?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: медицина

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

ЖИЗНЬ ПРЕКРАСНА

Алексею Григорьевичу пришло письмо на его регулярный мейл. Не в Фейсбук, не в Вотсап, а прямиком на электронную почту. От Марины, младшей подруги и сотрудницы его жены.
«Алексей Григорьевич, простите за это письмо, - писала Марина, - но уже пора. Алексей Григорьевич, просто Алексей, мой самый дорогой и прекрасный человек, прости, я перейду на «ты». Я хочу сказать тебе самые главные слова, вот так, сразу, без предупреждений и рассуждений. Я тебя люблю. Уже много лет. Наверное, с первого дня, когда тебя увидела на десятой годовщине вашей свадьбы, был большой банкет, меня Наталья Игнатьевна пригласила, я тогда начала работать в ее отделе. Конечно, я не могла и подумать, чтобы попытаться нарушить счастье и покой вашей семьи, да и кто я тогда была, девчонка, мне было двадцать четыре, а вам с Натальей уже по тридцать шесть. Потом мы с Н.И. подружились, я стала бывать у вас, и по делам, а иногда Н.И. приглашала меня просто в гости, и это было для меня счастьем и мучением одновременно. Я радовалась каждому твоему взгляду, я коллекционировала твои рукопожатия, вспоминала, какие они – теплые, мягкие, крепкие, иногда, как мне казалось, нежные. Выйдя от вас, я прижимала свою руку к губам, и чуть не плакала от радости и несбыточного желания.
Алеша! Милый! Вот прошло пятнадцать лет. Я уже не так молода, но и ты тем более. Я, как и раньше, не хочу и не буду нарушать вашего счастья, тем более что за эти годы я по-настоящему сблизилась с Н.И., она замечательный, прекрасный человек, но больше скрываться я не могу и не буду. Я хочу, чтобы ты знал: я жду тебя всегда. Я одна, и я люблю тебя. У меня хороший уютный дом, и боже! Как я была бы счастлива. Но нет. Я не зову тебя, я не имею права, но я только сообщаю тебе, прости за такое сухое слово. Сообщаю, что есть женщина, которая тебя ждет. Это – я.

Не маши руками, не говори «никогда!». Я знаю, что ты любишь Н.И., дай тебе бог. Но жизнь порой готовит странные сюрпризы, о которых мы не можем догадаться. Я знаю Н.И. уже много лет и вижу то, что ты, наверное, не видишь: она сложный и тяжелый человек. Она очень закрытый человек. Она – как тот тихий омут, в котором водятся черти. Она может вдруг принять самое ужасное решение. Я не уверена, что ты всё про нее знаешь. Про ее жизнь, которая может быть надежно скрыта от твоих глаз.
Умоляю тебя, не показывай это письмо ей. Ты, как верный и любящий муж, тут же захочешь сообщить Наталье Игнатьевне. Не делай этого! Очень тебя прошу. Потому что это испортит все. Наши с ней отношения, а они мне важны и нужны, и твои с ней отношения тоже. Она начнет на тебя поглядывать с подозрением. Ваша жизнь превратится в ад ревности и слежки. Но главное не в этом. Главное – если ты покажешь это письмо Н.И., ты предашь меня. Предашь женщину, которая тебе доверилась. А за это наказывает Бог! Жестоко и непреклонно. Я этого не хочу. Не хочу, чтобы ты тяжело заболел или попал под машину. Живи, мой любимый, и храни мою тайну.

