Category: медицина

Драгунский

Денис Драгунский. Как они нас любят!

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

Драгунский

этнография и антропология

ПРО ОБИДУ

Одна женщина мне рассказала, что у нее часто болит голова, и поэтому она носит с собой в красивой серебряной коробочке особые таблетки, довольно редкие и очень дорогие. Принимает их в случае чего.
И что многие на нее за это обижаются.
***
Я вспомнил что-то такое про свою жизнь.
***
Было время, когда я курил трубку, у меня хорошие трубки были – английские, старые, тщательно обкуренные, всегда хорошо вычищенные, и табак был привозной, тоже английский.
Многие на меня обижались.

***
Было время, когда мне доктор разрешил пить только чуточку виски, буквально понюхать-полизать. И я с собой на пьянки и фуршеты таскал в кармане фляжечку граммов на пятьдесят.
Многие на меня обижались.
***
Было время, когда я любил читать по-гречески, и всюду ходил с толстой греческой книгой, в которую опускал глаза при каждом удобном случае.
Многие на меня обижались.
***
А еще было время, когда мне нравилась одна красивая девушка, и я ей тоже нравился, и я брал ее на все тусовки и вечеринки, и она ни с кем не танцевала и даже не хотела просто рядом посидеть-поболтать, только со мной.
Вот за это многие на меня очень сильно обижались.
Вплоть до полного разрыва отношений.
Драгунский

F22.03 (паранойяльная шизофрения с бредом отношений)

ЖИЗНЬ ПРЕКРАСНА

Алексею Григорьевичу пришло письмо на его регулярный мейл. Не в Фейсбук, не в Вотсап, а прямиком на электронную почту. От Марины, младшей подруги и сотрудницы его жены.
«Алексей Григорьевич, простите за это письмо, - писала Марина, - но уже пора. Алексей Григорьевич, просто Алексей, мой самый дорогой и прекрасный человек, прости, я перейду на «ты». Я хочу сказать тебе самые главные слова, вот так, сразу, без предупреждений и рассуждений. Я тебя люблю. Уже много лет. Наверное, с первого дня, когда тебя увидела на десятой годовщине вашей свадьбы, был большой банкет, меня Наталья Игнатьевна пригласила, я тогда начала работать в ее отделе. Конечно, я не могла и подумать, чтобы попытаться нарушить счастье и покой вашей семьи, да и кто я тогда была, девчонка, мне было двадцать четыре, а вам с Натальей уже по тридцать шесть. Потом мы с Н.И. подружились, я стала бывать у вас, и по делам, а иногда Н.И. приглашала меня просто в гости, и это было для меня счастьем и мучением одновременно. Я радовалась каждому твоему взгляду, я коллекционировала твои рукопожатия, вспоминала, какие они – теплые, мягкие, крепкие, иногда, как мне казалось, нежные. Выйдя от вас, я прижимала свою руку к губам, и чуть не плакала от радости и несбыточного желания.
Алеша! Милый! Вот прошло пятнадцать лет. Я уже не так молода, но и ты тем более. Я, как и раньше, не хочу и не буду нарушать вашего счастья, тем более что за эти годы я по-настоящему сблизилась с Н.И., она замечательный, прекрасный человек, но больше скрываться я не могу и не буду. Я хочу, чтобы ты знал: я жду тебя всегда. Я одна, и я люблю тебя. У меня хороший уютный дом, и боже! Как я была бы счастлива. Но нет. Я не зову тебя, я не имею права, но я только сообщаю тебе, прости за такое сухое слово. Сообщаю, что есть женщина, которая тебя ждет. Это – я.

Не маши руками, не говори «никогда!». Я знаю, что ты любишь Н.И., дай тебе бог. Но жизнь порой готовит странные сюрпризы, о которых мы не можем догадаться. Я знаю Н.И. уже много лет и вижу то, что ты, наверное, не видишь: она сложный и тяжелый человек. Она очень закрытый человек. Она – как тот тихий омут, в котором водятся черти. Она может вдруг принять самое ужасное решение. Я не уверена, что ты всё про нее знаешь. Про ее жизнь, которая может быть надежно скрыта от твоих глаз.
Умоляю тебя, не показывай это письмо ей. Ты, как верный и любящий муж, тут же захочешь сообщить Наталье Игнатьевне. Не делай этого! Очень тебя прошу. Потому что это испортит все. Наши с ней отношения, а они мне важны и нужны, и твои с ней отношения тоже. Она начнет на тебя поглядывать с подозрением. Ваша жизнь превратится в ад ревности и слежки. Но главное не в этом. Главное – если ты покажешь это письмо Н.И., ты предашь меня. Предашь женщину, которая тебе доверилась. А за это наказывает Бог! Жестоко и непреклонно. Я этого не хочу. Не хочу, чтобы ты тяжело заболел или попал под машину. Живи, мой любимый, и храни мою тайну.

