Category: напитки

Category was added automatically. Read all entries about "напитки".

Драгунский

Денис Драгунский. Как они нас любят!

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

Драгунский

этнография и антропология

СТАРИННЫЙ ДИАЛОГ

Лет пятьдесят назад был у меня интересный приятель. Хороший парень. Веселый.
Бывало – субботний вечер. Даже не совсем вечер. Половина шестого примерно, и вот он мне звонит по телефону
:
- Денис, приходи к нам! Весело! Пьем! Классные девчонки! Все тебя ждут!
- Спасибо! – отвечаю. – Хорошо! Конечно!
- Только бутылку водки возьми, и чего-ни-то ну типа шпроты. И хлеба батон.
- Ладно! Еду!
- Да, и еще! Если хочешь, можешь свою девушку с собой взять. Так даже лучше будет. А то девушек мало, если честно.
- Хорошо. Сейчас я ей позвоню, заеду за ней, и через час у тебя.
- Ура! Ну раз так, тогда две бутылки. Не обязательно две водки. Одну водку, одно вино. Для девушки твоей. А к шпротам еще какую-нибудь кильку, или колбасу.
- И два батона? – смеюсь я.
- Да брось ты! – он говорит обиженно. – Разве я жлоб?

- Что ты, что ты! – успокоительно отвечаю. – Шучу.
- Чуть не забыл! Если ты будешь с девушкой, вполне спокойно можешь с ней остаться у меня ночевать! Предки на даче!
- Отлично! Спасибо!
- Только тогда возьми пару простынок и полотенце.
- А мыло брать?
- Что я, для друга кусок мыла не найду? Обижаешь!
- Шутка, шутка! – повторяю я; что-то он нервный сегодня. – Едем!
- Постой! А девушку как зовут?
- Галя.
- Ой! – он вдруг пугается. – А не Торопыгина? И не Смерженко?
- Нет. Ласточкина-Хвостова.
- Все шутишь? А я серьезно. Потому что у меня будет Надька Глянц, а Торопыга у нее в прошлом году Кирилла Маслова увела. Ей будет неприятно. Может вообще скандал устроить. Вплоть до драки, ты ж ее знаешь. А Галка Смерш лучшая подруга моей невесты Ларочки, ты сам же знаешь! Она может стукнуть.
- Стукнуть? Кому?
- Да Ларочке же! Потому что сегодня я не с Ларочкой, а как раз с Наташей Максимовой. Так что вот. В общем, давай.
- Значит, две водки, шпроты-кильки и колбаса, хлеб, две простынки, полотенце и чтоб не девушка не Торопыга и не Галка Смерш?
- Отлэ! Ждем! – радостно кричит он в трубку.
- А вот теперь, – говорю я. – А вот теперь пошел бы ты… Пока!
- Ты что, дурак? Ты не понял!
Но я вешал трубку.
А он почему-то обижался. Перезванивал наутро. Выяснял отношения. Никак не мог понять, что было не так. Убеждал меня, что я неправ. Я был тверд, он злился и сам бросал трубку.
Но через неделю снова звонил, и все начиналось по той же схеме:
«Приходи, тут у меня сидят шикарные девчонки, давно хотят с тобой познакомиться, а одна принесла настоящий шотландский виски и швейцарские конфеты! Придешь? Отлично, бери свою Галку, и захвати бутылку и чего-ни-то пожевать».
Сказка про белого бычка. Но парень неплохой.