Всегда твоя, М».
- Наташа! – громко позвал Алексей Григорьевич. – Наташа! Иди-ка сюда!
Жена вошла в его кабинет, он чуть отодвинулся от стола и показал ей экран компьютера.
- Занятные у тебя подруги, - сказал он. – Вот, изволите ли видеть. Только что пришло.
Он не курсором, а мизинцем брезгливо коснулся экрана там, где дата и время отправки письма – 21.47.
Она прочитала, вздохнула, потрепала мужа по затылку.
- Несчастная девка, - сказала она.
- Ага, девочка сорока с лишним лет
- Сорока еще нет, - засмеялась Наталья Игнатьевна. – Но все равно несчастная. Вроде умная, и даже вроде красивая, но какая-то душевно кривобокая, ты меня извини, что я так о своей подруге.
- Красиво сказано! – усмехнулся он. – Жестко!
- Ну хорошо, влюбилась в мужа начальницы, - продолжала та. - Так либо объяснись как надо, иди ва-банк, либо молчи, скрывайся и таи… От этого у нее с карьерой ни черта не выходит. Уж я ее тяну, хочу ей помочь, а она никак. То заболеет не вовремя, то отчет задержит, то вдруг оказывается, что загранпаспорта у нее нет… Как будто сопротивляется, честное слово.
- Да, - сказал Алексей Григорьевич. – И какие-то тонкие намеки…
Он курсором выделил слова «Я не уверена, что ты всё про нее знаешь. Про ее жизнь, которая может быть надежно скрыта от твоих глаз».
- Дурочка! – вздохнула Наталья Игнатьевна. – Беспроигрышный ход: «смотри в оба» и все такое. А в случае чего: «а я чего? а я ничего!» Ну, что ты на меня так смотришь? – вдруг возмутилась она. – Зерно сомнений? О чем ты думаешь? А? Отвечай! Я же вся у тебя на ладони, мы даже в магазин вместе ездим!
- Наташа, - обнял ее Алексей Григорьевич. – Да бог с тобой. Натусечка моя золотая, я тебя обожаю, я знаю, как ты меня любишь… Слушай, уволь ее к черту, а?
- Хм. Нет. Как-то жестоко. Нелепо. Признание слабости.
- Да какое признание? – вскричал Алексей Григорьевич. – Она же ничего никогда не узнает! Придерись к чему-ни-то, и уволь.
- Леша! – серьезно сказала Наталья Игнатьевна. – Я сама буду это знать. Я сама буду знать, что моя дура-подчиненная втрескалась в моего мужа, написала ему любовную записочку, а я ее за это уволила. Я сама себя уважать перестану.
- Тогда лучше играть в открытую. Поговори с ней. Скажи, что я тебе показал письмо. Объясни ей все на пальцах.
***
Наталья Игнатьевна и Марина сидели в кафе.
- Экзамен выдержал, - говорила Наталья Игнатьевна. – Показал тут же. Вот буквально через одну минуту. Спасибо, Мариночка.
- И ничего не заподозрил? Не клюнул на вашу «скрытую жизнь»?
- Конечно, среагировал. Но – скорее осуждая тебя за интриганство. А так – ни-ни. Любовь и полное доверие.
- Я, конечно, не смею давать советов, - Марина скромно улыбнулась, - но…
- Что «но»?
- Но я бы на вашем месте бросила эту историю с Вергасовым. Вергасов мужик интересный, но крайне ненадежный. Любит выпить. Слишком сентиментальный. Может в любой момент напиться и пойти каяться перед старым другом, то есть перед вашим мужем. А ваш муж любит вас по-настоящему. Теперь я это точно вижу.
- Я подумаю, - совершенно серьезно сказала Наталья Игнатьевна.
***
Алексей Григорьевич заправлял на бензоколонке свой большой и удобный внедорожник.
С другой стороны, к соседнему шлангу, причалила маленькая скромная корейская машинка. Вышла Марина, открыла бензобак, сунула шланг.
- Наталья мне все доложила, - сказала она, хохоча. – У тебя пятерка по супружеской верности!
- Отлично, отлично, - ответил он. – Только мне кажется, ты слишком заигралась. По тонкому льду, как это… По слишком тонкому, нет?
- Так веселее! – сказала она. – Я ее предупредила насчет Вергасова.
- Ну, это ты зря… Ладно. Сегодня, где всегда?
- Ага! – она поставила шланг на место, села в машину.
***
«Паранойя, как и было сказано, - думал Алексей Григорьевич, выезжая с бензоколонки. – Все всех подозревают, обвиняют, проверяют, уличают. Ужас и тоска.
Хотя нет. Почему тоска? Никакой тоски! Смотрите, какая погода, какое небо, какие деревья, какие красивые дома, какие веселые и нарядные люди! Июнь месяц! Лето впереди! Дочка вчера получила диплом, и не чего-нибудь, а Сеченовской Академии, бывшего Первого Медицинского. Врач. Настоящая серьезная надежная профессия, это же счастье отцу и матери!
Работа движется, монография пишется, собака ластится, кошка мурлычет, на даче цветет садовая земляника, жена красивая и умная, квартира удобная, машина двести лошадей, на бензин хватает. Жизнь прекрасна. Марина милая и верная, а Вергасов – самый настоящий алкаш, хоть и академик. Вот он как раз звонит…»
- Да, Николай Харитонович!
- Слушай, Григорьич, - мрачно сказал Вергасов. – Есть разговор. Надо посидеть.
- Харитоныч! – фамильярно ответил Алексей Григорьевич. – Давай в другой раз!
Нажал отбой.
Жизнь была прекрасна.
А паранойя – паранойя тоже нужна. Для бодрости.
ДЕРЖИСЬ!