Всегда твоя, М».
- Наташа! – громко позвал Алексей Григорьевич. – Наташа! Иди-ка сюда!
Жена вошла в его кабинет, он чуть отодвинулся от стола и показал ей экран компьютера.
- Занятные у тебя подруги, - сказал он. – Вот, изволите ли видеть. Только что пришло.
Он не курсором, а мизинцем брезгливо коснулся экрана там, где дата и время отправки письма – 21.47.
Она прочитала, вздохнула, потрепала мужа по затылку.
- Несчастная девка, - сказала она.
- Ага, девочка сорока с лишним лет
- Сорока еще нет, - засмеялась Наталья Игнатьевна. – Но все равно несчастная. Вроде умная, и даже вроде красивая, но какая-то душевно кривобокая, ты меня извини, что я так о своей подруге.
- Красиво сказано! – усмехнулся он. – Жестко!
- Ну хорошо, влюбилась в мужа начальницы, - продолжала та. - Так либо объяснись как надо, иди ва-банк, либо молчи, скрывайся и таи… От этого у нее с карьерой ни черта не выходит. Уж я ее тяну, хочу ей помочь, а она никак. То заболеет не вовремя, то отчет задержит, то вдруг оказывается, что загранпаспорта у нее нет… Как будто сопротивляется, честное слово.
- Да, - сказал Алексей Григорьевич. – И какие-то тонкие намеки…
Он курсором выделил слова «Я не уверена, что ты всё про нее знаешь. Про ее жизнь, которая может быть надежно скрыта от твоих глаз».
- Дурочка! – вздохнула Наталья Игнатьевна. – Беспроигрышный ход: «смотри в оба» и все такое. А в случае чего: «а я чего? а я ничего!» Ну, что ты на меня так смотришь? – вдруг возмутилась она. – Зерно сомнений? О чем ты думаешь? А? Отвечай! Я же вся у тебя на ладони, мы даже в магазин вместе ездим!
- Наташа, - обнял ее Алексей Григорьевич. – Да бог с тобой. Натусечка моя золотая, я тебя обожаю, я знаю, как ты меня любишь… Слушай, уволь ее к черту, а?
- Хм. Нет. Как-то жестоко. Нелепо. Признание слабости.
- Да какое признание? – вскричал Алексей Григорьевич. – Она же ничего никогда не узнает! Придерись к чему-ни-то, и уволь.
- Леша! – серьезно сказала Наталья Игнатьевна. – Я сама буду это знать. Я сама буду знать, что моя дура-подчиненная втрескалась в моего мужа, написала ему любовную записочку, а я ее за это уволила. Я сама себя уважать перестану.
- Тогда лучше играть в открытую. Поговори с ней. Скажи, что я тебе показал письмо. Объясни ей все на пальцах.
***
Наталья Игнатьевна и Марина сидели в кафе.
- Экзамен выдержал, - говорила Наталья Игнатьевна. – Показал тут же. Вот буквально через одну минуту. Спасибо, Мариночка.
- И ничего не заподозрил? Не клюнул на вашу «скрытую жизнь»?
- Конечно, среагировал. Но – скорее осуждая тебя за интриганство. А так – ни-ни. Любовь и полное доверие.
- Я, конечно, не смею давать советов, - Марина скромно улыбнулась, - но…
- Что «но»?
- Но я бы на вашем месте бросила эту историю с Вергасовым. Вергасов мужик интересный, но крайне ненадежный. Любит выпить. Слишком сентиментальный. Может в любой момент напиться и пойти каяться перед старым другом, то есть перед вашим мужем. А ваш муж любит вас по-настоящему. Теперь я это точно вижу.
- Я подумаю, - совершенно серьезно сказала Наталья Игнатьевна.
***
Алексей Григорьевич заправлял на бензоколонке свой большой и удобный внедорожник.
С другой стороны, к соседнему шлангу, причалила маленькая скромная корейская машинка. Вышла Марина, открыла бензобак, сунула шланг.
- Наталья мне все доложила, - сказала она, хохоча. – У тебя пятерка по супружеской верности!
- Отлично, отлично, - ответил он. – Только мне кажется, ты слишком заигралась. По тонкому льду, как это… По слишком тонкому, нет?
- Так веселее! – сказала она. – Я ее предупредила насчет Вергасова.
- Ну, это ты зря… Ладно. Сегодня, где всегда?
- Ага! – она поставила шланг на место, села в машину.
***
«Паранойя, как и было сказано, - думал Алексей Григорьевич, выезжая с бензоколонки. – Все всех подозревают, обвиняют, проверяют, уличают. Ужас и тоска.
Хотя нет. Почему тоска? Никакой тоски! Смотрите, какая погода, какое небо, какие деревья, какие красивые дома, какие веселые и нарядные люди! Июнь месяц! Лето впереди! Дочка вчера получила диплом, и не чего-нибудь, а Сеченовской Академии, бывшего Первого Медицинского. Врач. Настоящая серьезная надежная профессия, это же счастье отцу и матери!
Работа движется, монография пишется, собака ластится, кошка мурлычет, на даче цветет садовая земляника, жена красивая и умная, квартира удобная, машина двести лошадей, на бензин хватает. Жизнь прекрасна. Марина милая и верная, а Вергасов – самый настоящий алкаш, хоть и академик. Вот он как раз звонит…»
- Да, Николай Харитонович!
- Слушай, Григорьич, - мрачно сказал Вергасов. – Есть разговор. Надо посидеть.
- Харитоныч! – фамильярно ответил Алексей Григорьевич. – Давай в другой раз!
Нажал отбой.
Жизнь была прекрасна.
А паранойя – паранойя тоже нужна. Для бодрости.
Драгунский

позавчера и послезавтра

ДЕРЖИСЬ!

