Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

Драгунский

Денис Драгунский. Как они нас любят!

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

Драгунский

не стану рассказывать, что там было дальше

БАЛЬЗАМ НА РАНЫ

Эту странную историю рассказал мне мой давний старший друг Валентин Петрович Н. Рассказал лет десять назад. Случилась же она и того раньше, в 2002-м году, а предыстория, то есть то, с чего всё началось – и вовсе за двадцать лет до 2002-го года, то есть в 1982-м, летом, еще при живом Брежневе, хотя Брежнев тут совсем ни при чем.
Сейчас Валентина Петровича нет на свете, и я могу об этом рассказывать. Тем более что он с меня никаких обещаний не брал.
Надобно сказать, что Валентин Петрович был довольно удачливый бизнесмен. Средний бизнес, разумеется. Небольшой. Но – крепкий, доходный и, главное, ровный, без ухабов и обвалов.
Один раз – вот с этого и начался наш разговор – я спросил о секрете его успеха. Почему его минуют большие и малые несчастья, которыми так богата жизнь среднего предпринимателя?
***
- Как говорится, «сами удивляемся», - сказал он. – Я сам об этом долго думал. И понял вот что. Тут не просто умение или везение. Не это главное. Главное – отношения с людьми. Скажешь, старо как мир? Целый воз дурацких книжек? Как влиять на людей, как превращать противников в союзников, и прочая чепуха? Нет, мой дорогой. Я про другое. Мой принцип - жесткость отношений. Никого никогда ни за что не прощать. Не спускать ни малейших враждебных действий и даже слов. Мстить! Да, представь себе, просто мстить. Соразмерно, конечно! – он улыбнулся.
Вот, например, - продолжал он, - в самом начале двухтысячных у меня вдруг пошли какие-то мелкие неприятности. Непонятно, почему. Как будто с левой ноги встал, и вот так каждый день. И я понял, что всему виной какая-то незалеченная рана. Даже, может быть, маленькая ранка. Царапина, в сущности. Но она свербит и гноится – почему? Потому что я за нее не отомстил.
- Господи! – сказал я. – Да кто тебя этому научил? Мстить?
- Тетя! – простодушно улыбнулся Валентин Петрович. – Моя тетя Лера, мамина сестра. Она была пианистка, не так, чтобы совсем знаменитая, но вполне. Да ты же знаешь! Концерты, гастроли, даже какие-то премии. Тетя Лера мне говорила: «Если кто-то против меня, гадит, интригует, сплетничает – я его просто уничтожаю. Всеми доступными мне средствами. И никому ничего не прощаю. Помнишь, как я тебя оставила на острове?»
***
Еще бы мне не помнить про остров! – засмеялся Валентин Петрович. – Мне было восемь лет. Мы с тетей вдвоем плавали на остров, была у нас рядом с дачей река, широкое такое место, а посредине островок. Тетя плавала отлично, а я плавать не умел, я плыл на резиновом надувном круге. Вот мы сплавали, повалялись на травке, а потом тетя вдруг спустила воздух из моего круга, сложила его вчетверо, сунула себе под лямку купальника, побежала к воде и уплыла на тот берег, где был маленький пляжик и дорога к нашему дачному поселку.

Ужас!
Я один, кругом вода, народу на берегах никого!

Потом мне тетя объяснила, в чем дело. А дело было в том, что я был маленький, но вредный. Дня два назад тетя прямо с дачи ехала на концерт. Аккомпанировать какому-то известному певцу. Песни Шуберта. «Зимний путь». А я, подлец, в самый последний момент поменял ноты у нее в портфеле. Вытащил Шуберта и сунул «В лесу родилась елочка».
«Ты представляешь себе, - сказала мне потом тетя Лера, - какой ужас, какое отчаяние меня охватило, когда я достала из портфеля ноты Шуберта – а там какой-то детсад! Слава богу, это было в артистической, а не в зале. Мне все-таки нашли нужные ноты. Консерватория, слава богу. Концерт задержали всего на десять минут. И я хотела, чтоб ты тоже ощутил это чувство одиночества и беспомощности! Ты ощутил?»
«Ощутил, - сказал я. – Еще как! Но я мог утонуть, что тогда?»
«Тогда бы меня Галя (это моя мама – пояснил Валентин Петрович) убила бы. Или посадила бы в тюрьму, не знаю! Но это уже была бы совсем другая история. А тогда мне надо было тебя наказать».

«Зачем, тетя Лера?»
«Чтоб не чувствовать, что в меня плюнули, а я утерлась и захихикала: ах, какой милый остроумный мальчик! Стащил у тети ноты перед концертом! А еще – чтобы простить. Ты понял?».
Кажется, я все понял. Тем более что все было не так уж страшно. Тетя Лера через час приплыла за мной на лодке, попросила соседа. Какая-то слишком длинная и многослойная история, нет? Ты не запутался?
***
- Нет, нет! – сказал я. – Очень интересно! Но ты же не про тетю.

- Да, конечно, - кивнул он. – Хотя на самом деле тоже про тетю. Но совсем про другую.
***
Итак, – рассказывал Валентин Петрович, - в самом начале двухтысячных я вдруг чуть-чуть захромал, вместе со своим бизнесом. И я понял, что тут не в налогах и крышах дело. Тут что-то у меня внутри. Ранка не долеченная, я уже сказал, кажется. Все свободное время я лежал на диване, прямо как сам себе психоаналитик. Лежал, глядел в потолок и пытался эту ранку разыскать. Отматывал события день за днем, месяц за месяцем, год за годом, стараясь вспомнить, кто и когда меня оскорбил, а я не ответил. Я предчувствовал, что это будет какая-то сущая ерунда, чепуха, чушь собачья…

И я все-таки вспомнил.
Но я и представить себе не мог, насколько это на самом деле полная чушь!

Это было в 1982 году, летом. То есть двадцать лет назад от того момента, когда я вспомнил. Еще Брежнев был жив, хотя Брежнев тут совсем ни при чем. Просто чтобы отметить – это была другая эра. Трижды другая!
Но не в том дело.
А дело в том, что я поехал на некую научно-практическую конференцию. Она была в загородной гостинице, рядом с маленьким русским городом Р.

Там было много народу, и не только участники, но и просто молодежь. По льготным путевкам обкома ВЛКСМ. Было лето. Июль, кажется. Молодежь торчала на пляже, мы торчали на пленарках и секциях, а вечером, как положено, танцы.
Там была одна хорошая девочка. Нина звали. Она работала в этой гостинице каким-то младшим администратором, и жила прямо рядом, там был поселочек такой. Красивая. Глаза синие. Небольшого роста. Стройная, но плотненькая. Умненькая, веселая. Мы с ней уже пару раз разговаривали. Мне она понравилась. И я, вроде бы, ей понравился тоже.

Вот мы с ней танцуем медленный танец, там танцы чередовались – два раза шейк, один раз что-то медленное, чтобы поговорить и пообниматься. Танцуем, значит. Она мне головку на плечо положила, я ее одной рукой за талию обнимаю, другой рукой по спинке глажу, все так хорошо и приятно, и мы уже договорились, что после танцев пойдем гулять на реку и вдруг она шепотом спрашивает:
- Валь! А тебе сколько лет?
Я говорю, как есть:
- Сорок.
- Правда?
- Честно. Я сорок второго года. Вот и считай.
Она вдруг остановилась и отбросила мои руки.
- Что такое? – спросил я.
- Что я, проститутка, что ли? – она хмыкнула и шагнула в сторону.
Я схватил ее за рукав:
- Погоди! В чем дело?
- Мне двадцать лет! – сказала она. – Ты понял? Двадцать! Что я, проститутка, с сорокалетним козлом ходить?
И убежала. Я даже не успел ей вслед крикнуть «Сама дура! Сама коза!».
Стою, глазами хлопаю. Меня, сорокалетнего мужчину, оскорбили только за то, что мне сорок лет, и ни за что больше! Я понял, что чувствуют евреи или негры! Страшное, гадкое, унизительное чувство. Тем более что я эту Нину не уламывал! Не тискал, не лапал, не поил липким сладеньким винцом, не сулил подарков или, боже упаси, денег. Не дышал на нее гнилыми зубами. Не вонял пропотевшим пиджаком. Нет! Я ей вдруг стал отвратителен просто по факту своего возраста. Именно по открывшемуся ей факту, – он поднял палец, – а не по внешнему виду. Потому что я был спортивный, аккуратный, даже модный. И уж конечно, насчет этого дела был не хуже любого ее ровесника, точно говорю. Но до этого дела мы, как ты уже понял, не добрались.
***
- Но ведь это же на самом деле чушь! – сказал я.