Папа мальчика последние два месяца лечился в санатории, у него была какая-то неприятная, но совсем не опасная болезнь. Мама не сказала, как эта болезнь называется. «Я же тебя знаю! – сказала она сыну. – Побежишь в библиотеку, схватишь Медицинскую энциклопедию, и начнешь сам у себя искать разные симптомы. Не надо! Борис Андреевич и Григорий Лазаревич сказали: да, неприятно, но не опасно. Видишь, папа не в госпитале, а в санатории!»
Борис Андреевич был начальник всей военной медицины, а Григорий Лазаревич – академик, лауреат Ленинской премии.
Поэтому мама уехала на две недели в Сочи.
Мальчик сразу пригласил к себе, в пустую квартиру, одну хорошую девочку, с их курса. Прямо на следующий день после маминого отъезда.
А потом сам съездил к ней в гости.
Девочка встретила его около метро и повела по длинным тропинкам между пятиэтажными домами. Была ранняя осень.
Они были на втором курсе. Познакомились весной, летом разъехались, но вот встретились снова и, как сказала девочка, «что-то вспыхнуло, правда?» «Правда», - сказал мальчик.
Они шли мимо крашеных низких железных заборчиков. На газонах цвели мелкие хризантемы, анютины глазки и львиные зевы. «Уютно! - сказал мальчик. – В смысле цветочков». Девочка нагнулась и оторвала один цветок львиного зева. Нажала на щёчки цветка, он раскрылся, мальчик сунул туда мизинец, и девочка как будто укусила его нежной оранжевой пастью. Они оба заулыбались.
Когда они подошли к ее подъезду, она вдруг остановилась и сказала:
- Давай не пойдем ко мне.
- Ты что? – удивился мальчик.
- У тебя дома так красиво. А у нас все очень просто. Я стесняюсь.
Да, у мальчика была квартира пять комнат на Смоленской набережной. То есть не у мальчика, конечно, а у папы с мамой. Лифтер в подъезде.
- Подумаешь! – засмеялся мальчик. – Я с двух лет по гарнизонам. Когда я родился, отец был майор. Мы в таких бараках жили, ты что! Мама топила печку дровами! А отец дрова колол! Меня мыли в корыте. Воду в колонке набирали. И грели в ведре на печке.
- Мало ли что раньше, - сказала девочка. – Давай не пойдем, а?
- Нет, пойдем! – сказал мальчик и взял ее за руку. – Какой этаж?
Он подумал, что девочка боится. Потому что у него в квартире они только целовались, и всё. Она шептала: «Я боюсь. Давай не сейчас». Ну, хорошо. А сейчас он понял, что она позвала его к себе, потому что сначала всё решила, а потом вдруг снова забоялась.
- Четвертый этаж, - сказала она. – Без лифта.
Он всё не так понял.
У нее дома были мама и папа, а на столе ждал обед. Вкусный борщ и курица с жареной картошкой. Девочкин папа был в черном костюме и белой рубашке с галстуком, даже странно.
- Здравствуйте, молодой человек! – он говорил громко, развязно, но вместе с тем чуточку робко, взглядывая сбоку на мальчика, как будто ища на его лице какие-то знаки и сигналы. – Мыть руки, и за стол! Настоящий студент всегда голоден, верно? Вот вам к борщу черный хлеб свежайший, сало тончайшее, соль крупная, так называемая «рыбацкая», как в лучших русских ресторанах Парижа, Лондона и Жмеринки, а вот чеснок! А вот чеснок не предлагаю… Особенно когда рядом красивая девушка!
Мальчик понял, что тут намеки на поцелуи, и вежливо похихикал.
- А вот курочка жареная, - продолжал девочкин папа, когда доели борщ. – Делим по-старинному, девчонкам крылышки, мальчишкам ножки. Моя девчонка, - он мимолетом поцеловал свою жену, то есть девочкину маму, - очень любит погрызть крылышко, а ваша? – он захохотал. – Молчите? Не знаете? Пока не знаете? Ничего. Дело недалекого будущего. Курицу-то класть?
- Да, спасибо, - сказал мальчик.
- А может, под это дело стопочку? – протянул руку к буфету. – Водочки? Или коньячку предпочтете? Буквально тридцать грамм, а?
- Нет! – сказала девочкина мама. – Детям? Ни-ни.
- Какие же они дети? Ну, наша-то еще дитя, а вот тут передо мной сидит уже вполне готовый молодой мужчина. А, молодой человек?
- Спасибо большое, я не пью.
- Какой положительный молодой человек, повезло нашей дочурке!
Потом девочкин папа показывал мальчику свою коллекцию марок, свою библиотечку русской поэзии в маленьких таких книжечках, свое собрание песен Высоцкого в редком авторском исполнении, «в кухонном исполнении, вы понимаете?» - и не сводил с мальчика глаз, кивая и улыбаясь на каждый его кивок и улыбку.
«Квартира, конечно, не ай-ай-ай, - думал мальчик, тайком рассматривая обои, паркет и расшатанные оконные ручки. – Не Горького, девять. Ну и что? Всё нормально, удобно и интеллигентно. Книжек много. Что за комплексы?»
***