Папа мальчика последние два месяца лечился в санатории, у него была какая-то неприятная, но совсем не опасная болезнь. Мама не сказала, как эта болезнь называется. «Я же тебя знаю! – сказала она сыну. – Побежишь в библиотеку, схватишь Медицинскую энциклопедию, и начнешь сам у себя искать разные симптомы. Не надо! Борис Андреевич и Григорий Лазаревич сказали: да, неприятно, но не опасно. Видишь, папа не в госпитале, а в санатории!»
Борис Андреевич был начальник всей военной медицины, а Григорий Лазаревич – академик, лауреат Ленинской премии.
Поэтому мама уехала на две недели в Сочи.
Мальчик сразу пригласил к себе, в пустую квартиру, одну хорошую девочку, с их курса. Прямо на следующий день после маминого отъезда.
А потом сам съездил к ней в гости.
Девочка встретила его около метро и повела по длинным тропинкам между пятиэтажными домами. Была ранняя осень.
Они были на втором курсе. Познакомились весной, летом разъехались, но вот встретились снова и, как сказала девочка, «что-то вспыхнуло, правда?» «Правда», - сказал мальчик.
Они шли мимо крашеных низких железных заборчиков. На газонах цвели мелкие хризантемы, анютины глазки и львиные зевы. «Уютно! - сказал мальчик. – В смысле цветочков». Девочка нагнулась и оторвала один цветок львиного зева. Нажала на щёчки цветка, он раскрылся, мальчик сунул туда мизинец, и девочка как будто укусила его нежной оранжевой пастью. Они оба заулыбались.
Когда они подошли к ее подъезду, она вдруг остановилась и сказала:
- Давай не пойдем ко мне.
- Ты что? – удивился мальчик.
- У тебя дома так красиво. А у нас все очень просто. Я стесняюсь.
Да, у мальчика была квартира пять комнат на Смоленской набережной. То есть не у мальчика, конечно, а у папы с мамой. Лифтер в подъезде.
- Подумаешь! – засмеялся мальчик. – Я с двух лет по гарнизонам. Когда я родился, отец был майор. Мы в таких бараках жили, ты что! Мама топила печку дровами! А отец дрова колол! Меня мыли в корыте. Воду в колонке набирали. И грели в ведре на печке.
- Мало ли что раньше, - сказала девочка. – Давай не пойдем, а?
- Нет, пойдем! – сказал мальчик и взял ее за руку. – Какой этаж?
Он подумал, что девочка боится. Потому что у него в квартире они только целовались, и всё. Она шептала: «Я боюсь. Давай не сейчас». Ну, хорошо. А сейчас он понял, что она позвала его к себе, потому что сначала всё решила, а потом вдруг снова забоялась.
- Четвертый этаж, - сказала она. – Без лифта.
Он всё не так понял.
У нее дома были мама и папа, а на столе ждал обед. Вкусный борщ и курица с жареной картошкой. Девочкин папа был в черном костюме и белой рубашке с галстуком, даже странно.
- Здравствуйте, молодой человек! – он говорил громко, развязно, но вместе с тем чуточку робко, взглядывая сбоку на мальчика, как будто ища на его лице какие-то знаки и сигналы. – Мыть руки, и за стол! Настоящий студент всегда голоден, верно? Вот вам к борщу черный хлеб свежайший, сало тончайшее, соль крупная, так называемая «рыбацкая», как в лучших русских ресторанах Парижа, Лондона и Жмеринки, а вот чеснок! А вот чеснок не предлагаю… Особенно когда рядом красивая девушка!
Мальчик понял, что тут намеки на поцелуи, и вежливо похихикал.
- А вот курочка жареная, - продолжал девочкин папа, когда доели борщ. – Делим по-старинному, девчонкам крылышки, мальчишкам ножки. Моя девчонка, - он мимолетом поцеловал свою жену, то есть девочкину маму, - очень любит погрызть крылышко, а ваша? – он захохотал. – Молчите? Не знаете? Пока не знаете? Ничего. Дело недалекого будущего. Курицу-то класть?
- Да, спасибо, - сказал мальчик.
- А может, под это дело стопочку? – протянул руку к буфету. – Водочки? Или коньячку предпочтете? Буквально тридцать грамм, а?
- Нет! – сказала девочкина мама. – Детям? Ни-ни.
- Какие же они дети? Ну, наша-то еще дитя, а вот тут передо мной сидит уже вполне готовый молодой мужчина. А, молодой человек?
- Спасибо большое, я не пью.
- Какой положительный молодой человек, повезло нашей дочурке!
Потом девочкин папа показывал мальчику свою коллекцию марок, свою библиотечку русской поэзии в маленьких таких книжечках, свое собрание песен Высоцкого в редком авторском исполнении, «в кухонном исполнении, вы понимаете?» - и не сводил с мальчика глаз, кивая и улыбаясь на каждый его кивок и улыбку.
«Квартира, конечно, не ай-ай-ай, - думал мальчик, тайком рассматривая обои, паркет и расшатанные оконные ручки. – Не Горького, девять. Ну и что? Всё нормально, удобно и интеллигентно. Книжек много. Что за комплексы?»
***

Через день мальчику позвонили из санатория. То есть его маме. Спросили Антонину Михайловну. Он сказал, что ее нет, будет через десять дней. Тогда ему сказали, что сегодня утром умер его папа.
- Ведь же говорили, что это не опасно для жизни! – удивился мальчик. – Ведь Борис Андреевич обещал! И Григорий Лазаревич.
- Приносим свои соболезнования, - сказала женщина, которая звонила. – Это ваш отец?
- Да.
- По поводу скоропостижной смерти вашего отца, генерал-полковника Ломакина Геннадия Валерьевича, - сказала женщина. – Это было от другой болезни. Внезапная сосудистая катастрофа. Тромбоэмболия легочной артерии.
- Я сейчас маме дозвонюсь, - сказал мальчик.
- Обязательно! – сказала женщина. – Держитесь, молодой человек. Главное, держитесь.
Мальчик стал звонить маме в Сочи, в дом отдыха. Это было еще до всяких мобильников, но дом отдыха был для руководящего состава, и он легко дозвонился.
- Сегодня уже рейсов нет, - сказала мама. - Я завтра с утра буду. Позвони Власовым в Краснодар, и Сергачеву в Алма-Ату. Номера в книжке, она лежит у телефона, вот где ты сидишь. Видишь? Позвони сразу. И вообще держись.
Мальчик позвонил Власовым и Сергачеву.
Потом набрал номер девочки и сказал, что у него папа умер. Только что. В санатории, но скоропостижно.
- Давай я к тебе приеду, хочешь? – сказала она.
- Лучше я к тебе, - сказал он. – У тебя мама с папой дома? Да? Вот и хорошо.
Как раз была суббота.
Она опять встречала его у метро. Шли, держась за руки.
Ее папа опять был в черном костюме. Он сильно обнял мальчика, погладил его по спине и прошептал: «Держись, дружище!». Девочкина мама тоже обняла его и поцеловала. Они долго пили чай и молчали. Когда стало совсем поздно, девочкина мама сказала, чтоб он оставался ночевать.
У них была трехкомнатная квартира. Две смежные – гостиная и родительская спальня, и одна изолированная – девочкина. Ему постелили в гостиной, на диване.
***