- Допустим. Но важно не то, как я это понимаю сейчас, – строго ответил Валентин Петрович. – Важно, как я это чувствовал тогда. А тогда, в июле 1982 года, я был унижен и оскорблен, и ничего не ответил.
- А что, что именно тебя так оскорбило? – спросил я. – Хорошо, какая-то дурочка не захотела иметь дело с сорокалетним, миль пардон, козлом. Это ее проблемы.
- Что меня оскорбило? – вздохнул он. – Хороший вопрос, кстати. Наверное, страх надвинувшейся старости. Страх смерти, в конце концов! И вот в эти страхи она меня ткнула носом. Мне было ужасно, я не вру.
Он поднялся с кресла, прошелся по комнате, встал передо мной.
- Был 2002-й год, и тоже, как ни странно, июль. Или начало августа. Суббота. Время семь вечера, еще светло. Я встал с дивана, на котором валялся и размышлял, принял душ и стал одеваться. Я надел мягко-белого цвета сорочку, легкий синий костюм «Бриони», тончайшие мокасины. Полюбовался собой в зеркало. Да, мне было ровно шестьдесят лет, но я выглядел просто превосходно. Стройный, коротко стриженый, почти без седины. Я бросил в сумку несессер, фотоаппарат, бумажник, пару нижнего белья, еще одну сорочку в нераспечатанной упаковке, позвонил подруге – она была во Франции – сказал, что на уик-энд могу оказаться в местах, где нет мобильной связи. Взял ключи, сел в свой джип и поехал.
- Куда?
- В маленький русский город Р.

- Найти эту Нину и сказать ей: «Сама дура! Сама коза!»? – засмеялся я.
- Вот именно, – абсолютно серьезно ответил он.
***
Доехал я быстро, буквально за три часа.
Нашел эту самую гостиницу. От нее осталось только название, а так-то ее здорово отремонтировали. Перестроили. Евроремонт, евростиль, евро-что ты только хочешь. Захожу, спрашиваю хороший номер…

- Ты что, серьезно надеялся ее найти?
- Если я на что-то серьезно надеюсь, оно всегда сбывается, – сказал Валентин Петрович. – Тебе тоже советую. Надейся не так, хала-бала, может будет, может нет, а всей душой, и все получишь! Да. Расплачиваюсь за номер и тихонько спрашиваю девушку за стойкой: «Простите, странный такой вопрос. Давным-давно здесь работала Нина, если не ошибаюсь, Емельянова. Она и жила тут рядом. Вдруг вспомните? Соседи, то да сё… Вдруг?» А девушка мне тихо так говорит: «Нина Павловна? Да вот же она!»
Поворачиваюсь влево – там сбоку, на другом конце стойки, с пачкой бумаг и большим калькулятором, сидит эта самая Нина. Лицом – точно она.
- Сказка! – я развел руками.
- Жизнь! – он щелкнул пальцами. – Она еще интереснее. Я пошел, из машины взял букет и большую коробку конфет, подхожу к ней, что-то несу типа «наша фирма, три года назад, отличное обслуживание, я тут случайно оказался, позвольте в знак приятности…» Она вся покраснела от удовольствия. Выходит из-за стойки. Я ей ручку целую, букет вручаю и на нее смотрю. Батюшки светы. Была стройная чуть плотненькая девочка, стала раздавшаяся, даже разъевшаяся тетка. Щеки переходят в плечи, спускаются на грудь. Пузище торчит из-под форменного жакета. Ноги бутылками. Нет, ребята. Смерть лучше старости. На могильном памятнике нарисуют красивый портрет. А тут… - он махнул рукой.
***
А тут я ей говорю, – продолжал Валентин Петрович, – что-то вот бы нам с вами сняться на память. Достаю из портфеля мыльницу, зову девочку-администраторшу. Стоим мы, значит, с Ниной Павловной в обнимочку посреди холла и во весь рост отражаемся в зеркале. Девочка щелкнула нас и ушла.

Я крепко сжал её плечо и шепчу:
«Нина. Посмотри в зеркало. Не узнаешь меня?»
«Нет, - говорит, - извините».

«Нина, - говорю я. – Насчет фирмы это брехня. Мы с тобой раньше виделись. Ровно двадцать лет назад. Помнишь?»
«Нет, – говорит. – Хотя я здесь уже двадцать два года работаю. Что да, то да».
«Нина! – говорю. – Соберись, напряги память! Двадцать лет назад. Вот такой же июль. Мы танцуем. Обнимаемся. И ты спрашиваешь, сколько мне лет. Я говорю, что сорок. А ты отвечаешь, что тебе всего двадцать, и со старым козлом дальше танцевать не хочешь… Помнишь?».
«Неважно», - говорит она.
«Ага! – чуть не кричу я. – Значит, помнишь».
«Ну, допустим, – говорит она вполне спокойно. – Ну и что?»

«А теперь посмотрись в зеркало, Нина! – говорю я. – Тебе сорок. Всего сорок! Мне шестьдесят. Целых шестьдесят! Посмотри внимательно. Полюбуйся. Сравни. И скажи, кто из нас лучше выглядит?»
«Ну и что?»
«Да ничего! – говорю. – Просто так!»
«Ладно, понятно, – и идет к своим бумагам. – Извини, много работы. Время почти одиннадцать, а тут еще считать черт-те сколько».
«Где у вас тут можно поужинать?» – спрашиваю.
«Леночка, - говорит она той девочке. – Покажи, где «Бочонок»».
***
Поужинал я в этом «Бочонке», - рассказывал он дальше, - едва отбился от местных проституток, и к половине первого вошел, наконец, к себе в номер. Хороший номер, кстати. Душ и спать. Лежу и думаю: «Интересно, она что-то поняла? Почувствовала?»
- А что она должна была понять? – спросил я.
- Что зря меня обидела двадцать лет назад. А главное, чтоб ей стало хоть чуточку больно, глядя в зеркало на себя рядом со мной. Больно, обидно и унизительно.
- Одно дело уколоть, припомнить обиду, – рассудительно сказал я. – Это понятно. Но унижать-то зачем?
- А она меня зачем унизила?
- То есть прямо по заветам твоей тети Леры? – засмеялся я. – Чтоб она почувствовала то, что чувствовал ты?
- Да! – едва не крикнул он.
- Странно, – сказал я. – Между «тогда» и «сейчас» огромная разница.
- Иначе не лечится. И не прощается! – Валентин Петрович хлопнул ладонью по столу в знак непреклонности своих убеждений.
***

Долго ли, коротко, – рассказывал он, – в этих мстительных мыслях я потихоньку заснул.
И вдруг проснулся от того, что кто-то вошел в мой номер.
Я открыл глаза. Женская фигура показалась на фоне приоткрытой двери. Наверное, у нее была служебная карточка-ключ. Я протянул руку, нашарил и нажал клавишу лампы, которая стояла на тумбочке около кровати – но она загорелась всего на полсекунды, потому что раздался щелчок, и свет погас. Очевидно, женщина вытащила мою карту из кассеты у входа, и вырубила весь свет, и я не успел ее рассмотреть.
В номере было абсолютно темно. Перед сном я сам опустил жалюзи и сдвинул тяжелые двуслойные гардины.
Я услышал, как женщина подходит к моей постели. Снимает халат и бросает его на пол. Садится рядом. Ее рука откидывает одеяло. Она нагибается ко мне и горячо шепчет, едва не прикасаясь губами к моим губам:
«Прости меня. Это было так давно. Я была совсем дура. А ты такой красивый, такой хороший. Пусти меня к себе…» - и с этими словами она целует меня. Губы, шею, грудь и вообще всё. А потом налегает на меня всем телом, ложится рядом…
Потом рассвет все же стал пробиваться сквозь плотные занавески.
«Ты меня простил?» - шепнула она, поцеловала меня напоследок, вскочила, схватила с пола свой халат, накинула его на плечи и убежала. В предрассветном полумраке я увидел, что это совсем юная женщина. Небольшого роста, с гладким стройным телом – впрочем, это я не увидел, а ощутил, когда обнимал ее.
Сначала я подумал, что это мне приснилось.
Но нет! Она меня сильно укусила в плечо, до синяка, и этот синяк я утром рассматривал в ванной, в зеркале. И еще – она оставила свои тапочки. Еще одни гостиничные тапочки валялись у кровати, рядом с моими.
***
По дороге на завтрак, – продолжал Валентин Петрович, – я заглянул в холл.
Нина Павловна все так же сидела за своими бумагами.

«Доброе утро, - сказал я. – А кем ты здесь работаешь?»
«Помощник главного бухгалтера», - сказала она.

«Прямо сутками напролет?»
«Иногда приходится. Ну, всё? Отомстил и простил?»

«Нина, - сказал я. – А кто это был?»
«Где? Кто? – она явно издевалась надо мной. – Нет, ты ответь: ты меня простил?»

«Дочка?» – не отставал я.
«Вообще совсем с ума сошел – дочку ему!».