Через день мальчику позвонили из санатория. То есть его маме. Спросили Антонину Михайловну. Он сказал, что ее нет, будет через десять дней. Тогда ему сказали, что сегодня утром умер его папа.
- Ведь же говорили, что это не опасно для жизни! – удивился мальчик. – Ведь Борис Андреевич обещал! И Григорий Лазаревич.
- Приносим свои соболезнования, - сказала женщина, которая звонила. – Это ваш отец?
- Да.
- По поводу скоропостижной смерти вашего отца, генерал-полковника Ломакина Геннадия Валерьевича, - сказала женщина. – Это было от другой болезни. Внезапная сосудистая катастрофа. Тромбоэмболия легочной артерии.
- Я сейчас маме дозвонюсь, - сказал мальчик.
- Обязательно! – сказала женщина. – Держитесь, молодой человек. Главное, держитесь.
Мальчик стал звонить маме в Сочи, в дом отдыха. Это было еще до всяких мобильников, но дом отдыха был для руководящего состава, и он легко дозвонился.
- Сегодня уже рейсов нет, - сказала мама. - Я завтра с утра буду. Позвони Власовым в Краснодар, и Сергачеву в Алма-Ату. Номера в книжке, она лежит у телефона, вот где ты сидишь. Видишь? Позвони сразу. И вообще держись.
Мальчик позвонил Власовым и Сергачеву.
Потом набрал номер девочки и сказал, что у него папа умер. Только что. В санатории, но скоропостижно.
- Давай я к тебе приеду, хочешь? – сказала она.
- Лучше я к тебе, - сказал он. – У тебя мама с папой дома? Да? Вот и хорошо.
Как раз была суббота.
Она опять встречала его у метро. Шли, держась за руки.
Ее папа опять был в черном костюме. Он сильно обнял мальчика, погладил его по спине и прошептал: «Держись, дружище!». Девочкина мама тоже обняла его и поцеловала. Они долго пили чай и молчали. Когда стало совсем поздно, девочкина мама сказала, чтоб он оставался ночевать.
У них была трехкомнатная квартира. Две смежные – гостиная и родительская спальня, и одна изолированная – девочкина. Ему постелили в гостиной, на диване.
***