Драгунский

из жизни пикаперов

КОШМАР И УЖАС

Сидоров сидел в новом электробусе, радуясь ранней весне и раннему утру – светило солнце, воздух был влажный и мягкий, а на табло под потолком было восемь ноль четыре.
Электробус ехал по такому району, где жители в это время еще спят или едва просыпаются, ибо профессия или деньги избавили их от необходимости спешить на службу – поэтому в салоне было почти пусто. Да и сам Сидоров принадлежал к счастливой компании тех, кто заработал себе право быть совой. Но сегодня с утра пораньше ему надо было в поликлинику.
Пассажиров, кроме него, было еще два человека, всего-то! Он их рассмотрел. Очень бодрый сухонький старичок в кепке и драповой куртке – и девушка. Они были в масках. Сидоров тоже был в маске – в черной, с белым принтом «Не бойся меня!». Старичок же был в дорогущей маске, с пластмассовым респиратором – то есть не рядовой пенсионер, куда там! На девушке была маска тоже не самая дешевая, с выпирающим носом, отчего она сделалась похожа на северную морскую птицу под названием «тупик». Или на симпатичного тапирчика. Хотя всем своим видом она была вовсе не тапирчик: стройная, рослая, красиво одетая, с хорошей сумкой – она стояла спиной к дверям, держась за поручень и небрежно оглядываясь.
«Жаль, что мне надо в поликлинику! Такой чудесный тапирчик!» – подумал Сидоров, когда она улыбнулась, заметив принт на его маске. Улыбнулась одними глазами, поскольку была в маске. И он, по той же причине, ответил ей улыбкой своих глаз. Кажется, она поняла и даже как будто бы кивнула.
«Жаль, что мне сейчас выходить! Ах ты мой тупик!» – вздохнул он в уме. Тем более что он очень хорошо умел знакомиться на улице и вообще где угодно. Пикапер высшего класса. Да. Жаль. Но не сегодня.
Электробус стал притормаживать.
Сидоров, обойдя девушку и еще раз послав ей беспредметный, но ласковый сигнал глазами, спрыгнул на тротуар, постоял буквально полсекунды и обернулся, потому что захотел помахать ей рукой – но вдруг увидел, что она выходит тоже.
Он тут же протянул ей руку со всей галантностью.
Она приняла его руку, сошла со ступенек электробуса, кивнула, отвернулась и вытащила из сумки смартфон.
Сидоров кивнул в ответ, краем глаза заметив, что бодрый худой старичок тоже выскочил наружу и быстро пошел – почти побежал – влево, и свернул во двор. Сидоров пошагал за ним, потому что там и была поликлиника.

Это была «недлявсехняя» поликлиника. Пропуск надо было сначала показать на проходной, а потом уже в здании, после раздевалки.
Сидоров увидел, как старичок бойко прошел через турникет. Смешно! Значит, старичок «свой». Недаром у него такая крутая маска, дизайнерский драповый куртян и породистая английская кепка.
Отдав в гардероб пальто и надевая бахилы, Сидоров вдруг увидел, что та самая девушка снимает у стойки свою куртку. У нее была просто отличная фигура, черт! Сидоров протянул ей пару бахил.
- Благодарю вас, – пробормотала она и холодно, как ему показалось, добавила: – Вы очень любезны.
Сидоров повернулся и пошел по коридору.
Старичок обогнал его.

- Направления на анализ достаем, крышечки снимаем! – сказала медсестра в широком окне, за которым виднелись лабораторные шкафы. – Крышечки снимаем, бросаем в контейнер, направления кладем вот сюда на стол. Не на подоконничек, а ко мне вот на стол! – это она обращалась к старичку, который стоял первым. – Открытые баночки ставим на направления, и до свидания, и завтра результаты у доктора.
Сидоров сделал все, как велено.
Моча старика была прозрачная, густо-янтарная, как хороший коньяк. Его собственная – здорового соломенного цвета, как сухое белое вино, и тоже прозрачная.
Сидоров развернулся идти, но у него соскочила бахила. Нагнувшись, он стал ее поправлять, и тут вошла та самая девушка. Не обращая на Сидорова никакого внимания, она достала из сумки баночку и поставила ее куда полагается. Быстро вышла в коридор.

Сидоров не удержался, выпрямился и посмотрел.
У нее моча была мутная, неприятного серо-бежевого цвета, как будто нефильтрованное пиво. Казалось, даже с пеной.
«Кошмар! – подумал Сидоров. – Ну а чего такого, казалось бы… Но всё равно. Ужас, ужас, ужас. Нет, нет, нет!».
Хотя никто ему ничего не предлагал, и он это прекрасно понимал, вот что самое смешное.
Драгунский

а чего добились мы?

