они вели за собой лицо и голос. Они перевоплощались, в них была судьба. Режиссеры снимали их крупным планом. Как он потирает руки с холода, или ворошит угольки в костре, или закуривает, или закрывает кулаками лицо – образ был готов.
Он готовился к роли своим особым методом. Если играл лидера забастовщиков – шел работать на гибнущий завод. Если крестьянского сына – уезжал на полгода в деревню, снимал комнату у какой-нибудь старухи, а в уплату копал огород и чинил крышу. Если охранника в тюрьме – нанимался в СИЗО.
Достоверность получалась сама. Всякий раз другое лицо, другой голос, другие повадки, другие руки.
Конечно, семьи у него не было. Никакая женщина не могла вынести таких отлучек. 

Однажды он собирался играть таежного охотника. Уехал в Сибирь. И перебил себе правую кисть волчьим капканом. Конечно, руку прооперировали, все срослось, хотя побаливало. Ну и что, он же не скрипач, в конце концов.
Но руки стали как не свои. Они больше не играли, не говорили. Ничего не выражали. Он так же закуривал, так же грел их над огнем, так же закрывал лицо кулаками – так, да не так.
Его перестали снимать.
У него была квартира и хорошая сумма в банке: не имея семьи, он почти не тратил свои гонорары. Надо было осмотреться, подумать.
Однажды на киностудии он встретил актрису из провинции, совсем девочку. Тонкая, тихая, с сияющими глазами. Как одинокая свеча в бедной деревенской церкви: ему сразу пришел на ум этот образ.
У нее тоже была неудача. Утвердили на роль, она уволилась из театра в своем городе, а тут все сорвалось.
Они стали жить вместе. Потом поженились. Потом она родила ребенка. Не от него. Но зато забрала себе его деньги и отсудила квартиру.
Такие, брат, дела. 

Вот что рассказал мне пожилой плохо пахнущий мужик, пока я сидел на лавочке, на троллейбусной остановке около студии «Мосфильм».
- Такие дела, - кивнул я.
- Полсотни-то дашь? – спросил он.
- Дам, - сказал я.
Он взял бумажку, вежливо стараясь не касаться моих пальцев своей крупной красивой грязной рукой.
- А сотню?
- Сотню не дам, - сказал я. – Да, а какие это фильмы были? Где ты играл?
- Неважно, - сказал он. – Давно это было.
Ну, неважно так неважно. 

Драгунский

этнография и антропология

ИЗ ЭНГЕЛЬГАРДТА. 2

Про семью и любовь
– Василий вчера Ефёрову жену Хворосью избил чуть не до смерти.

– За что?

– Да за Петра. Мужики в деревне давно уже замечают, что Петр (Петр, крестьянин из чужой деревни, работает у нас на мельнице) за Хворосьей ходит. Хотели все подловить, да не удавалось, а сегодня поймали.

– Да Василью-то что?

– Как что? Да ведь он давно с Хворосьей живет, а она теперь Петра прихватила. Под вечер Василий подкараулил Хворосью, как та по воду пошла, выскочил из-за угла с поленом, да и ну ее возить; уж он ее бил, бил, смертным боем бил. Если бы бабы не услыхали, до смерти убил бы. Замертво домой принесли, почернела даже вся. Теперь на печке лежит, повернуться не может.

– Чем же кончилось?

– Сегодня мир собирался к Ефёру. Судили. Присудили, чтобы Василий Ефёру десять рублей заплатил, работницу к Ефёру поставил, пока Хворосья оправится, а миру за суд полведра водки. При мне и водку выпили.

– А что ж Хворосья?

– Ничего, на печке лежит, охает.


Примечания
1. Схема событий: Ефёр и Хворосья – муж и жена. У Хворосьи любовник Василий. Но она вдобавок стала жить с Петром. Поскольку Петр – из чужой деревни, все мужики его выслеживали. (Мужики смотрят за бабами своей деревни, чтобы не баловались с чужими ребятами; со своими однодеревенцами ничего – это дело мужа, а с чужими – не смей. – вставной комментарий Энгельгардта.) Поскольку Василий сильно избил Хворосью, «мiръ» присудил ему предоставить Ефёру работницу, пока Хворосья выздоровеет.
2. Имя Хворосья – Ефросинья, Euphrosyne (радость). Имя Ефёр – Евфер, Eutheros (удачливый охотник).
3. Полведра – 6 литров.

Драгунский

на свете счастья нет, но есть мораль и право

ПЕТР НИЛОВИЧ ДОСТОЕВСКИЙ

 

У Бунина есть рассказ о женщине, которую мерзко обманул любовник. Не просто бросил, не просто в чужой стране, а вдобавок ко всему бросил в ресторане, предварительно поужинав с нею. Ушел через сортир, оставив ее унижаться перед официантами.

Но автор-рассказчик говорит этой женщине: "Да, он, конечно, подлец, но мадам, попробуйте хоть на секунду представить себе, как ему было плохо, когда он мыл руки в сортире, готовясь к жалкому побегу, как ему было гадко и тошно на душе…"

И все такое.

В общем, пожалейте.

 

О, ты, великая русская литература, о, всемирная Соня Мармеладова! Как тебя иначе назвать, с твоей вечной проповедью сочувствия к негодяям?

Не надо подменять мошенника, вора насильника, убийцу – собою.

Собою, мягким, добрым человеком, начитавшимся великой отзывчивой побл... литературы, пардон. Да, наверное, Толстому или Достоевскому трудно было бы украсть, убить, обмануть - отсюда раскаявшийся душегуб Степан Пелагеюшкин из "Фальшивого купона", отсюда Раскольников и Митя Карамазов. Вот великая подмена: если я буду испытывать ужас и тошноту от совершаемого мной насилия, то значит... Да ничего не значит! Не значит, что всякий насильник испытывает ужас и тошноту. Иногда бывает, что убийца испытывает муки совести "до, во время и особенно после". Но это – один раз на тысячу.

Вообще же преступник испытывает дискомфорт (вплоть до тяжелой депрессии) только в одном случае: когда его ловят.

 

Но тут вспоминается история про визит секретаря ЦК КПСС тов. Демичева Петра Ниловича в Московскую коллегию адвокатов. Он был страшно шокирован. Он-то думал, что адвокат нужен для неясных и сомнительных дел, для защиты оклеветанных, для помощи сирым и убогим, которых обижают разные жадные и злые люди (родственники, например, хотят лишить бедную племянницу ее доли наследства). А тут! "Вы, значит, преступников защищаете?!" - возгласил Демичев и срезал адвокатам финансирование. Хотел и вовсе разогнать эту лавочку. Спасибо, товарищи из ЦК поправили. Конституция, то да се…

Так что защищать права преступников тоже надо. Они тоже люди.