«Племянница? Сотрудница?»
«Еще чего! Ты лучше сам скажи, - усмехнулась Нина Павловна, - кого ты вместо себя положил? А то, – бесстыдно прошептала она, – а то такой веселый, как будто даже не сорок, а прямо двадцать».
***
- Ну и что дальше?
- Простил, конечно, – сказал Валентин Петрович. – Эта маленькая ранка зажила. И все у меня опять стало нормально и даже хорошо.
- Да нет, я не о том! – я даже кулаки сжал от досады. – Что там было с этой Ниной? Кто это был?
- А вот что там было дальше, не стану рассказывать.
Драгунский

(no subject)

МАРТОВСКАЯ ИДА. ЧАСТЬ 2

Три дня композитор прожил в тумане воспоминаний об этом получасе, напрасно стараясь вытащить из памяти детали и подробности их первой поспешной близости. Жена Маша была в отъезде, слава богу. Она всегда простужалась в марте, сильно кашляла, поэтому он отправлял ее то во Францию, то в Грецию, пока не установится сухая весна. Он ждал, что Ида объявится. На четвертый день позвонил ей. «Аппарат абонента выключен». Еще через неделю Ида позвонила и сказала: «Нам надо встретиться». Он обрадовался, как влюбленный подросток.
Встретились в том же кафе. Легко поцеловав его в щеку, она сказала, взмахом руки отогнав официанта:
«Дело принимает забавный оборот!», - и протянула ему узкий белый конверт.
«Позволь я сначала закажу хотя бы кофе», - сказал он.
«Тебе конфузно перед официантом? - засмеялась она и крикнула в глубину зала: - Два эспрессо!»
На листе плотной чуть шероховатой бумаги было написано от руки, крепким и четким почерком:
«Милая Ида!
Как ты знаешь, полтора месяца назад я принял предложение стать вице-губернатором Н-ского края. Тем самым я стал «охраняемым лицом», и моя семья, то есть ты – тоже. Поэтому мне стало известно, где и с кем ты была 14 марта сего года с 16.50 до 18.30. С печалью уведомляю тебя, что я более не могу быть твоим мужем, и освобождаю тебя от всех сопутствующих супружеству обязательств. По денежным и прочим имущественным вопросам, если у тебя есть ко мне претензии, свяжись с моим поверенным, господином Цехановичем Адрианом Францевичем, его телефон есть у тебя в списке.
С искренним сожалением, когда-то весь твой – Петр».
Официант принес две чашечки кофе и два стакана холодной воды.
Композитор смял конверт и ощутил что-то твердое. Там было обручальное кольцо мужского размера. Он повертел его, увидел, что на внутренней стороне написано «Ида».
«Петрик очень хороший, - сказала Ида. – Но любит красивые жесты… - Она одним глотком, по-итальянски, выпила свою порцию эспрессо. – Я свободна, мой дорогой», - и снова, как в прошлый раз, бросила руки на стол.
Он поцеловал ее пальцы, все десять по очереди, и заметил, что на ней нет обручального кольца. Она погладила его по голове.
«Ты, наверное, рад, но растерян? - сказала она. – Ты мечтаешь на мне жениться, но думаешь: а как же Маша? Ты ведь ответственный мужчина, и это очень хорошо. Не волнуйся, Маша согласна».
«Что?!»
«Я слетала к ней на Родос. Она согласна за половину».
«Половину чего?» - растерянно спросил он.
«Всего, - объяснила Ида. – Половину всех вкладов и депозитов, половину авторских за песни сейчас и далее всегда. Не жадничай. Она заслужила. Опять же дети. Дача ей, квартира тебе. Вернее, нам с тобою. Допивай кофе, пойдем».
«Куда?»
«Как это куда? – Ида подняла брови. – К тебе домой. То есть к нам. И не думай, что связался с нищей разведенкой. Петрик не так богат, как кажется. Но он благороден и добр, почти как ты. Он выдаст мне нестыдную сумму. Уверена, что обойдемся без суда. Во всяком случае, если он, я примерно говорю, должен мне сто миллионов, а даст девяносто, я возьму и спасибо скажу, не стану воевать за остаток. Мне дороже наше с тобой спокойствие».
Композитору казалось, что слова Иды стучат по его голове как дождь по козырьку балкона на даче. На даче, которую он больше не увидит. Но тут же ему показалось смешно думать о даче, балконе, авторских и депозитах, когда перед ним сидит такая прекрасная совсем молодая женщина. Восхитительная женщина, которую он обожал и хотел уже пять лет. Или он только месяц назад убедил себя в этом? Но теперь уже неважно. Мартовская Ида пришла.
«Пойдем!» - сказал он, улыбаясь ее фиалковым глазам, и поднялся из-за стола.
Она вдруг обняла его наивно и сильно, и настойчиво прошептала: «Я люблю тебя. Люблю, люблю! Пойдем скорее, скорее домой!»
Композитор и Ида быстро и ловко уладили свои разводы и разделы имущества, отчасти сменили мебель в квартире, чтобы ничего не напоминало о Маше, и начали медленно разлюблять друг друга.
***
Композитору было неинтересно с Идой. Всего-то образования у нее было те самые дизайнерские курсы, на которые она ходила с Машей. Странно – девушка вроде бы из интеллигентной семьи, родители – потомственные гуманитарии, дома книги по всем стенам. Она, кстати, читала довольно много, но все это пролетало через нее, как через крупный дуршлаг, и зацеплялись только отдельные факты и словечки. Как вот это, про мартовские Иды, которые еще не пришли, не прошли… Слова вроде «конфузно», не «Петя», а «Петрик». Очень мило. А где высшее образование? Ах, да, конечно, девочка «ищет себя», ходит на курсы. Но его Маша оканчивала нормальный институт по строительной специальности, просто она всю жизнь – особенно жизнь с ним – интересовалась искусством, все время «брала курсы», как теперь выражаются, переводя напрямую с английского. То курсы истории средних веков, то акварели, то вот дизайна. И в конце концов устроилась в архитектурное бюро Мартынова, очень модное место, интересные заказы. И, кстати, неплохой заработок. Ида же вообще не работала ни дня. Как выскочила за своего Петрика в двадцать два года, так сразу и стала как бы типа «гранд-дамой». Но именно что «как бы» и «типа». Подруги, сплетни, пикники, трендовые кафе, показы мод, «пати» и «афтепати», тьфу. Говорить с ней было совершенно не о чем. Ну не о новом же меню в ресторане «Трильби»? Даже удивительно, что в ней нашла Маша. Ну да, молоденькая, ищет себя, тянется к старшей подруге…
Ида поняла, что композитору вообще ничего не интересно, кроме его песен и денег. Нежные и страстные слова, которые он так красиво плел в их первом разговоре, исчезли и более не повторялись. Да и песни, казалось ей – для него это такие маленькие кошелечки, из которых сыплются авторские. Он никогда не говорил про мелодию или слова, а только про то, какие певцы взяли и на каких площадках катают, и сколько с этого должно накапать. Как это пошло! Ее прежний муж был сначала брокер, потом инвестор, вот его пригласили в вице-губеры, ничего вроде бы особенного. Но он был в сто раз талантливее этого композитора. По-человечески, душевно талантливее. Кто знает, тот поймет, а кто не поймет – так идут они лесом… Композитор казался ей скупым. Особенно в дорогом ресторане, когда он угощал друзей, и выпендривался перед официантами, говоря «вы мои королевские замашки знаете», «расстелите-ка нам скатерть-самобранку» - в общем, притворялся этаким старинным русским купцом, кутящим напропалую, а в узеньких глазках его – Ида точно видела – горел огонек злости, как будто он спрашивал каждого из гостей: «Ну, когда ж тебя стыд возьмет на мои пить и есть? Когда ж ты, в ответ на мое «я угощаю» решительно скажешь «нет, давай пополам»? вот ведь оглоед, халявщик!». Ей становилось противно, даже аппетит пропадал. Тут не в комплексах дело, у нее своих денег было достаточно, Петрик ей при разводе хорошо отвалил. А когда она показывала ему новый пиджачок, он непременно спрашивал: «А почем?» и жмурился, и воздевал руки: «Да они с ума сошли!», хотя потом говорил: «Ты не подумай, мне не жалко, я в принципе говорю…» «На свои гуляю!» - возражала она, смеясь, и они целовались, но все равно было неприятно.