Он долго ворочался и все время хотел горевать о своем отце, вспоминать его, плакать о нем, но думал почему-то о девочкином папе в черном костюме. Наверное, у него просто нет другой приличной одежды. Другое у него, наверное, старые брюки и ковбойка. Ну или тренировочные. И вот он приоделся, встретить дочкиного кавалера. Смешно и жалко. Позавчера девочка рассказывала, что мама его любит, но не очень уважает. Потому что ему уже пятьдесят два, а он просто служащий в своем министерстве. Абсолютно рядовой. Даже не старший специалист, не говоря уже о завотделом. Все молодые, которые на работу пришли гораздо позже него, давно его обскакали.
Мальчик вспомнил, как девочкин папа заискивал перед ним – позавчера. Подкладывал куски, улыбался, в глаза заглядывал, шутил. Смешно и противно. А сейчас, вот в этот вечер – вдруг вспомнил мальчик – он изменился. Как-то даже выпрямился. Говорил ласково, глядел заботливо, но как старший на младшего – то есть как надо. Но ведь еще позавчера почти что кланялся. Еще смешнее.
Мальчик услышал шаги в коридоре.
Открылась дверь и тихонько вошла девочка. Он повернул голову к ней. Она приложила палец к губам. Присела на край его дивана. Она была в короткой ночной рубашке. Погладила его по лицу, пальцами по векам и щекам.
- Я думала, ты плачешь, - прошептала она.
- Нет, - сказал он. – Держусь.
- Я тебе очень сочувствую, - сказала она тихонько. – Я бы, наверное, ревела, как из ведра. Ты молодец, что так держишься.
- Спасибо, - сказал мальчик и поцеловал ей руку.
Она через голову сняла ночную рубашку.
- Какая ты красивая, - выдохнул он.
- Подвинься, - сказала она. – Я лягу рядышком.
- Ты что? – он пальцем показал на стену, за которой была спальня ее родителей.
- Не услышат, не бойся, - она шепотом засмеялась. – Или давай пойдем ко мне. Там уж точно никто не услышит, - и взяла его за руку, потянула с кровати.
Вот тут он первый раз заплакал. Как из ведра.
Она погладила его по голове, по плечам, попыталась обнять, но он вывернулся, лег лицом в подушку. Она поцеловала его в затылок, подхватила свою рубашку и ушла.
***

Утром завтракали, как ни в чем не бывало. Потом мальчик собрался уходить. Объяснил, что мама должна прилететь, он точно не знает, когда, но она сказала – утром. А сейчас уже половина десятого.
- Передайте Антонине Михайловне наши самые глубокие соболезнования, - сказал девочкин папа. Он был в синем тренировочном костюме.
- А откуда вы знаете, как ее зовут? – вдруг спросил мальчик.
- Ну как откуда? – улыбнулся девочкин папа. – Ленка сказала.
Он потрепал девочку по затылку.
- Спасибо, передам, - мальчик кивнул и отпил чаю из чашки.
- И пожалуйста, через Лену сообщите, когда похороны. Мы обязательно придем.
Мальчик допил чай, поставил чашку на блюдце и вдруг спросил:
- А зачем?
- Ну как зачем? – слегка удивился девочкин папа. – Как положено. Разделить ваше горе, отдать последний, так сказать, поклон вашему отцу…
- Кому положено? – мальчик встал. – Спасибо за ужин, завтрак и ночлег, спасибо за сочувствие, но какое вы имеете отношение?
- Ну, как какое? – спокойно ответил девочкин папа. – Вы же, так сказать, Леночкин мальчик… Не чужие, так сказать!
- Ничей я не мальчик, – сказал мальчик и вышел вон.
- Постой! – закричала девочка, когда он уже шел вниз по лестнице. – Стой, кому сказано!!! Куртку забыл!
Мальчик остановился.
В куртке были ключи и кошелек.

- Спасибо, - сказал мальчик.
***

Они вышли из дверей подъезда. Прошагали молча минуты три. Потом она остановилась и спросила:
- Значит, ты меня бросил?
- У нас ничего не было, - сказал он.
- Неважно. Все равно, скажи – бросил?
- Да, - сказал он. – Извини.
- Да пожалуйста, - сказала она. – Ты правильно меня бросил. Не надо со мной дело иметь. Этот мой папа, он на самом деле мой отчим. Мамин муж. Он меня это самое. В четырнадцать лет. Мама не знает. Или притворяется. Но неважно. Зачем тебе такая семейка? – она скривила губы. – Всё, привет.
Повернулась и пошла назад, не убыстряя шаг.
«Врет или правду говорит? – думал мальчик, шагая к метро. – И зачем говорит? Чтоб мне еще хуже стало? Или наоборот, чтоб я не огорчался? Неважно, неважно, неважно. Главное – держаться. Держаться!»
Драгунский