ВОСЕМЬ ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ

Много лет назад, больше сорока лет назад, мы со студентами – то есть, простите, со слушателями Дипломатической Академии – поехали на летний семинар в Костромскую область.
Молодежный лагерь. Три корпуса на берегу Волги. Жаркое лето, теплый залив реки, нас человек сорок общим числом – и две сотни отдыхающих, студенты и студентки. Студенток значительно больше.
Утром и после обеда мы занимались. Жара стояла такая, что начальство разрешило нам заниматься прямо на пляже. Расстелив полотенца и тканые одеяла, разложив бумаги и книги, мы сидели, а то и лежали в кружевной тени невысоких кустов, а мимо ходили красивые, очень красивые и поразительно, безумно, неописуемо красивые девушки.
Вечером развлекались. Танцы через день, кино два раза в неделю. Еще там было что-то вроде бара или кафе. Цены, кстати, совсем не студенческие. Ну а нам что? Пива бутылку, или водки сто грамм, ну и чипсов пакет. С рубля еще сдачи дадут.
Вот мы толчемся в этом баре, и вдруг входит один наш слушатель, со знаменитой генеральской фамилией Гурко (правда, с ударением на «о», и ни капельки не родственник). Сам такой небольшой, но очень крепкий. Кажется, у него был разряд по самбо. Негромкий, уверенный в себе человек.
Входит, значит, этот Гурко, а с ним девушка.
Девушки там, я уже говорил, были трех категорий: просто красивые, очень красивые и обалдеть какие красивые. Эта была просто красивая. Небольшая, даже маленькая, ему под стать – чуть меньше его ростом. Он был примерно метр шестьдесят пять, а она на ладошку короче. Метр шестьдесят, наверное. Слегка подкрашенная блондинка. Милая, стройная, изящная, ну, в общем, всё как надо.
Подходят они к бару, становятся рядом с нами, и он начинает заказывать: коктейль такой, коктейль сякой, два мороженых, два пирожных, рюмочку ликера, то да сё, бармен все это перед ними выставляет на маленький поднос, и говорит:
- Восемь двадцать восемь!
Ого! Для 1975 года это была весьма серьезная сумма! Бутылка водки стоила три рубля с копейками. А вино вообще, рубль с чем-то, ну два, особенно портвейн.
Мой слушатель Сергей, против всей субординации, слегка ткнул меня кулаком в бок. А другой слушатель, не мой, но хороший мой приятель Валя Ковалев – аж крякнул.
Тем временем Гурко достает из заднего кармана бумажник, вынимает червонец, протягивает бармену, и даже, кажется, оставляет ему сколько-то копеек на чай. Берет поднос, и они с девушкой уходят за столик куда-то в угол.
- Οκτώ και είκοσι οκτώ! – негромко сказал слушатель Сергей.
Что по-гречески и означает «восемь двадцать восемь».
Потом мы много раз спугивали Гурко и его девушку в разных камышах и кустах – не нарочно, конечно. Как-то так получалось: пойдешь пройтись по лесу или по бережку, или поищешь скрытую от глаз заводь, чтоб голышом макнуться, да или просто поссать отлучишься в кусты за полсотни шагов – и вот они, красавчики…
- Знаете, Денис Викторович, – сказал мне слушатель Сережа. – А ведь наш «восемь двадцать восемь» ни разу больше в бар не ходил. В смысле – ее не водил.
- То есть? – я не сразу понял, о чем речь.
- А то. Умный человек. Один раз выложил восемь двадцать восемь, и целых две недели никаких проблем.
- Да прямо уж!
- А вот я вам говорю.
Мы этого Гурко потом дразнили «восемь двадцать восемь».
Идет он навстречу, а слушатель Сережа страшным басом:
- Οκτώ και είκοσι οκτώ!!!
- Чего? – вздрогнет Гурко. – Переведи!
- «Восемь двадцать восемь»! – говорит Сережа.
- А что это значит?
- Пароль. Из греческого кино. Комедия-боевик «Победитель блондинок».
- А…
То есть он уже ничего не помнил! Ну и правильно. «Закон Зейгарник». Завершенное действие тут же забывается, а незавершенное – запоминается. Это я объяснил слушателям Сереже и Валентину.
- Да, – сказал Валентин. – В самом деле. Он молодец. Не пожалел восемь двадцать восемь, и прекрасно провел свободное время на выездном семинаре.
- Да, – сказал слушатель Сережа. – А чего добились мы, соображая на троих?
- Хорошо выпивали в мужской компании, – сказал я. – Практически ежедневно.
- А неужели это именно то, к чему мы так стремились на выездном семинаре? – усомнился он. – Там, где кругом девушки просто красивые, очень красивые и безумно прекрасные?
Но у нас со слушателем Валентином не было ответа.
Драгунский