Секс у них был совсем никудышный. Началось с родинки. У Иды была очень большая темная выпуклая родинка внизу лобка, почти что на этом самом месте, слева. Она ходила к онкологу, он сказал, что опасности никакой нет, но удалять не советует. Композитор в первый раз в «Балчуге» ничего не заметил, потому что она отдалась ему под одеялом. Выгнала в ванную, разделась и легла под одеяло, и не позволила себя рассматривать потом. А дома уже пришлось, некуда деваться. Ида не могла забыть и простить его испуганно-брезгливый взгляд. Она все объяснила. Он даже поцеловал, даже языком лизнул эту родинку, даже пробормотал что-то вроде «ты моя сладость!» - но видно было, что ему гадко, что он боится, что он заставляет себя. Еще ей было неприятно, что композитор в сексе какой-то стереотипный и безрезультатный. Она вспоминала Петрика – с ним было чаще, горячее, красивее. Изысканнее, вот! А может быть, все дело в возрасте? Ида не знала, как это бывает у мужчин за пятьдесят – все ее любовники (их, кстати, было не так уж много) были ее ровесники, а мужу она вообще не изменяла. «Вот один раз изменила, и влетела. Да, наверное, возраст», - грустно думала она, когда он примерно в неделю раз тянулся к ней в постели.
А композитор, обнимая Иду, вспоминал Машу, какая она была сильная и жаркая, как ее окатывали волны оргазмов, по пять за один присест, за одну сессию, как она шаловливо говорила. И он был неутомим и изобретателен. А здесь? Ида минут пять постанывала, порою не в такт, а потом раза три дрыгала бедрами, вздыхала и говорила: «Милый, я уже всё… Спасибо, любимый…». А когда он переворачивался на спину, поднималась на локте и шептала: «Дай я тебе помогу». Его бесил этот нежный, но как будто покровительственный тон: ишь, она мне поможет! – но он покорялся ее пальцам и губам. Ясно, что в таком режиме о случайном залете и речи быть не могло; а при свете дня о ребенке они вообще не говорили.
В одну такую ночь композитор вдруг спросил:
«Ида, ты в бога веришь?»
«Да, - легко ответила. – А ты?»
«И я. Но мне кажется, что Он надо мной подшутил. Но я не пойму, зачем. Какой тут смысл? Что Он имел в виду? Мне надо с Ним поговорить», - сказал композитор.
«Давай завтра пойдем в церковь. Найдем умного батюшку», - сказала Ида. Она со всем всегда соглашалась и всегда находила простой и легкий выход.
«Завтра не надо, - сказал он. – Надо сейчас. Найди круглосуточного священника. Должны такие быть. Для випов».
Ида включила прикроватную лампочку, посмотрела на композитора, вскочила, схватила свой ноутбук. В три клика нашла вип-батюшку, вызвала его, и тут сообразила, что надо вызывать скорую.
***
Батюшка и скорая приехали одновременно, поднимались на одном лифте. Но опоздали.
Когда скорая уехала, Ида попросила батюшку остаться до прихода полиции: во-первых, отчасти как бы свидетель, а во-вторых – просто страшно. Священник был лет тридцати пяти, высокий и красивый, похож на грека: большие черные глаза, оливковая кожа, короткая курчавая борода. Пока ждали полицию, Ида рассказала ему всю свою жизнь – за пятнадцать минут, как это умеют делать в России. Она попросила его отпеть покойника и проводить его до могилы, то есть исполнить чин погребения полностью, по-старинному. Отпевали в храме Всех Скорбящих на Ордынке, хоронили на Троекуровском. Ида смотрела на красивый греческий профиль священника и гнала от себя ужасные мысли.
Но потом с этими мыслями пришла к нему исповедоваться. Не сразу конечно, а сильно после сороковин.
Пришла очень красивая, в специально купленном длинном траурном платье, в шляпке с вуалькой. В таком виде на улице показаться нельзя – но Ида теперь ездила на машине с шофером. Священник быстро ее выслушал, отпустил все грехи, и, по всему видать, не хотел с ней более разговаривать. Но она снова пришла к нему, уже через восемь месяцев. Был такой же сырой март, с вечным московским звуком железных лопат, сгребающих мокрый снег с тротуарной плитки.
«Отец мой, - сказала Ида, опустившись на колени и откинув темную вуаль с лица. – Давайте я буду говорить коротко. Если вы разведетесь, вы, конечно, потеряете сан?»
«О чем вы? - поморщился священник. – И лучше встаньте».
«Но это не так страшно. Вы сможете стать светским богословом. У нас или даже за границей. Преподавать в Академии. Потеря сана – это же не выход из церкви? Так?»
«О чем вы?» - переспросил он, морщась еще сильнее и оглядываясь, словно бы ища подмоги. Но в пустом храме никого не было, если не считать старушку, которая собирала обгоревшие свечи и звонко бросала их в цинковое ведерко.
«Я богата. Мой предыдущий муж оставил мне восемьдесят миллионов рублей, то есть больше миллиона долларов. Мой недавно усопший муж оставил еще больше, плюс половину авторских отчислений, это насчет будущего».
Ида взяла его руку и поцеловала поцелуем, менее всего приличным на исповеди.
Священник отнял руку и посмотрел в ее ясные фиалковые глаза.
«Ты дура, дочь моя! – сказал он. – Иди домой».
Встал, повернулся и скрылся в северных дверях алтаря.
Однако ночью ему приснилась Ида. Ему приснилось, что они гуляют по зеленым травяным площадкам около какого-то английского университета, где он – профессор православной теологии. Они идут быстро, весело, почти вприпрыжку, и обнимаются на ходу. Поэтому назавтра он сел в свой джип и поехал в Ярославль, где в монастыре на покое жил его духовный отец, бывший архиепископ.
Но у старика как раз был тяжкий душевный кризис. Он вдруг перестал понимать, зачем он жил и во что веровал. Молодой священник исповедовался ему, а старик сказал:
«Господь даровал человекам свободу воли. Вот и выбирай. Советов давать не буду, греха не отпущу. Это не грех, это жизнь. Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Ступай! Ступай прочь, кому сказано!»
Священник чуть не расплакался. Старик смягчился и вымолвил:
«Последнее время становлюсь радикальным феофелитом, так сказать. Все, что ни делается в этом мире, делается по воле Его. И эта женщина, о которой ты говорил, которая бросила одного мужа ради другого, которая стала без стыда соблазнять тебя, хотя еще не минул год со дня смерти ее супруга, соблазнять духовное лицо, в храме, во время исповеди, подумать только, какой цинизм, мерзость какая! – она, сын мой, тоже выполняет непостижный замысел Божий».
«Но в чем он?»
«Я же сказал – непостижный», - повторил старик.
«Но постойте, отец мой! Ежели я разведусь со своей супругой, лишусь сана и женюсь на этой, как вы сами изволили сказать, циничной и мерзкой женщине, я тоже буду исполнять Божий замысел и действовать по Его воле?»
«Ну разумеется!», - сказал монах и поглядел в печальные очи молодого священника своими выцветшими фиалковыми глазами.
Священник вышел за ворота, сел в машину. Всю дорогу до Москвы он усердно молился, но успокоения не было, и решения тоже. Назавтра у ворот храма он снова заметил Иду. Тогда он написал прошение в Синод, чтобы его перевели в маленький бедный приход, куда-нибудь в Сибирь. Но в Синоде решили, что это типичная гордыня, и направили его настоятелем православной церкви в одну из европейских столиц.
Через несколько лет он оказался в Москве по делам. Его старый товарищ попросил его сослужить ему в отпевании некоего человека в храме святителя Николая в Троекурове. Отпевали Петра Николаевича Т., бывшего вице-губернатора Н-ского края, осужденного по делу Верхне-Чулимского комбината, получившего десять лет тюрьмы, скоро умершего там при неясных обстоятельствах, но посмертно оправданного. Священник вспомнил рассказ Иды у неостывшего тела ее второго мужа. Поэтому после погребения он пошел по кладбищенским дорожкам, чтобы найти могилу композитора.
Вот и она. Вся заросла высокой травой. Тоненький уже потемневший от дождей деревянный крест, а внизу металлическая табличка на штыре, с фамилией и датами. Ни холмика, ни цветов, ни памятника. Ни Иды.
Священник перекрестился и пошел назад.
Драгунский