Тридцатилетняя война

АПТЕКА ЗА УГЛОМ

- Подожди, подожди, - вдруг сказала она. – Подожди.
- Что такое? – он заглянул ей в глаза.
- Ничего, ничего, - она часто дышала и даже вздрагивала, прижавшись к нему вся, от груди до колен. – У тебя презерватив есть?
- Нет, – он разжал объятия. – А ты что, мне не доверяешь?
Он почти обиделся. Презерватив ей нужен! Раньше надо было говорить! Но тут же остановил сам себя. Они же только вчера познакомились, сегодня он первый раз у нее дома, сидят, пьют вино едят конфеты, не могла же она сразу, ни с бухты-барахты про гондоны, вдруг бы у них вообще ничего бы не получилось, не начался бы этот странный разговор, когда он сел на диван рядом с ней, положил ей руку на плечо, а она отодвинулась и спросила:
- Я тебе нравлюсь? – он кивнул. – Ты меня хочешь? – Он кивнул еще раз, потянулся к ней, но она шлепнула его по руке и сказала: – Раз так, тогда скажи вот это самое, но красивыми словами. Объяснись в любви. А то ничего не будет!
- Хорошо, - сказал он. – Дай сосредоточиться.
Сосредоточился и объяснился в любви. Красивыми словами.
- Хорошо, - сказала она. – Даже очень. Давай попробуем.
Встала с дивана, они обнялись, начали целоваться, он стал под свитером расстегивать ей лифчик, и вот тут она вспомнила про презерватив. Улыбнулась:
- Тут внизу аптека. Прямо в доме. Выйдешь из подъезда и налево. Сразу за углом. А я пока в душ пойду. Дверь не буду запирать, просто ручку нажмешь и войдешь. На подъезде код 16-18-48, легко запомнить.
- Почему легко?
- Тридцатилетняя война, - засмеялась она. – Ты же сказал, что любишь книжки про историю. Тысяча шестьсот восемнадцать тире сорок восемь. Давай. Я жду!
Она сняла свитер, повернулась и пошла в ванную, на ходу снимая лифчик.
***
Он пешком сбежал с шестого этажа.
Аптека и вправду была прямо за углом. На двери висела надпись: «технический перерыв 30 мин». Он огляделся. О! Буквально в ста метрах, через дорогу, по диагонали, еще одна. Добежал. Закрыто. Мимо шла пожилая тетя. «Простите, - он запыхался. – Где тут аптека?» «Вам плохо? – остановилась она, раскрыла сумочку. – Сердце? Вот у меня валидол, азотистый спрей. Давление? Анаприлин. Живот? Ношпа». «Нет, спасибо… Я здоров!» «Папе-маме плохо? Пойдемте. Я медсестра со скорой». «Да нет, спасибо». Кажется, она что-то поняла. Усмехнулась. «Вон там еще аптека» - и показала на ту, где он только что был. «Там закрыто!» - сказал он, но тетя уже ушла.
Проклятие. Он вернулся к аптеке за углом. Перерыв еще не кончился, но у дверей уже стояли две парочки. Неужели тоже за презервативами?
Остановилось такси, вылез какой-то дядя, стал смотреть на небо и ладонью водить в воздухе, пробовать, идет ли дождь.
Он бросился к такси:
- Есть тут ресторан? Чтоб совсем рядом? Быстро, взад-назад!
Потому что в ресторанах в туалетах стоят автоматы по продаже гондонов.
***
Ресторан был шикарный. Пускать не хотели. Все объяснил швейцару и дал ему пятисотку. Автомат в сортире был. Нужные купюры были. Щелк! – и ему в ладонь упала желто-красная упаковка. Он положил ее в бумажник.
Вдруг позади услышал возню и жалобные стоны. Обернулся. В углу, спиной к нему, два парня хватали за руки какого-то пожилого худенького интеллигента. Тот чуть не плакал и все пытался нажать кнопку на своем мобильнике.
Ему кровь бросилась в голову. Он ненавидел, когда обижают слабых. Особенно детей и стариков. Резко схватил табурет – тяжелый, литой-витой-чугунный подшагнул сзади и вырубил обоих. Пожилой куда-то юркнул и исчез.
Он быстро вышел на улицу. Там стоял здоровенный джип. Дверца открылась.

- А ну сюда! – сказал тихий тяжелый голос. Сзади подтолкнули.
Внутри сидел этот пожилой интеллигент. Дверца захлопнулась. Джип тронулся.
- Куда вы меня везете? – вскрикнул он.
- Я Доня Хабаровский, - интеллигент протянул сухонькую ладонь. – Слыхал? Нет? Ну, тебе повезло. Но не в том дело. Я тебе должен. Кого ты примочил – то ли менты, то ли следком, то ли гэбуха, я пока не разобрался. Но в любом разе тебе всё. Они будут думать, что ты мой. И ведь не докажешь, а? – он захихикал. – Но ты не ссы. Я тебе должен. Я тебя вывезу. Но чтобы тихо. Отдай мобилу.
Он отдал.
Улетали на бизнес-джете, без погранцов и досмотра. Он читал про такое, но думал, что это врут. Однако правда.

Прилетели не пойми куда. Что-то скандинавское, по погоде и пейзажу. Оттуда в Америку. Доня выдал ему сорок штук баксов и документы на имя Энрике Курцхаймера, гражданина Аргентины.
- В расчете? – спросил Доня.
- Спасибо, - сказал он.
- В случае чего меня не ищи, - сказал Доня. – Могут зачалить. Пока.
***
Он и не искал. Он нашел работу. Слава богу, хоть увлекался книжками по истории, но окончил МГСУ, бывший МИСИ. Водопровод везде водопровод, и канализация тоже. Женился на хорошей американке – высокой, золотистой, с большими ногами, синими глазами и силиконовым бюстом. Двоих детей она ему родила, мальчика и девочку. Натурализовался в Америке, стал Генри Курц, для простоты и краткости. Дети совсем выросли. У старшей девочки свой родился. Шесть лет парню. Умница. Играет в игры, особенно по истории. Вопросы задает.
Grandpa, – спросил внук однажды. - And when was the Thirty-Year War, hey? And don’t look into the gadget!
Он вдруг резко вспомнил и сказал:
- Sixteen eighteen – sixteen forty eight.
- Cool! Champion! So smart you are, Granddy!
«А сейчас, выходит, юбилей типа? - подумал он. – Четыреста лет?»
Пошел в свою комнату, достал из ящика старый бумажник. Там в секретном кармашке лежал гондон.
Значит, пора. Тридцатилетняя война окончена.
***
Аэропорт, граница, такси. Вечер.
Вот и подъезд.
Он набрал 16-18-48. Дверь запищала и поддалась. Лифт, шестой этаж. Номер квартиры он не помнил. Так, зрительно.
Нажал на ручку и вошел.
Она стояла посреди комнаты, совсем голая – только что из душа. Капли воды стекали по ее морщинистой шее на плоскую вялую грудь. Седые волосы были закручены в пучок на голове. Они обнялись и поцеловались, ее мокрое тело впечаталось в его пиджак. Она потрясающе целовалась. Он почувствовал, что уже готов. Стал расстегивать рубашку.
- Подожди, подожди, - вдруг сказала она. – Презерватив принес?
- Да! – закричал он, вытащив из бумажника тот самый желто-красный пакетик. – Вот!
Она разорвала упаковку.
- Он совсем старый, он сыплется в руках, - засмеялась она. – Тут внизу аптека. Прямо в доме. Выйдешь из подъезда, и налево, за углом.
Драгунский

une mésalliance fatale

А ВОТ ЕЩЕ БЫЛ СЛУЧАЙ

Один мальчик учился в одной группе с дочкой очень богатого и важного человека; правда, он не знал, чья она дочка, потому что она держалась скромно. Она ему нравилась, а он ей - ну, так. Один раз она заболела гриппом, он это узнал через ФБ и написал ей в личку: "привет если надо принесу лекарства". Она взяла и написала: "спасибо надо сосалки от горла".