сон на 2 октября 2019 года

ЛЕГКОЕ ВИНО «ГАЛЕСТРО»

Мне приснился замечательный сон. Снилось мне, что я стою у стойки бара какого-то красивого, как нынче говорят, «пафосного» ресторана. Мне хочется выпить, но не коктейля или чего-то крепкого, а именно вина.
Я поднимаю глаза от карты вин и встречаюсь взглядом с барменом. Это немолодой грузноватый мужчина с редкими зачесанными назад ярко-черными - кажется, крашеными - волосами и с короткой бородой. Но в бороде видна проседь, из чего я заключаю, что, быть может, он вовсе не крашеный, а от природы такой. Потом я вспоминаю, что официантам не положено носить бороду. Вспоминаю даже старую русскую фразу - «физиономия бритая, как у лакея». Вспоминаю также, что в отношении людей богатых и известных говорили: «лицо бритое, как у актера». Но, думаю я, сейчас ведь не позапрошлый век!
Пока я так размышляю, он смотрит на меня почти в упор. На нем просторный смокинг, белая манишка и чуть съехавшая набок красная бабочка в белый горошек.
Вдруг он говорит с легким акцентом:
- Бокал вина «Галестро» от Фрескобальди? Я знаю, вам очень нравится это вино. Налить?
- Откуда вы знаете? - я морщу лоб.
- Ах, вы меня не помните, а я вас запомнил. Я подавал, я наливал вам это вино почти тридцать лет назад, во Фрайбурге, в энотеке Шмитца. Помните это чудесное место?
- Помню, - говорю я. - Чудесное место, правда.
- Его больше нет, - говорит он. - Закрыли. А я вот недавно переехал сюда.
- А я вот вас не помню, извините.
- Кто же запоминает официантов! - смеется он.
- Наоборот! - смеюсь я в ответ. - Наши официанты в советские времена говорили: «вас много, а я один!»
- Так вам налить? «Галестро» от Фрескобальди?
- Пожалуй, да. Спасибо.
Он достает очень большой бокал цилиндрической формы. Берет стеклянный кувшин-декантер, по горлышку опоясанный салфеткой, и наливает мне вина. Немного, как сейчас принято. Граммов сто пятьдесят или даже меньше. Вино выглядит в этом бокале глуповато. Как виски на донышке стакана. Эх, видели бы меня мои тбилисские друзья семидесятых! Мы тогда наливали с горкой и пили залпом.
Однако я беру бокал, пригубливаю, потом делаю глоток.
Изумительно. Возможно, этот бокал час назад ополоснули вином. Или в этом кувшине развели пару столовых ложек вина. А так - это вода с легчайшим винным даже не привкусом, а запахом.
- Scusi... - строго говорю я почему-то по-итальянски.
- Scusi, scusi, scusi, - шепотом бормочет он, отнимая у меня бокал. - Да, это вода. С тремя каплями вина. Сейчас я налью вам, как надо!
Он долго возится у шкафа, повернувшись ко мне своей квадратной жирной спиной. Подает бокал куда меньшего размера, полный на три четверти.
Я пробую. На сей раз - прекрасное вино.
- Grazie, - говорю я. - Вот это то, что надо! Оно! Я запомнил вкус. Чудесное вино. А вот это с водой, что это было?
- Ошибка, - говорит он. - Случайность. Но вообще, скажу вам, как старому знакомому, мы часто подаем чистейшую воду из кулера буквально с тремя каплями вина. В крайнем случае я объясняю, что «Галестро» - это очень, просто очень легкое вино
- И что клиенты?
- Пьют и нахваливают! У нас ведь дорогой ресторан.
***
Маленькая ресторанная хитрость.