перечитывая классику

МАРТОВСКАЯ ИДА. ЧАСТЬ 1

Русские писатели любят открытые финалы. Мужчина и женщина объяснились слишком поздно: они уже связаны узами брака, окружены тысячью других неодолимых препон. Им остается только тешить себя воспоминаниями. Таков рассказ Бунина «Ида». В финале герой витийствует перед приятелями в ресторане, пьет «за всех любивших нас, за всех, кого мы, идиоты, не оценили, с кем мы были счастливы, блаженны, а потом разошлись, растерялись в жизни навсегда и навеки, и все же навеки связаны самой страшной в мире связью!» - а героиня и вовсе исчезает. Очевидно, возвращается к мужу, от которого отошла-то всего на пять минут, чтобы шепнуть герою «любила и люблю».
И мы, перевернув страницу, вздыхаем: «Ах! Ах, если бы…».
А почему, собственно, нет?
Представим себе, что описанная Буниным история Иды – вернее, история Иды и знаменитого композитора – все же получила продолжение.
Но перенесем действие в наши дни. Почему? Потому что писать продолжение «Иды» в тех, бунинских временах – значит, сталкивать героев с войной и революцией. А это сильно влияет на сюжет. Так что пусть лучше будет наша безбурная современность. Пусть герой остается композитором, богатым и знаменитым. Пусть она остается молодой красавицей, но женой не молодого аристократа, откуда сейчас аристократы? – а женой молодого успешного бизнесмена, да еще с административной карьерой.
***
Итак, через пять лет они встретились в бизнес-лаундже аэропорта «Шереметьево».
Все было, как в изначальном рассказе. Поздоровались. Она была прекрасна, свежа, молода, дорого и модно одета. Представила композитору своего мужа – элегантного, молодого, красивого. Композитор не знал его в лицо, но помнил фамилию, поскольку недавно было в новостях: новоизбранный губернатор крупнейшего региона пригласил его поработать своим «вице». Раскланялись, пожали друг другу руки, обменялись улыбками и любезными фразами: «О, как же, слышал, слышал!», «О, давно ваш почитатель!».
Иде неприятно было глядеть на спокойное и самодовольное лицо композитора. Чехов писал, что женщина все простит: и измены, и грубость, и пьяную рожу, но вот бедности не простит. Плохо знал женщин наш великий писатель! И бедность простит женщина, но вот чего она точно не простит – это невнимания. Особенно когда ей двадцать лет, и она приходит в гости к своей старшей подруге, у которой знаменитый муж, и вот он-то на нее совершенно не смотрит. Подруга была сильно старше, лет на десять даже или чуточку больше, а подругами они стали, потому что вместе ходили на курсы дизайна. Подруга была замужем за известным и богатым композитором. Его песни звучали изо всех дыр, по радио, по телевизору, в ресторанах и машинах такси. Композитору было сорок восемь, у него было широкое простецкое лицо, доброе, но рассеянное. «Наверное, - зло думала Ида, - он думает только о своих песенках, или гонорары подсчитывает». Ида с шестнадцати лет привыкла, что мужчины провожают ее глазами, делают ей комплименты, привстают в креслах, когда она проходит мимо, кидаются помочь снять пальто, ставят сушиться ее зонтик – и все это с выражением любовной алчности на лице. А тут: «Здравствуйте, Ида! Маша вас ждет. Что вы, как вы? Ну, слава богу. Да, да, спасибо, у меня все тоже слава богу. Ах, как вы милы, однако!» - с выражением бесчувственной вежливости.
Нет, Ида совсем не хотела отбивать мужа у подруги, или заводить с ним любовную интрижку. Но обижало его полнейшее равнодушие к ней, такой молодой и свежей, с чудным цветом лица и фиалковыми глазами. Не деланное, не вынужденное его положением женатого мужчины, к жене которого приходит в гости красавица-подруга (фу, как пошло было бы с ней заигрывать!), а внутреннее, задушевное, искреннее безразличие, что было особенно обидно. Тем более что его жена Маша была не бог весть что. Небольшая, полноватая, с большой грудью и тонкой талией над широкими бедрами. «Как колбаса, перетянутая веревочкой», - думала Ида. Что он в ней нашел? Она пыталась выведать у Маши про ее родителей – ей показалось бы логичным, если бы ее отец был важной шишкой – но нет! Отец – подполковник строительных войск, мама – врач в медсанчасти какого-то завода. Маша простодушно показала их фотографии.
Странно. Впрочем, любовь зла. Но все равно неприятно, когда она смотрела на него из-под своих пушистых ресниц, склонив голову и чуть покусывая пепельную прядку, или, когда она проходила мимо него, незаметно поворачиваясь спиной, чтоб он сзади увидел волшебное очертание ее шеи, плеч, талии, бедер и ног – эту, как говорили в старину, гитару ее фигуры – а он никак не отзывался, ни взглядом, ни вздохом.
Эти воспоминания в один миг пролетели в ее голове, и она сказала сама себе: «А вот сейчас я его накажу. Я сделаю так, что он долго будет обо мне помнить!»
Она, как и написано в рассказе Бунина, сказала мужу: «Помолчи, Петрик, не конфузь меня!» - и попросила подождать, пока они с композитором погуляют по залу и немного поболтают. Они прошлись мимо кафе и киосков, она спрашивала о Маше, как она поживает, как живут общие знакомые, и ему вдруг на секунду показалось, что она ему очень нравится – но он резко отбросил это чувство, вернее, эту мысль. Ибо он сознавал, что тут всего лишь внезапное обаяние ее молодости, красоты и высокого положения. Они добрели до самого дальнего выхода на посадку, людей там не было, и вот тут Ида села в сетчатое пластиковое кресло, подняла на него свои фиалковые глаза и неожиданно, без передышки сказала ему: «А теперь, дорогой, ответьте мне еще на один вопрос: знали ли вы и знаете ли вы теперь, что я любила вас целых пять лет и люблю до сих пор?»
Композитор не знал, что сказать в ответ. Есть такие моменты, когда лучше молчать. Вот он и смолчал. А она встала, обняла его за шею и нежно и крепко поцеловала. Только и всего: поцеловала – и ушла.
Но этим вся эта история не кончилась. История только начиналась.
***
Композитор сначала подумал, что это какая-то чепуха, игра и вранье. Если она его на самом деле так любила, то она могла сто раз объявиться, дать знать, написать, позвонить, как бы случайно столкнуться в театре, в концерте, на приеме в посольстве. Кто мешал? Что мешало? Ида явно ему врала – но зачем? Загадка. Женщина – тем более красивая, молодая и богатая – это всегда загадка. Композитор довольно улыбнулся этому своему открытию.
Вдруг ему стало очень приятно и лестно – оказывается, его уже пять лет любит молодая юная красивая женщина, да к тому же – жена важного и молодого, сравнительно с ним, человека. Композитору было уже пятьдесят три, его Маше – тридцать шесть, а Иде – всего двадцать пять, и она была положительно прекрасна. Допустим даже, что она врет. Допустим, она нарочно хочет его уколоть, огорчить – но ведь она именно так врет, именно об этом врет! Есть миллион способов огорчить композитора. Сказать что-нибудь небрежно-равнодушное о его творчестве: «Всё пишете? Всё песенки? Ну, дай вам бог!» Это было бы очень неприятно. Но вот что важно: она врет не о чем-нибудь, а о своей любви к нему. В каждом вранье есть доля вранья, только доля! Он стал вспоминать, как она приходила к ним в дом пять лет назад, вспоминал ее взгляды исподлобья, ее вспыхнувшие щеки, ее чудесную фигуру, которую она как бы показывала ему, поворачиваясь в профиль и спиной, и на секунду замирая в дверном проеме.
Нельзя сказать, что ему так уж сильно захотелось с ней переспать. То секундное желание, которое посетило его во время их встречи в аэропорте, исчезло бесследно. Да и возраст, возраст! Однако он вдруг подумал, что вся ситуация сама по себе – так сказать, объективно! – подталкивает к тайному роману: ведь она не только красива, но она его любит, давно и крепко. Он уже почти окончательно поверил в это. Но нельзя было просто разыскать ее, позвонить и назначить встречу. Это выглядело бы непристойно. Дескать, «оказывается, вы меня любите, вот и хорошо; я тоже не прочь». На романтику надо отвечать романтикой, тем более в его возрасте и положении.
Сказано – сделано.
Он раздобыл ее телефон, позвонил, и, сознавая, что говорит неправду, рассказал, что потрясен ее признанием и вынужден сказать, что это взаимно. Что он влюбился в нее пять лет назад, когда увидел впервые. Он описывал ее тогдашнюю, говорил о том, как мечтал со сладкой мукой обнять ее стан…
«Отчего же, мой дорогой, вы не подали мне хоть малейшего знака?» - спросила она своим чудесным грудным голосом.
«Я боялся нарушить ваш покой. Ваше, уж извините за старомодность, нежное и чистое девичество», - он умел подпустить словцо.
«Ничего страшного, я была уже совсем взрослой, - сказала она. – Наверное, вы просто любили Машу. Одновременно со мной, но чуточку сильнее и по-мужски серьезнее, ответственнее, не так ли? Полагаю, вы ее любите и сейчас, верно?»
«Нам надо встретиться», - сказал композитор.
«Вы не ответили на мой вопрос», - усмехнулась Ида.
«Нам надо встретиться», - повторил он.
«В самом деле? – смеялась Ида. –Это действительно нам надо? Именно нам обоим? Нам с вами? Или это просто вы так хотите? Уточните, прошу вас».
«Нам надо!» - он стоял на своем.
Встретились.
Сидя напротив нее за столиком кафе, композитор вспоминал, как она приходила к ним в гости пять лет назад. Ему вдруг показалось, что уже тогда он хотел ее обнять, хотел поцеловать ее прелестную руку, что будто бы вспоминал ее, когда она куда-то исчезла. Хотя на самом деле он тогда он о ней тут же забыл, как забывал о других Машиных приятельницах, которые появлялись и пропадали. Но он уже почти верил, что давно любил Иду, и любит сейчас. Для того, чтобы превратить это «почти» в окончательность, он понукал себя: «ну вот, вот, вот какая она прекрасная, сама в руки идет!», - и смотрел на нее пристально и жадно.
Ида тоже смотрела на него очень внимательно. Она увидела в его лице ту самую любовную алчность, отсутствие которой так ее оскорбило пять лет назад. Кажется, она поверила, что он на самом деле зверски в нее влюблен, и эта игра может закончиться интересно.
«Ну вот, мы встретились, и что теперь?» - сказала она.
«В смысле?»
«Здравствуйте! – она усмехнулась и пожала плечами. – Вы хотели со мной встретиться, и сами не знаете, зачем?»
Кровь прилила к его лицу, и заломило в затылке, как всегда бывало в минуты бессильного гнева. Когда обещали дать «народного артиста РФ», и обошли. Когда дочь стала кришнаиткой. Когда в дорогущем синтезаторе вдруг намертво зависла программа. Тогда Маша меряла ему давление и давала таблетку капотена под язык.
«Знаю», - мрачно сказал он.
«Я тоже», - сказала она и посмотрела в окно.
Был первый месяц весны. То таяло, то подмораживало. На улице дворники чистили мокрый тяжелый снег.
«Я вообще-то умная, спокойная, даже расчетливая женщина, - сказала Ида. – Но иногда делаюсь глупа и порывиста, как мартовская кошка. Сдается мне, сейчас как раз так», - и она бросила руки на стол перед ним.
«Мартовская Ида!» – сказал композитор, накрыв ее тонкие пальцы своими широкими ладонями, сжимая и гладя ее руки.
«Мартовская Ида еще не пришла», - сказала она и нервно засмеялась.
«Когда ты придешь? Куда ты придешь?»
«Когда ты позовешь, и куда ты позовешь», - сказала она, тоже перейдя на «ты».
«Сегодня», - сказал он.
Она кивнула. Он отошел к стойке, расплатился за кофе, потом вышел из зала, прошел на рецепцию: они встречались в кафе на первом этаже гостиницы «Балчуг-Кемпински». Вернулся. Она поднялась из-за стола ему навстречу. Он помог ей надеть пальто. Они пошли к лифту.
Это было так скоро и поразительно, что композитор даже не понял, насколько это было хорошо. Он полежал на спине, потом приподнялся, сел в постели, посмотрел на нее. Ида лежала, накрывшись одеялом до ключиц. Он потянулся сдернуть этот покров, чтобы полюбоваться ее телом, очертания которого рисовались сквозь тонкое одеяло. Но она ухватилась за верхний край и сказала: «Нет». «Но почему?» «Нет, я сказала! Здесь слишком светло».
Боже, что за детские фокусы! Он слегка хмыкнул, встал и пошел умыться. Когда он вернулся – демонстративно голый, с широким туловищем и круглым животом, с короткими кривоватыми ногами – Ида уже стояла посреди номера, плотно завернувшись в одеяло, придерживая его у шеи правой рукой, и держа в левой руке свою одежду. Композитор посторонился, пропуская ее в ванную.
Вернувшись совсем одетая, она обняла его, поцеловала и раздельно сказала, словно бы сама себя убеждая:
«Я тебя люблю. Я счастлива, что это наконец случилось. Я мечтала об этом пять лет. Спасибо, что ты такой решительный. Ты прекрасный. Мне хорошо с тобой».
«И мне», - сказал он, целуя ее в ответ.
«А сейчас мне пора. Не провожай меня».
***
Драгунский