Он пришел и принес ей пачку стрепсилса, и еще полкило слив, два апельсина, два нектарина и пакет яблочного сока. Она заплакала. Он сказал: "Ты чего?" - и погладил ее по голове. Она сказала: "Я хочу за тебя замуж. Ты меня возьмешь?"

Он чуть не свихнулся от счастья и робости: думал, она прикалывается.
Они поженились, несмотря на ее папу-маму. Но он оказался психопат, мелкий семейный деспот, орал на нее и даже пытался бить, когда выпивал.


Она от него ушла через два года. Вернулась к папе-маме. Папа-мама сказали: "Ну, кто здесь дурак, а кто умный?" Она снова закричала: "Дураки, вы ничего не понимаете!" Взяла у папы-мамы деньги и уехала за границу. Сначала в Париж, а потом, кажется, в Колумбию. Там связалась не пойми с кем, и ее застрелили во время облавы, в газетах было.


А этот бывший мальчик прочел про это в газете, там даже фотография была, и показал своей второй жене - с гордостью. Вот, мол, какие женщины меня любили. А вторая жена крикнула: "Что ты мне своих блядей под нос суешь?" - вырвала у него газету и бросила в помойку. Он обиделся и стукнул ее бутылкой по голове. Насмерть. Хотя случайно. Но насмерть же! Поэтому его осудили-посадили, а на зоне его прикончили блатные, потому что отец его второй жены был крупный мент, он сказал куму, ну и сами понимаете.


Печально. Но увы, закономерно.

Драгунский

посвящение Лере Манович

ЗАГРЕБ

Писательница Лера Манович рассказала историю про девушку Женю, которая очень сильно любила одного человека – Максим его звали, он был старше нее. Когда у него обнаружили рак, она продала свою квартиру, чтобы были деньги на лечение. У него таких денег не было, у его родных и друзей тоже. А у нее была дорогая квартира в старом доме в хорошем районе, парк виден из окна, единственное наследство от умерших родителей, и вообще отчий дом, любимое пристанище. Но она хотела его спасти, и вот она продала квартиру, чтобы его лечить. Он был против такой жертвы. У него был рак на четвертой стадии, безнадежное дело, и он не хотел, чтобы Женя осталась бомжом после его смерти. Он даже сочинил историю, что, дескать, его гражданская жена уже всё оплатила. То есть и денег не надо, и, оказывается, у него жена есть – о чем Женя и не подозревала. Он специально так придумал, чтобы она обиделась и его бросила.
Но она не бросила. Она догадалась, что всё это – благородные отговорки, и продала квартиру, и была счастлива.
Но Лера Манович не знала, чем эта история закончилась.
А я узнал через общих знакомых.
Рассказываю.

Максим вылечился. Чудо, один шанс на десять тысяч – и этот шанс выпал ему. Он не просто выздоровел, но совершенно преобразился. Он был художником, но тогда, до болезни и выздоровления – совсем никчемным, то есть не особо талантливым и вдобавок ленивым. Разве что был способен обаять, очаровать, оковать собою двадцатилетнюю девочку – в свои почти сорок бездарно прожитых лет.
Но тут всё переменилось. Он стал строг и сосредоточен, слегка пополнел и красиво поседел. Первая же серия его новых картин была успешно выставлена и хорошо продана; он получил стипендию от фонда Граупнера и уехал на год в Мюнхен; потом переехал в Загреб и женился на галеристке Любе Циглар. Но в Москве появлялся часто.
Однажды ему позвонил старый приятель и попросил о встрече.

Максим позвал его в свою московскую квартиру. Сели на кухне. Максим сварил кофе, достал коньяк, открыл коробку конфет.
- Почему ты на ней не женился? – вдруг спросил приятель.
- Тебе это обязательно знать?
- Нет, не обязательно.
- Тогда ладно… - вздохнул Максим. – Тогда попробую объяснить. Ты мог бы жениться на святой? На настоящей святой, в прямом смысле слова? – вдруг горячо воскликнул он. – Ее можно обожать, боготворить, молиться на нее, но нельзя же ей сказать «погладь мне рубашку, а на обед свари борщ».
- Ну, погладил бы сам, - пожал плечами приятель. – Или нанял бы прислугу.
- Она бы не позволила! – засмеялся Максим. – Я же говорю: святая. Ты бы мог лечь в постель со святой? Я – нет. То есть просто лечь, – он засмеялся, – рядышком полежать на спине, знаешь, бывают такие надгробия в католических соборах… А вот насчет… - и он замолчал, подбирая слова.
Он, конечно, хотел сказать «трахать» или еще крепче, но вспомнил одну существенную для дружеских отношений подробность.

Приятель был влюблен в Женю и не скрывал этого. Это он когда-то познакомил ее с Максимом, позвал свою девушку в гости в мастерскую к знакомому художнику, и простить себе этого не мог. Он даже обрадовался, когда Максим заболел. Погорюет и забудет, и моею будет. Он поглядел на Максима, вспомнил эти злые фантазии и поморщился. Тем более что Максим не умер. Ну и хорошо.