Один умный человек объяснял мне, как надо заказывать вино, имея в виду его цену (тот редкий случай, когда клиент точно знает сорт и год, мы не берем). Это же отчасти относится и к блюдам.
Никогда, слышите, никогда не заказывайте вино, второе по дороговизне - и, наоборот, предпоследнее в смысле дешевизны.
Потому что самое дорогое и самое дешевое вино (а также довольно часто - самое дорогое и самое дешевое блюдо) стоят в меню специально как некие приманки-запреты. Специально для того, чтобы клиент подумал: Ну нет, вот это слишком дорого (а вон то - уж как-то постыдно дешево), поэтому я возьму «чуть подешевле, но тоже солидно» или «чуть подороже, чтоб не совсем уж бедно».
Самое дешевое вино ничем не отличается от предыдущих пяти ценовых позиций, это я стопроцентно гарантирую. С едой сложнее, но в принципе тоже так же.
***
Так вот. Если отбросить нижне-граничные случаи (то есть прокисшую, гнилую или разбавленную дрянь), то надо помнить завет знаменитого старого дегустатора:
- Сынок! Никогда не дегустируй вино, не глядя на этикетку!
Драгунский

этнография и антропология

ПРО ОБИДУ

Одна женщина мне рассказала, что у нее часто болит голова, и поэтому она носит с собой в красивой серебряной коробочке особые таблетки, довольно редкие и очень дорогие. Принимает их в случае чего.
И что многие на нее за это обижаются.
***
Я вспомнил что-то такое про свою жизнь.
***
Было время, когда я курил трубку, у меня хорошие трубки были – английские, старые, тщательно обкуренные, всегда хорошо вычищенные, и табак был привозной, тоже английский.
Многие на меня обижались.

***
Было время, когда мне доктор разрешил пить только чуточку виски, буквально понюхать-полизать. И я с собой на пьянки и фуршеты таскал в кармане фляжечку граммов на пятьдесят.
Многие на меня обижались.
***
Было время, когда я любил читать по-гречески, и всюду ходил с толстой греческой книгой, в которую опускал глаза при каждом удобном случае.
Многие на меня обижались.
***
А еще было время, когда мне нравилась одна красивая девушка, и я ей тоже нравился, и я брал ее на все тусовки и вечеринки, и она ни с кем не танцевала и даже не хотела просто рядом посидеть-поболтать, только со мной.
Вот за это многие на меня очень сильно обижались.
Вплоть до полного разрыва отношений.
Драгунский

тайны творчества, тайны любви

РЕЖИССЕР И ДЕВУШКА

Недавно разговаривал со своим приятелем – вполне состоявшимся драматургом, хотя пик его успеха уже прошел.
Я вспомнил о своем театральном опыте.