едииножды солгавший, кто тебе поверит?

ПОДЛИННОСТЬ

- Где ты был? С кем ты там был? Зачем ты там был? – набросилась Наташа на Митю, едва он переступил порог квартиры.
Митя вздрогнул, но тут же взял себя в руки.
- Раз ты два раза сказала «там», значит, ты сама прекрасно знаешь, где я был. Да, я был там. Зачем? Просто так. Захотелось.
- С кем?!
- Ни с кем. Один. Сам с собою, - он сел на табурет у вешалки, снял ботинки, надел домашние туфли, встал, улыбнулся, обнял Наташу.
Она вырвалась и побежала в комнату.
Потому что одна знакомая час назад прислала ей фото: ее муж Митя сидит в концертном зале и с важным задумчивым видом слушает что-то жутко классическое: на сцене виден был кусочек оркестра – какие-то скрипачи.

Это было как нож в спину.
Потому что она обожала Митю именно за его полную нетронутость в смысле культуры – литературы, искусства, музыки и даже кино чуть сложнее «Семейки Симпсонов». Митя был прост и чист. Добр и мил. Программист в солидной фирме, очень хорошая зарплата, отлично водит машину, умеет разобраться с домашней техникой, готовит, представьте себе, охотно и довольно вкусно, но вот и все.
Придет домой, несколько историй про начальство, про ребят на работе, ужин, долгое обсуждение соуса для макарон, телевизор и спать – в прямом и переносном смысле.
Вот и хорошо. Не жизнь, а просто рай.
Надежно, спокойно, любовно.

Потому что Наташа настрадалась со своими прежними, два их было, сначала муж, а потом бойфренд на три с половиной года. Хотя она сама окончила переводческий факультет МГЛУ, но эти ее достали.
Один – теоретический лингвист с вулканическими писательскими амбициями, все время кипящий гневом по поводу бездарности всей современной литературы. Ушел от нее, потому что она его, видите ли, не понимала, а она его любила, между прочим! Чуть было не собралась рожать! Слава богу, это была просто задержка.
А второй – вообще не пойми кто. Он и сам про себя не знал, кто он и зачем. Читатель умных книг, болтун и спорщик, жил за счет двух сдаваемых квартир, наследство от тетушек. Но целыми днями болтал о дискурсе и постмодерне, сыпал фамилиями. Хвастался, что на сдаче квартир имеет 130.000 в месяц, но Наташа этих денег почти не видела, и сама набивала холодильник, и покупала ему трусы и носки. Правда, он платил коммуналку и за летний отдых, что да, то да. Но изменял ей с такими же курящими болтушками, и на четвертый раз Наташа его выгнала.
«Нормального человека! – рыдала она по телефону своей лучшей подруге Насте. – Чтоб без дискурса! Без артхауса! И без истерик!» «А также без эм-пэ, но с жэ-пэ?» - иронизировала подруга (то есть без материальных проблем, но с жилплощадью). «Ну а как же? Не бомжа быдланского все-таки!» «Задача!» - смеялась подруга.
Ни от кого сочувствия не добьешься.
Но тут внезапно подвернулся Митя. Красивый, приятный и без фокусов. Надежный, спокойный, простой. Мечта всей жизни.
И вдруг такая подлость.

Митя вошел в комнату вслед за ней, сел на диван. Наташа захлопнула ноутбук и спросила:
- Как это – просто так захотелось? Правду скажи. Если ты меня, - она сглотнула и сказала: - Если ты меня любишь.
Она ненавидела все эти высокие жалкие слова, и никогда их не говорила. Но тут уж пришлось.
- Да вот так как-то, - сказал Митя. – Потому что я люблю Моцарта в аутентичном исполнении. У меня есть все записи аутентистов. И не только Моцарта. Баха, Гайдна и Вивальди. А это самый лучший оркестр из Зальцбурга, они играют на подлинных инструментах, и струны натягивают, как тогда. Слабее гораздо. Дирижер Антонин Шиглер-Феретти. И тебя я тоже люблю. Ты же знаешь.
- Зачем ты меня обманывал? – заплакала Наташа.
- Ты мне очень понравилась. Я в тебя сразу влюбился. А потом Настя сказала…
- Когда это она тебе сказала? При чем тут она?
- Господи! Мы же втроем в кафе сидели. Ты пошла в туалет, а она мне быстренько сказала, что тебе нужен такой мужик типа, грубо говоря, «Манька, щец! Манька, в койку!».
Наташа заплакала еще сильнее.
- Ну что ты расстраиваешься! - огорчился Митя. – Я же знаю, что ты на компе тайком смотришь… Сплошной артхаус.
- Ты схачил мои пароли?!
- Ну прости, прости, прости меня… - он встал перед ней на колени.
Она нагнулась к нему.
Они обнялись и поцеловались.

В общем, стали они жить-поживать дальше.
Вроде все хорошо. Не надо притворяться. Можно вместе ходить на концерты аутентистов, вместе смотреть артхаусное кино, обсуждать Бэнкси и Ай Вэйвэя.
Хорошо, да. Но уже как-то не так.
Впрочем, пока еще не развелись.
Драгунский

эстафета поколений

ЛЕБЕДИНАЯ ПЕСНЯ

Однажды в столовую писательского дома творчества вошла семья: седой, полный и сановитый мужчина за шестьдесят, крепкая красивая женщина явно до сорока, и прелестная девушка лет восемнадцати. Девушка была скучна и растеряна, женщина была строга и нахмурена, а мужчина - задумчив и даже печален, и все они смотрели в разные стороны.
Это было очень заметно. Поэтому я спросил маму:
- Что это они надулись?

Мама рассказала мне целую историю.
Это был довольно богатый литератор (правда, я его фамилию услышал впервые, но что тут поделаешь). Так вот. Этот писатель жил себе не тужил, писал толстые романы типа «Зябь», «Залежи» или «Краснотал», получал гонорары, премии и ордена, был женат и воспитывал дочь. Вдруг однажды его дочь привела домой стайку одноклассниц, и среди них была прелестная, чудесная, обворожительная девушка.
Сорокапятилетний писатель сказал своей жене-ровеснице:
- Милая! Ты меня так любила! Докажи, что твои слова любви были не просто словами! Отпусти меня к ней! Это моя лебединая песня!
Жена его отпустила. Все-таки творческий человек, да еще лебединая песня, понимать надо…
Он едва дождался, когда юной красавице исполнится восемнадцать, тут же женился на ней, она тут же забеременела, у них тут же родилась дочь. Он продолжал писать свои романы, становился еще более сановитым и маститым… Дочь росла, и однажды, после выпускного вечера, привела домой одноклассницу. Она была так чудесна и прелестна, что шестидесятитрехлетний писатель воскликнул, обращаясь к своей жене:
- Милая! Я так тебя любил, ради тебя я бросил семью! Теперь докажи мне, что ты тоже меня любишь! Отпусти меня к ней! Это моя лебединая песня!
- Ишь ты, - сказала жена. – Ну-ну. Попробуй. Квартиру-то эту ты на меня купил. А дачу на Машку переписал, потому что бывшей своей забоялся. А Машка сразу в институт пойдет, ты не думай. А потом сразу в аспирантуру, так что с алиментами не выскочишь.
- А в аспирантуре тоже нужны алименты? – сник писатель.
- Адвокатов найму, - сказала жена. – И вообще запомни: лебединая песня бывает раз в жизни! Я твоя лебединая песня, понял?
Писатель помолчал, вздохнул и сказал:
- Да-с… Ну что ж… Но мне надо как-то развеяться, прийти в себя. Я, пожалуй, в августе поеду в Дубулты, поброжу по песку.
- Поедем вместе! – сказала жена. – И побродим, и развеемся.