- Да, так вот, - осторожно сказал Максим. - После больницы у нас ничего не было. Я не мог. Какой-то, – он приложил кулак к груди и подвигал его вправо-влево, - какой-то железный запрет. Я ей бесконечно благодарен. Настолько благодарен, что она для меня вроде ангела. Святая, я же сказал. А кстати, - Максим наивно округлил глаза, - а почему ты сам на ней не женился? Восемь лет прошло, сколько можно?
- Угадай! – осклабился приятель.
- Прости, - сказал Максим.
- Ничего.
- Ты вообще зачем завел этот разговор? – спросил Максим.
- Она заболела.
- Тоже рак? – Максим схватился за сердце.
- Рак. Слава богу, не четвертая стадия, как у тебя было. Вторая. Шансы есть. Но денег нет. Совсем. Она не работает. Живет у тетки. Тетка старая, живет на пенсию.
- Я ей бесконечно благодарен. Я бы продал всё! – у Максима задрожал голос. – Вот эту квартиру, дом в Загребе, дачу в Черногории, квартиру в Берлине, всё! Бомжом бы остался, ради нее… Но понимаешь, старик, вся моя недвижимость записана на жену.
Драгунский

старайся наблюдать различные приметы

ЗНАК

Уже когда он ехал в такси, начало побаливать сердце. В аэропорту стало хуже. Кололо слева, и пульс был частый и гулкий. Немного поташнивало.
Он сел в пластиковое кресло, поставил рядом маленький чемодан, открыл застежку-молнию на крышке, сунул туда руку и вспомнил, что забыл в гостинице коробочку с лекарствами. Через силу встал, огляделся. Ничего похожего на медпункт. Медленно прошел вдоль рядов кресел, вдоль окошечек с офисами авиакомпаний, вдоль стоек регистрации, окруженных лабиринтами из столбиков и серых лент, и наконец увидел вывеску с красным крестом и стрелкой вниз.
Нашел лифт.
Спустился в зону прилета. Снова стал вертеть головой. Ага. Вот.

Медсестра усадила на стул. Вошел врач, молодой и заспанный. Наверное, у него как раз заканчивалось суточное дежурство. Половина девятого утра.
Сестра сняла кардиограмму.
Врач говорил с сильным местным акцентом.
- Инфаркта нет. Но инфаркт – не только график. Я должен знать - чувствуете на груди как будто два кирпича? Как будто в груди острый предмет? Болит левая рука? Холодный пот?
Нет, нет, нет. Никаких кирпичей, предметов и болей в левой руке. Холодного пота тоже нет.
- Рассосите таблетку, седативное. А теперь эту – снизить тахикардию. Распишитесь, что отказываетесь ехать в госпиталь. Или вы хотите? Я могу вызвать машину. Но не вижу необходимости. Вы можете лететь сейчас. Но лучше отдохнуть, полежать. Полетите следующим рейсом. Покажите ваш билет. О, апекс. Нельзя менять. Но для меня сделают исключение! – врач набрал номер телефона. – Не отвечает. Ничего, я позвоню позже.
Спасибо вам, добрый заспанный доктор.
- Будем делать так. Вы тихо погуляйте по залу. Если будет так же или хуже, приходите, будем думать. Я поменяю вам билет. Или отправлю в госпиталь.
Спасибо, доктор.

Он вышел. Наверное, лекарства подействовали. Сердцебиение прекратилось, ушел страх, и стало легко дышать. Он пошел на регистрацию.
Вспомнил интервью, которое позавчера дал здешнему радио. Зачем это было надо? Клялся ведь и божился, что с политикой покончено! Но не утерпел. Ну ладно, черт с ним. Ерунда. Кому интересно мнение бывшего заместителя министра? Нельзя быть таким мнительным.

Самолет вдруг затрясся и резко пошел на снижение, кренясь на левый бок. Кажется, замолчал левый двигатель. Кто-то закричал. Стюардесса попросила сохранять самообладание. Страшное слово. Не просто спокойствие, а именно самообладание. Умрите достойно, что ли?
Он понял, что легкий сердечный приступ в аэропорту – это был знак свыше. Надо было лететь другим рейсом. Но теперь уже всё. Он закрыл глаза.
Взвыл левый двигатель. Самолет выровнялся и стал набирать высоту. Еще через пять минут погасла надпись «пристегните ремни». Потом зажглась снова – скоро посадка.

Пройдя через паспортный контроль, он долго сидел в кафе, поднявшись снова в зал отправления. Пил слабенький зеленый чай, ел творожный пирог и вспоминал невыносимое, смертное отчаяние, которое он испытал в самолете за эти ужасные полминуты.
Сел в такси.
Попросил выключить радио. Потом таксист попросил разрешения включить новости. Он кивнул – всё равно стояли в пробке.
Первой новостью был взрыв самолета. Следующего. Именно того, на который его хотел пересадить добрый заспанный доктор. Полиция не исключает версию теракта. К месту падения направлены вертолеты.
Он не удержался и всё рассказал таксисту.
- Вот когда вам вдруг полегчало, - сказал таксист, - это был знак. Знак от бога. А когда сердце заболело – от дьявола знак, точно!
Точно, точно.

Он вышел из лифта и увидел, что перед его дверью стоит молодой человек с сумкой и машет ему рукой:
- Как удачно! Курьерская рассылка. Подпишите уведомление.
Это был вызов в налоговую инспекцию.
У курьера из-под линялых обтрепанных джинсов виднелись черные начищенные армейские ботинки.
Смешно.
В интервью он как раз говорил: «Если им мешают твои выступления в прессе, то тебе пришлют повестку к налоговому инспектору. У нас ведь свобода слова! А налоги, или правила содержания собак и кошек, или переходить дорогу на красный свет – это же совсем другое».
Как они изящно и жестоко умеют мстить... И как быстро.

Утром, разбирая справки о своих доходах и налогах, он понял, какой на самом деле был знак, совет и подсказка. Доктор сказал – «в госпиталь». Конечно, надо было в госпиталь, а потом просто пожить в этой тихой маленькой стране, у него длинная виза, а когда виза кончится, подать на натурализацию.
По телевизору шел какой-то фильм про природу.
Breaking news!!!
В стране, откуда он вчера прилетел, этой ночью пришла к власти группа патриотически настроенных военных.
- Наше государство окажет новому правительству национального возрождения всю необходимую политическую, экономическую и иную помощь, - со сдержанным ликованием сказал диктор.
Драгунский

а не странен кто ж?

ПСИХОФАРМАКОЛОГИЯ, ПСИХОТЕРАПИЯ И ПРОЧ.