Я рассказал ему, что когда-то давно тоже писал пьесы, и как моей пьесой заинтересовался один прекрасный и довольно известный режиссер (когда я назвал его фамилию, мой приятель воскликнул: «Ого!»). Режиссер сказал, что ему нравится. Сказал, что это по-настоящему интересно. И он сказал, что будет это ставить! Я был на седьмом небе. С режиссером мы жили по соседству, и он стал заходить ко мне в гости, и я к нему тоже, мы говорили о всяком-разном, но преимущественно о театре, о моей пьесе. Жена режиссера говорила мне с некоторым удивлением: «Слушай, с ума сойти, он всегда бегает от авторов, – а с тобой вдруг такая любовь, наверное, ты на самом деле что-то классное написал?» Я просто млел и таял от этих разговоров.
Но дело кончилось ничем. Или ничем не кончилось, как правильно сказать? Он стал исчезать. Даже не исчезать, а как-то так: «Жуткая суета, старик, давай мы позже вернемся к этой теме, сейчас мне чуточку не до того, ты прости…». Так все и ушло, растаяло. Потом, через много лет, я все-таки у него спросил:
- Ты же говорил, что хочешь ставить мою пьесу? Ты ведь правду говорил?
- Конечно, правду, - сказал он и улыбнулся. – Зачем мне было врать? Ты же не член ЦК партии, не секретарь Союза писателей, чтоб говорить «да, да, конечно», а потом как-то увиливать. Я правда хотел ее поставить.
- Ну и что тебе помешало? Или – кто?
- Я хотел, - сказал он. – Я правда хотел. Даже в голове крутил, как буду ставить… А потом расхотел.
- Как?
- Да так как-то. Хотел-хотел, и вдруг расхотел. У тебя что, никогда так не было?
Я что-то пробормотал в ответ, вроде «ну да, наверное».
На том мы и расстались.
***
Я сказал своему приятелю, что все это в высшей степени странно.
Он, однако, возразил:
Представь себе, - сказал он, - Представь себе меня вот в том примерно возрасте, когда ты писал пьесы – то есть лет в тридцать с небольшим. Я тогда еще был инженером в своем «почтовом ящике». Представь себе, как я знакомлюсь с прекрасной девушкой. Мы впервые встречаемся в гостях у общих знакомых, между нами пробегает некая искра, я ее иду провожать, мы долго стоим у ее подъезда, я беру ее телефон, звоню назавтра, через пару дней мы идем в кино, потом в кафе, в театр, вот мы уже целуемся, и вот наконец она зовет меня к себе домой. Я знаю, что она живет с мамой, и вот сегодня мама уехала к сестре в Ленинград. Я покупаю букет, вино и торт, я принимаю душ, надеваю лучшую рубашку – и вот я у нее. Уже в прихожей я ее целую, вдыхаю чудесный запах только что вымытой головы, наглаженной блузки и тонких духов, у меня кружится голова, я хочу ее схватить и потащить туда, где какой-нибудь диван или хотя бы ковер… Но я же интеллигентный человек. Она, оторвавшись от поцелуя, вся уже румяная, ведет меня в комнату. Уютная квартира, в гостиной на столе чайник, вазочка конфет, красивые чашки: скромно, но изящно. Дверь в смежную комнату приоткрыта. Там виднеется край кровати. Ну просто как в кино. Она ставит букет в вазу, торт и вино на стол, мы садимся, я открываю бутылку, мы пьем, закусываем тортом, весело болтаем, бесстыдно глядя друг на друга, как бы в предвкушении того, что вот-вот должно произойти, и вдруг она говорит:
- Ого. Уже одиннадцать без четверти. Тебе, наверное, пора?
- Что? – меня как будто по башке ударили.
- Мне завтра вставать в полседьмого… И тебе, наверное, тоже?
Поднимается со стула и ждет, когда я двинусь к выходу.
Повторяю: я интеллигентный человек. Я вообще никогда не настаивал на сексе. Ни напором, ни уговорами, ни водкой, ни тем более силой. Да – да. Нет – нет. Прочее же от лукавого, как сказано в Писании.
Поцеловал ей ручку, она поцеловала меня в щечку, и я ушел.

Разумеется, я ей больше ни разу не звонил. Но через много-много лет я случайно ее встретил и все-таки спросил:
- Помнишь наш последний вечер?
- Когда… А что там было? – она явно не помнила.
Но я напомнил.
- А… - сказала она и улыбнулась. – Да, да. Да, конечно!
- Но только скажи, почему?
- Как-то так вышло, - сказала она. – Просто расхотела. Честное слово, я очень хотела, когда тебя позвала, я вся обмечталась. Все приготовила. Новенькая простынка, батистовые наволочки, смешно. А потом вдруг расхотела. Сама не знаю, почему.
***

«Так что режиссеры, - мой приятель поднял палец, - это создания хрупкие, нежные и своенравные, как девушки в поисках любви. А девушки - капризны и требовательны, как режиссеры в поисках пьесы. Понимание этого факта, - наставительно завершил он, - есть залог успеха как на театре, так и у девушек».
Драгунский