- Откуда ты это знаешь? – спросил я у мамы.
- Она сама рассказала, - ответила мама. – Вот прямо вчера, у стойки регистрации. И мне, и регистраторше Милде Яновне, и всем вокруг.
- А он?
- А он курить пошел.
- Хорошо, - сказал я. – А почему девочка такая тоскливая? Она-то тут при чем?
- Переживает, - сказала мама. – Чувствует, что виновата. Все-таки она эту подружку в дом привела.

Я решил познакомиться с этой девушкой, тем более что она была очень даже ничего. Вечером сел рядом с ней на скамейке у моря, утром предложил сбегать на станцию за мороженым. Улыбался, рассказывал анекдоты, пытался развеять ее печаль.
Но увы! Через два дня я увидел, как один известный режиссер – пожилой, толстый, с седой волосатой грудью – подает ей махровую простынку на пляже, а после обеда сажает ее в такси ехать в Ригу, гулять по Старому городу.
Драгунский

сдохнуть на помойке

ПИСЬМО

Конверт был со штампом города Кирова. Она в Вятке? Как, почему? Нет, это был Киров Калужской области.

Алеша вошел в комнату, сел за стол, положил письмо перед собой, сдвинув в сторону чашку и немытую тарелку. Вскочил, заметался по комнате, ища ножницы. Выбежал в кухню, загремел ножами и вилками в ящике кухонного стола. Нашел. Вернулся, снова сел, отпил из чашки холодный сладкий утренний чай, и осторожно, по самому краешку, взрезал конверт.
Да, это был ее почерк.
Написано синей шариковой ручкой на клетчатом тетрадном листке.

«Пойми меня, - писала она без обращения. – Я вообще-то не хотела подавать о себе любые знаки, потому что ты меня оскорбил и вообще не любил, как я теперь ясно вижу и понимаю. Но я человек, и ты человек, и у тебя, я надеюсь, сохранился кусочек человеческого отношения. Сначала я думала, что ты рад, что я совсем исчезла с твоих горизонтов. Что я вообще сдохла. Но я теперь решила, что ты все-таки должен знать, что я не повесилась, не утопилась, не замерзла на помойке, чего ты мне много раз желал, я помню, это было громко. И ты помнишь! Но знай, что я жива, вполне пока здорова, и этого греха на тебе нет. Прощаю. В двух словах: я права, а ты нет. Я тебя любила, я старалась, чтоб у нас всё было хорошо и нормально, а ты нет. Ты не старался. Ты сидел на зарплате рядового айтишника и сочинял песни все свободное время. Пел сам себе и мне, и все. Глупо. Когда я говорила, что надо пробиваться, хоть в айти, хоть в песнях, ты говорил «дура». Когда я жаловалась, что у меня нет хорошего белья и новых сапог, ты говорил «обойдешься». Когда я тебя спрашивала, почему я должна обойтись, ты говорил «ты моя жена». Когда я спрашивала, а кто ты такой, чтоб я жила при тебе с драными трусами, ты говорил «я твой муж». Я говорила «мы не расписаны», ты отвечал, что я еще не заслужила. А когда я тебе сказала, что я мало что с высшим образованием, я еще молодая и красивая, и могу рассчитывать на лучшее, ты закричал «проститутка!», я сказала «извинись», ты сказал «проститутские у тебя мечты, мордочкой и ножками торговать мечтаешь», я сказала «все, я тогда ухожу», и ты сказал «вали, замерзнешь на помойке». А ведь я тебя любила, ты был такой добрый, нежный, и так ласково пел свои песни. Я ушла. С мамой у меня плохие отношения, а папа умер, и больше нету никого. Я села на электричку сама не помню на какой вокзал… Сошла на дальней станции и в лес пошла. Потом в одной деревне встретила хорошего человека, и мы теперь живем вместе, хотя он мне не муж в полном смысле, потому что ему сильно за шестьдесят, я точно не знаю, весь седой, борода большая, он пенсионер, мне не говорит, кем раньше был, и по разговору непонятно, то ли учитель, то ли полковник, он и разговаривает мало, да и времени нет болтать: огород. Но живем мы хорошо, не ругаемся. Так что ты знай, что я жива, греха на тебе нет, и ты только не ищи меня, все равно не найдешь. Прощай».

Даже не подписалась, не написала «Лена».

Это были страшные два года. Да, была ссора, даже скандал, да, он ее обидел, оскорбил, но нельзя же так! Он искал ее, бросался ко всем знакомым, подавал заявление, думал, что она на самом деле утопилась в пруду в лесопарковой зоне, там рядом… Прочесывали, ничего не нашли. Звонил ее матери, она тоже ничего не знала, плакала, а потом пропала куда-то, перестала отвечать на звонки, он съездил туда – соседи сказали: «Нина Павловна уехала за границу». Он даже квартиру менять не стал, потому что верил – вернется. Каждый раз, возвращаясь с работы, особенно осенью и зимой, когда темнеет рано, он заходил во двор, десяток шагов шел, глядя в землю, а потом резко вскидывал глаза, в надежде увидеть свет в окнах – она вернулась! Нет, не вернулась. Два года тоски и муки, и вот – письмо.


***

Елена Михайловна уже вот уже двенадцать лет живет в Санкт-Петербурге, со своим мужем Анатолием Кузьмичом, управляющим «СевЗапГазТранса». У них двое детей, они живут и учатся в Лондоне под присмотром бабушки, то есть матери Елены Михайловны. Да, а что же письмо? Письмо опустил в почтовый ящик на вокзале города Кирова Калужской области один подчиненный Анатолия Кузьмича, их фирма там что-то то ли строила, то ли выкупала у другой фирмы – Елена Михайловна не интересовалась такой чепухой.

А ее бывший муж Алеша каждый год в отпуск ездит в Калужскую область, и Тульскую прихватывает, и даже Брянскую. Ходит по деревням и всех спрашивает – вдруг кто видел такую странную пару: седой старик с большой бородой и молодая красивая женщина.

Драгунский

этнография и антропология

ЛАВРОВЫЙ ЛИСТ И ПОЛВЕНКА

В этой истории прекрасно всё...
Давным-давно, в начале 1980-х, моей соученице Оле позвонила знакомая. Она сказала, что один известный дирижёр собирается сыграть со своим оркестром «Реквием» Верди. И что он, человек вдумчивый и добросовестный, захотел увидеть перевод латинского текста; если надобно, то и с комментариями. Чтобы понимать смысл того, что будет петься. Очень правильно, кстати.
Хотя просьба довольно странная. Поскольку в Консерватории, когда проходят «Реквием», дается перевод с латыни на русский. Ну, возможно, он забыл или пропустил.
Оля, разумеется, согласилась помочь.
Почему-то дирижёру было надо, чтоб перевод был сделан прямо вот на партитуре. Чтоб карандашом по-русски над латинскими строчками.

Партитуру привезла жена дирижёра. Она долго выспрашивала, как доехать. Оля живет на Фрунзенской набережной. Долгие разговоры, и наконец – «Ах! Это где магазин антикварной мебели?» «Да. Прямо в соседнем доме». «Ну, слава богу, а то я думала – где это?».
Оля все перевела, написала карандашом сверху латинских строк русские слова. Позвонила. К телефону подошла жена композитора и очень попросила, чтоб Оля приехала к ним домой с готовой работой. Были какие-то чудные объяснения: вроде того, что она куда-то уезжает, и поэтому не сможет отвезти мужа к переводчице, а сам он ни за что не найдет. «А как же магазин антикварной мебели?» – вспомнила Оля этот важнейший ориентир. «Что вы! Он там ни разу не был!»

Хорошо. Оля приехала, всё объяснила насчет текста и его смысла, по строфам и строчкам.
Дирижер пожаловался на певцов – там были очень знаменитые певцы, и они прямо сказали, что им наплевать, что эти латинские слова значат. «Вот, мол, будем петь, как нам поется, и всё!».
Оля сказала, что это, конечно, их дело, но вот, например, строфу «Oro supplex et acclinis» (то есть «умоляю, склонившись») надо петь покаянно, а не грозно, как она однажды слышала.
Дирижёр поблагодарил и спросил: «А сколько я вам должен за ваш труд?» «Ах, что вы, что вы! – сказала интеллигентная Оля. – Что вы, я рада, что вы, что мы все, культура, латынь и все такое». «Спасибо, – сказал дирижёр. – Конечно, я должен бы вам что-то подарить, но вот что? Ума не приложу... Ну, вот, например, венок. Меня им увенчали в Риме. Настоящий лавровый, кстати. Смотрите, как пахнет!» – и он снял со стены венок и дал Оле понюхать. «Да, – сказала она. – Прекрасный лавровый лист!». «Возьмите! – сказал дирижёр. – Вам, наверное, в хозяйстве пригодится, а мне, право, незачем». «Ну, нет, – сказала Оля. – Мне целого венка много. Я его за три года не истрачу!» «Тогда хоть половину!» – обрадовался он, разломил венок пополам, завернул полвенка в газету и протянул Оле.
Ну и конечно, потом прислал ей приглашение на концерт. Но она не смогла пойти, потому что занималась с вечерниками.