Один читатель (на ФБ) написал: «лично я нахожу небезызвестную правку десятого классификатора политически мотивированной. гомосексуальное влечение прекрасно поддается медицинской коррекции. типичными нейролептиками, препаратами брома, наконец лоботомией».
Поясняю. Десятый классификатор – это МКБ-10, ныне принятая Международная классификация болезней. Была принята в 1989 году, в России – с 1999.
Автор цитаты считает, что исключение гомосексуальности из списка болезней – политически мотивировано. И что влечение к лицам своего пола успешно лечится разными средствами, вплоть до лоботомии (это нейрохирургическая операция, делающая человека безвольным и тупым). Ну и что, что апатичный дебил – зато не гомосексуал! Правда, и не гетеросексуал, ему вообще ничего не хочется – но главное: был «пидор», стал «овощ» - прогресс!
Но дело в том, что точно так же лечится и гетеросексуальное влечение.
И любовь к математике или к поэзии.
И монархизм, и преданность идеалам республики. Атеизм и религиозность, чревоугодие и аскетизм, трудолюбие и лоботрясничество.
В общем, любое человеческое поведение или умонастроение.
Нужная доза нейролептиков – и вместо верующего, гражданина, скептика, постника, верноподданного, ученого, влюбленного, труженика, лирика, бездельника, гурмана, диссидента –
- то есть вместо того, кто нам сейчас не нравится
мы увидим «овоща».
Дело в том, что любой – в скобках прописью (лю-бой) психиатрический диагноз политически или экономически мотивирован.

Говорят: психическое заболевание – это когда человек неадекватно оценивает окружающий мир и себя, когда у него «раздвоение личности», и самое главное – когда он опасен для себя и окружающих.
Замечательно.
А разве советские энтузиасты-активисты тридцатых годов – адекватно оценивали? Они считали СССР пупом земли, а себя – посланцами будущего (бред величия). Они, живя в бараках и наблюдая аресты родных, считали, что живут в самой процветающей и справедливой стране (раздвоение, «схизис», то есть шизофрения). Они верили, что страна населена шпионами и диверсантами, что в каждой соседней комнате плетут козни «враги народа» (острая паранойя). Наконец, они писали доносы, заседали в «тройках», выносили приговоры, но через некоторое время их самих сажали или расстреливали (то есть они были опасны для себя и окружающих).
В этот мощный психоз их ввергла советская госпсихотерапия 1920-1930-х гг.
За каких-то 10-15 лет людей вылечили от критичного отношения к себе, от реалистичной оценки окружающего мира, от любви к своей семье и вообще к ближнему, от доверия, от благожелательности, от рассудительной осторожности…

Короче, безумны все. Как говорил один знакомый психиатр:
«У всех людей на свете – депрессия. За исключением тех, у кого мания» (то есть патологически приподнятое настроение).
Ключевое слово – патологически. Все, что мне кажется странным, необычным, все, что режет мне глаз, вступает в противоречие с моей картиной мира (бороды, «фенечки», словечки, непонятные хобби, непривычный для меня образ жизни) – это, разумеется, патология. Такой вот своего рода солипсизм.
На самом же деле безумны не все, а почти все.
Кроме психиатров, разумеется.
А почему люди идут в психиатры?
А потому – как шутят сами психиатры! – что в психбольницу можно попасть через две двери: через приемное отделение или через отдел кадров. Те, которые боятся въехать в ворота дурдома на психовозке, идут устраиваться туда на работу. Шутка, повторяю, старая психиатрическая шутка.
То есть психиатры могут посмотреть на себя со стороны и с иронией. Это слегка обнадеживает.

Да, конечно, человек может чувствовать тревогу, тоску, неуверенность, страх и сотни других беспокойств. И конечно, он может пойти к специалисту за таблетками или сеансами психотерапии.
Но главное – чтоб человек это делал добровольно.
А те, кто считает гомосексуалов «больными» и прописывает им лечение вплоть до лоботомии, лучше бы вспомнили: человек, опасный для окружающих, очень скоро становится опасен для себя. Впрочем, в 1930-е это никого не останавливало.
Жаль будет, если массовое помешательство вернется.
Драгунский

лета к суровой прозе клонят

НАЧАЛО РОМАНА

Письмо было написано, судя по старинному почерку и латинскому названию болезни, каким-то отставным полковым лекарем, жившим у дяди на хлебах. Два припадка грудной жабы случились один за другим, третий мог стать роковым.

Евгений был огорчен, но не болезнью дяди, а предстоящими хлопотами.
Этого своего дяди он совсем не знал, и едва лишь мог припомнить, как maman однажды возила его в гости к своему старшему брату, и тот читал ему басню Крылова – как мужик поставил осла стеречь огород. «А что значит “самых честных правил”?» – спросил он. «Дурак, значит!» - отвечал дядя. Вот и весь мемуар. Или он помнил лишь рассказ maman об этом визите? Бог весть. Maman год назад скончалась, отец пережил ее на месяц.
Родители были небогаты, ежели не сказать – бедны, по меркам их круга, в котором отец старался удержаться, но потому и разорился, что слишком старался. Денег он сыну не оставил. Хоть в службу поступай! Так присоветовал бывший гувернер, смешной француз, который пришел на похороны отца. Евгений был в таком расстройстве чувств, что долго выслушивал его поучения, хотя в другое время не поговорил бы с ним и минуты…
Но скоро умерли богатые и бездетные tante Eudoxie, и oncle Pierre, и grand-oncle Nicolas, и он счастливо унаследовал их владения.
И теперь еще один oncle

Проводить дни и ночи у одра умирающего совсем незнакомого дяди – смертная скука и, увы, не только скука, но и лицемерие.
Поправлять больному подушки, подносить лекарства, забавлять рассказами о петербургском свете, при этом в уме сосчитывая, скольких деревень, душ, десятин пашни и леса станет он владельцем после того, как дядя испустит дух – и тайком желая дяде скорейшей смерти! – в этом Евгению виделось нечто низкое и коварное (он даже в уме едва не произнес: подлое).

Ехать, однако, пришлось.
Было жаркое лето. Пыльно.