коллизия

ТРЕТЬЕ ЛИЦО

Разговор зашел о сексуальных домогательствах – о чем же еще говорить в интеллигентной компании, когда от политики всех тошнит, но дело Вайнштейна еще не утихло, и раздаются все новые и новые обвинения по адресу известных персон?
Кто-то сказал, что это типичный случай антиисторизма. Каких-то тридцать лет назад нечто было обычным флиртом – а теперь считается недопустимым насилием. Да взять само слово «изнасилование»! Времена меняются в сторону все большего и большего уважения личности. Раньше изнасилованием считался насильственный секс в прямом и грубом смысле, а теперь это означает секс недобровольный. Просто вынужденный, и всё тут. От и до. Даже легкий моральный напор, типа «но ведь ты же моя жена!» – тоже своего рода изнасилование. Правда, супружеское, но всё равно. «Это прекрасно и гуманно, - возразили ему, - но поди пойми, где граница добровольности? В конце концов, девяносто процентов всех наших поступков – вынужденные». Кто-то вспомнил о «культуре изнасилования». «Нас всех, мужчин и женщин, насилует государство! - сказал четвертый собеседник. – Rape state!» - и он огляделся, гордясь таким эффектным словосочетанием.
Среди нас был один немолодой человек, Евгений Васильевич Н.
- Все это очень интересно и дает пищу уму, - сказал он. – Но позвольте я расскажу вам один случай. Изумительная правовая и нравственная коллизия.
***
Итак, - начал он, удобно расположившись на диване, - это было на самом излете брежневских времен. Но «лично дорогой Леонид Ильич» был еще жив, это я точно говорю, потом поймете, почему. Кажется, это был восемьдесят первый год. Или весна восемьдесят второго.
Итак, был у меня друг Юрка Грунский, парень веселый, добрый, хороший, но чуть мутноватый – путался с фарцой, и сам фарцевал, хотя при этом учился на третьем курсе во вполне престижном вузе. Стыдно признаться, но мы любили Юрку еще и потому, что у него была огромная квартира на Кутузовском. В том самом доме, нумер двадцать шесть, в боковом крыле. Конечно, квартира была не его, а покойного папаши, а покойный папаша был когда-то замом у Славского в Средмаше, потом в ЦК завсектором у Сербина, и, как иногда с такими людьми случается, умер при неясных обстоятельствах. «Тихо скончался в автомобильной катастрофе». В середине семидесятых, то есть сравнительно недавно, ежели считать от того случая, о котором я хочу рассказать. А Юркина мама совсем помешалась на здоровье и по полгода жила то в Крыму, то в Пятигорске. Дышала свежим воздухом и пила минеральные воды. Так что Юрка жил в пятикомнатной квартире совсем один, ну и мы там клубились. Хотя по факту он жил, конечно, не один, потому что у него почти всегда кто-то ночевал.
***
Однажды мы собрались человек семь или восемь. Музыка, вино, трепотня. Дым столбом – все курят. Я смотрю – девчонок больше, чем ребят. Четыре на три. Или даже пять на три. «Ого! – думаю. – Значит, мне точно что-то обломится». Танцы начинаются. Приглашаю одну – нет, не обламывается. Я так нежно за талию, что-то заливаю, стараюсь прижаться, а девушка раз – и выскальзывает. С другой такая же история, я ее в танце беру за руку, пальчики перебираю, жду ответного пожатья – фигушки. Щекой трусь об ее ухо, опять что-то шепотом заливаю – ноль реакции. То есть хихикает в ответ, но больше танцевать со мной не хочет. Ну а еще двух приглашать без мазы – одна Юрки Грунского постоянная. Мы пришли, а она уже нас встречает. «Здрасьте, как мы рады вас видеть!» - как бы за хозяйку, понимаешь ли… А вторая с Бобом, был у нас такой мальчик. Ну, неважно.
В общем, раз кругом такой афронт, я иду на кухню, взяв с собой полстакана водки с общего стола. Юрка мне рукой помахал, я раздраженно от него отвернулся. В кухне сел на табурет и сижу. Попиваю ее, проклятую, прихлебываю, хлебушком закусываю и думаю о своей невезучей жизни. Курю, разумеется. Наверное, полчаса так просидел.
Входит Юрка.
- Вот ты где, – говорит. – Ты чего?
- Да так, - говорю. – Скучно стало.
- Ой, хорош! Давай, иди, общайся с девушками! Девушки скучают!
- Меня, - говорю, - девушки не любят! Сижу, сочиняю письмо. Во всемирную лигу сексуальных реформ.
Это цитата из Ильфа-Петрова, если кто забыл. Из «Золотого Теленка». А мы тогда знали.
Юрка ржет.
- Ладно, Паниковский! Не паникуй. Тебя некоторые девушки очень даже любят. Светка, например. Вот эта, беленькая. Ты ей понравился.
- Она меня отшила! – говорю.
- Она просто стесняется, ты что! – он глаза округлил и руками всплеснул. – Она мне сама только что сказала: «Какой Женя мальчик хороший, но какой-то робкий, зажатый!»
- Брось!
- Это ты брось, - говорит Юрка. – Давай, допивай и иди, ухаживай за девушкой.
Я допил водку из стакана. Потом, проходя мимо стола, еще хватанул коньяку, и пошел искать ее по всей квартире. Смотрю, в прихожей одна девушка – та, что лишней оказалась – сапоги надевает, а Юркина подруга с ней прощается этаким хозяйкиным тоном, прямо тю-тю-тю: «Мы так рады, что ты нас навестила!». Сунулся в одну дверь – там уже Боб на диване со своей. Сунулся в другую – там вовсе гардеробная. Открыл третью – вроде спальня Антонины Павловны, Юркиной мамаши. На кровати сидит эта самая Светка.
- Привет! – говорю.
- Здрасьте еще раз, - отвечает. – Сигареты принес?
Я выскочил, вернулся с пачкой сигарет и пепельницей. Чиркнул зажигалкой. Она спокойно выкурила сигарету, загасила окурок и сразу меня обняла и поцеловала. Крепко и даже, я бы сказал, порывисто. Страстно, не побоюсь этого слова! Мы быстро разделись и – плевать на всё! – покрывало скинули, и под одеяло. В чистейшую хозяйскую постель! Хорошо было. Все сделали. Полежали рядышком, отдохнули. Потом мне еще раз захотелось, но, видно, выпил много, возникли проблемы. Она меня быстро привела в готовность, и опять было очень хорошо, она целуется, стонет, бормочет – в общем, чувствую, девушка влюбилась!
С этим радостным чувством засыпаю, нежно прижавшись к ней сзади и обняв ее за талию.
Просыпаюсь – девушки нет.
Натягиваю штаны, шлепаю на кухню. Там как раз Юрка Грунский воду пьет из чайника, прямо из носика. Время половина седьмого утра.
- А где Светка? – спрашиваю.
- Не знаю, - он зевает. – Пойду еще подремлю. Воскресенье же.
***
Уходя, я спросил у Юрки ее телефон.
Позвонил тем же вечером. «Здравствуй, Света, это Женя» «Кто-кто?» «Ну кто, кто… Женя, мы вчера с тобой…» Бросает трубку. Я перезваниваю – трубку не берет. Я выждал час, снова звоню. «Светлана, ты почему говорить не хочешь?» «Чего тебе надо?» «Давай встретимся. Когда мы встретимся?» «А шел бы ты!» - и снова бросает трубку.