А венка – в смысле отличного итальянского лаврового листа – и в самом деле хватило на три года.
В этой истории, повторяю, прекрасно всё. И магазин антикварной мебели в качестве единственного ориентира, и капризные певцы, которым наплевать на смысл слов, и лавровый лист, и вдумчивый дирижёр, и даже занятия с вечерниками, из-за которых не удалось послушать «Реквием» Верди.
Драгунский

великое народное искусство

ФЛАМЕНКО

Мы видели фламенко. В Москве. Кажется, в Зале Чайковского. Приезжал какой-то знаменитый испанский ансамбль. Танцоров человек двадцать. Красота невероятная. Цветные платья, гитары, пение, стук каблуков. Ну, и сам ни с чем не сравнимый танец, его уникальная ритмика и пластика.
И вот мы в Мадриде.
Конечно, нам захотелось посмотреть фламенко здесь, в Испании.
«Только не ходите на вот такой, концертный фламенко, – сказал нам приятель с опытом испанской жизни. – Это типичные экспортные штучки. Для дураков-иностранцев и туристов. Вам надо посмотреть настоящий фламенко. Истинный. Живой. Аутентичный».

Сказано - сделано. Отыскали клуб, где, по общему уверению, можно посмотреть если не самый лучший фламенко в Мадриде, то уж точно один из лучших. Из тех, живых, истинных, аутентичных.
Зарезервировали места заранее. Пришли. Начало в 22.30. Билеты, мягко говоря, не очень дешевые. Маленький зал. Крошечные столики - официанты на них ставят бутылки с водой или колой (входит в стоимость билета). Духота и жара. Народу битком. Правда, очень много иностранцев – французов и корейцев. А если совсем честно, почти все – иностранцы. Наверное, они тоже узнали, что надо смотреть настоящий фламенко, а не глянцевую чепуху для доверчивых туристов.

Итак.
Гаснет свет. Выходит гитарист. Потом два певца. Они негромко поют сидя, прихлопывая в ладоши. Потом выходит толстая беловолосая тетка, начинает петь оглушительно, пронзительно и очень тоскливо. Уходит. Потом наконец выходит парень в самом обыкновенном костюме - потертый пиджачок и серая мятоватая рубашка. И, наконец, женщина в длинном фестончатом, тоже сером и мятом, платье. Начинают танцевать под гитару и подкрикивания сидящих певцов. Танцуют горячо и резко, раскидывая руки, запрокидывая головы. Громко топают.
Толстая блондинка тоже подпевает, стоя сбоку.
Потом она обнимает танцоров за плечи, уводит их за кулисы.
Некоторое время гитарист играет, а певцы тихо хлопают в ладоши.
Потом парень-танцор возвращается и садится рядом с певцами. Снова выходит женщина - теперь на ней еще и красный шарф - и начинает танцевать уже одна. У нее страдающее лицо, без мимики, с глубокими печальными складками на лбу. Танцует очень яростно, но – отчужденно. Танец отдельно, она – отдельно, в своей тоске-печали. У парней тоже хмурые равнодушные лица. Время от времени они вытаскивают из-под стульев бутылки с водой и соком, промачивают глотки.
Пыльная мятая одежда из дешевой тусклой ткани. Немытые волосы. Громкие, но унылые голоса. Грохот каблуков.

Что это?
Аутентичное народное искусство, конечно. Вечер в сельском клубе, иными словами. Даже не в клубе, а у околицы. Это само по себе не плохо. Это хорошо и замечательно. Но к сельским посиделкам нельзя прикладывать критерии профессионализма, зрелищности, качества постановочной части (костюмов и декораций). Люди общаются друг с другом и сами с собой посредством традиционных способов самовыражения. Рыдают в танце. Ну и ладно, раз им это надо, раз им так нравится. Но при чём тут зрители?..
Закончилось первое отделение.
Мы вышли на улицу подышать.
Сразу стало весело и прекрасно на душе.
Поэтому мы решили не возвращаться. Ничего! Этих сорока минут нам хватит, чтобы всем рассказывать, как мы были в клубе для знатоков и ценителей, видели настоящий, живой, подлинный фламенко!
Драгунский

музыка математика бизнес любовь

О СВОЙСТВАХ СВЕРХДЛИННЫХ РЯДОВ

Сереже Шаблаеву было пятнадцать лет. Он пришел с родителями к тете на именины. А у тети было пианино. И он вдруг, ни с того, ни с сего, сел и двумя руками сыграл что-то. Непонятно, что. Но очень красиво.
- Ну-ка, ну-ка! – вдруг вошла тетина подруга. – Сыграй еще!
- Я не умею, - покраснел Сережа.
Но она все равно пригласила его к себе, в музыкальное училище.
Проверила.
Сказала родителям: абсолютный слух и прекрасная рука – пальцы как у Баха: мизинец в одну длину с безымянным! – и вообще прирожденная музыкальность во всем. Жалко только, что так поздно выяснилось. Нет, конечно, можно попробовать, но надо всё бросать, включая школу, и по восемь часов в день заниматься.
Это риск. А вдруг окажется, что талант у него есть, но – рядовой? Маленький. Как у сотен или даже тысяч маленьких рядовых пианистов. Так что лучше не надо. Вот если бы ему семь лет было – другое дело. Так решили на расширенном заседании семейного совета.
Так что Сережа продолжал готовиться на экономический факультет.
Поступил. Окончил.
Хорошую работу нашел. В области эконометрики.
Когда ему было уже лет тридцать или даже тридцать два, вдруг мелькнула у него в голове одна потрясшая его мысль – о свойствах сверхдлинных рядов. Он полистал книги, кое-что накопал, но тут нужна была очень серьезная работа, подготовки ему явно не хватало – вот если бы он мехмат МГУ окончил, тогда другое дело. И вообще, если тебе за тридцать лет – поздно за настоящую математику хвататься, уже мозги не те. Да и семья.

У него была жена и двое детей, четырех и шести лет, мальчики.
Сначала жили хорошо, но потом стали ссориться. Хотя непонятно, почему. Вернее, понятно. Сережа считался очень талантливым, перспективным и даже блестящим студентом, и жена, бедная, считала, что у них будет какая-то особая, прекрасная, даже блестящая жизнь.
Она поэтому и вышла за него замуж. Он ее соблазнил будущим блеском – так она ему говорила потом, в плохие минуты, когда им было уже за сорок. Хотя это неправда была: она приняла его руку и сердце безо всяких дополнительных обещаний. Но она, наверное, по-другому считала – что ей посулили светлое будущее, а потом обманули все надежды.
Тем более что жили они не только не блестяще, но и небогато. Особенно в 1990-е. И в 2000-е тоже. Несмотря на прекрасное экономическое образование.

Жена советовала ему заняться бизнесом, потому что многие их сокурсники здорово процвели. Но Сережа объяснил ей, что все лакомые кусочки уже разобраны, и не лакомые тоже.
- Почему ты такой запоздалый? – спросила жена.
- Это укрепляет семью, - ответил он. – Например, я бы с удовольствием развелся с тобой, да поздно, милая, поздно нам разводиться…
- Отчего же? – подняла брови жена и сама подала на развод.

Когда Сережа выплатил все алименты – младший пошел в магистратуру, так что долгонько пришлось – он тут же познакомился с одной приятной сравнительно молодой женщиной.
Они долго жили то у него (он выменял себе однушку в дальнем районе), то у нее (у нее была квартира аж на Чистых прудах), но жениться так и не решились. Он не решился. Тем более, что она хотела ребенка.
«Ребенок родится – мне будет пятьдесят три, - думал Сережа. – Тоже мне, молодой папочка. А дальше? Ребенку будет шестнадцать, самый опасный возраст, а мне уже под семьдесят, я не смогу его по-настоящему воспитывать, приказывать или влиять примером, я буду немощный старик. Пенсионер! А ведь дальше – репетиторы, поступление… Женитьба, а молодым надо помогать, а мне уже под восемьдесят…»

Когда Сереже Шаблаеву исполнилось семьдесят пять, он проснулся и подумал, что мог бы написать замечательную книгу о себе. О своем вечном опоздании. Всё, чего он желал, к чему стремился, или о чем его просили дорогие ему люди – всё оказывалось безнадежно поздно. Пропущено, проморгано, просижено в кресле, пролёжено на диване. Поэтому вышла такая дремотная и бессмысленная, трусоватая и глупая, одинокая жизнь.
О, это была бы прекрасная, мудрая, предостерегающая книга!
Жаль, поздно за нее браться.