Он долго ворочался и все время хотел горевать о своем отце, вспоминать его, плакать о нем, но думал почему-то о девочкином папе в черном костюме. Наверное, у него просто нет другой приличной одежды. Другое у него, наверное, старые брюки и ковбойка. Ну или тренировочные. И вот он приоделся, встретить дочкиного кавалера. Смешно и жалко. Позавчера девочка рассказывала, что мама его любит, но не очень уважает. Потому что ему уже пятьдесят два, а он просто служащий в своем министерстве. Абсолютно рядовой. Даже не старший специалист, не говоря уже о завотделом. Все молодые, которые на работу пришли гораздо позже него, давно его обскакали.
Мальчик вспомнил, как девочкин папа заискивал перед ним – позавчера. Подкладывал куски, улыбался, в глаза заглядывал, шутил. Смешно и противно. А сейчас, вот в этот вечер – вдруг вспомнил мальчик – он изменился. Как-то даже выпрямился. Говорил ласково, глядел заботливо, но как старший на младшего – то есть как надо. Но ведь еще позавчера почти что кланялся. Еще смешнее.
Мальчик услышал шаги в коридоре.
Открылась дверь и тихонько вошла девочка. Он повернул голову к ней. Она приложила палец к губам. Присела на край его дивана. Она была в короткой ночной рубашке. Погладила его по лицу, пальцами по векам и щекам.
- Я думала, ты плачешь, - прошептала она.
- Нет, - сказал он. – Держусь.
- Я тебе очень сочувствую, - сказала она тихонько. – Я бы, наверное, ревела, как из ведра. Ты молодец, что так держишься.
- Спасибо, - сказал мальчик и поцеловал ей руку.
Она через голову сняла ночную рубашку.
- Какая ты красивая, - выдохнул он.
- Подвинься, - сказала она. – Я лягу рядышком.
- Ты что? – он пальцем показал на стену, за которой была спальня ее родителей.
- Не услышат, не бойся, - она шепотом засмеялась. – Или давай пойдем ко мне. Там уж точно никто не услышит, - и взяла его за руку, потянула с кровати.
Вот тут он первый раз заплакал. Как из ведра.
Она погладила его по голове, по плечам, попыталась обнять, но он вывернулся, лег лицом в подушку. Она поцеловала его в затылок, подхватила свою рубашку и ушла.
***

Утром завтракали, как ни в чем не бывало. Потом мальчик собрался уходить. Объяснил, что мама должна прилететь, он точно не знает, когда, но она сказала – утром. А сейчас уже половина десятого.
- Передайте Антонине Михайловне наши самые глубокие соболезнования, - сказал девочкин папа. Он был в синем тренировочном костюме.
- А откуда вы знаете, как ее зовут? – вдруг спросил мальчик.
- Ну как откуда? – улыбнулся девочкин папа. – Ленка сказала.
Он потрепал девочку по затылку.
- Спасибо, передам, - мальчик кивнул и отпил чаю из чашки.
- И пожалуйста, через Лену сообщите, когда похороны. Мы обязательно придем.
Мальчик допил чай, поставил чашку на блюдце и вдруг спросил:
- А зачем?
- Ну как зачем? – слегка удивился девочкин папа. – Как положено. Разделить ваше горе, отдать последний, так сказать, поклон вашему отцу…
- Кому положено? – мальчик встал. – Спасибо за ужин, завтрак и ночлег, спасибо за сочувствие, но какое вы имеете отношение?
- Ну, как какое? – спокойно ответил девочкин папа. – Вы же, так сказать, Леночкин мальчик… Не чужие, так сказать!
- Ничей я не мальчик, – сказал мальчик и вышел вон.
- Постой! – закричала девочка, когда он уже шел вниз по лестнице. – Стой, кому сказано!!! Куртку забыл!
Мальчик остановился.
В куртке были ключи и кошелек.

- Спасибо, - сказал мальчик.
***

Они вышли из дверей подъезда. Прошагали молча минуты три. Потом она остановилась и спросила:
- Значит, ты меня бросил?
- У нас ничего не было, - сказал он.
- Неважно. Все равно, скажи – бросил?
- Да, - сказал он. – Извини.
- Да пожалуйста, - сказала она. – Ты правильно меня бросил. Не надо со мной дело иметь. Этот мой папа, он на самом деле мой отчим. Мамин муж. Он меня это самое. В четырнадцать лет. Мама не знает. Или притворяется. Но неважно. Зачем тебе такая семейка? – она скривила губы. – Всё, привет.
Повернулась и пошла назад, не убыстряя шаг.
«Врет или правду говорит? – думал мальчик, шагая к метро. – И зачем говорит? Чтоб мне еще хуже стало? Или наоборот, чтоб я не огорчался? Неважно, неважно, неважно. Главное – держаться. Держаться!»