Я на всякий случай позвонил Юрке, изложил ситуацию.
Он говорит:
- Черт знает. Придурь какая-то. Вожжа под хвост.
Ну, вожжа так вожжа. Хотя жалко. Хорошая девушка. Я уже было понадеялся на серьезные отношения. Я ей звонил еще раз десять – с тем же успехом.
***
Довольно скорое умирает Брежнев. То ли через год, если мы собирались прошлой осенью, то ли через полгода – если этой весной. Считая от события – ну, вы поняли.
Юрка Грунский на полном серьезе в конце ноября собирает у себя дома поминки по «лично дорогому». Он вообще жуткий фигляр был, наш Юрочка. Был, был, увы-увы. В девяносто восьмом очень сильно задолжал под дефолт, удрал в Америку, а дальше непонятно. То ли там его достали, то ли он сидит тише травы под чужой фамилией. В общем, нет его больше в нашей милой компании.
А тогда он был бодр и весел. В общем, собирает поминки, стол ломится, ребят человек двадцать. Произносит как бы благодарственные тосты. Дескать, семья Грунских будет вечно благодарна лично дорогому Леониду Ильичу, который еще в пятьдесят девятом выдвинул нашего папочку на ответственную работу – но всё это шамкающим брежневским голосом, «гэкая», чмокая, запинаясь. «Сиськи-масиськи».
Ну мы же все дураки, нам же по двадцать лет. Ну, по двадцать два. Нам хорошо, нам хочется смеяться!
Я Юрку спрашиваю через стол:
- А почему ты Свету не позвал?
Потому что я рассчитывал увидеть ее на этой вечеринке. Как-то объясниться. Пусть бы она мне сказала, что я не так сделал. А Юрка Грунский посмотрел на меня и отмахнулся. В прямом смысле рукой махнул, вот так. Я, признаться, слегка обиделся.
Когда все разошлись, я остался и все-таки подловил его в коридоре:

- А теперь ты мне расскажи, что случилось.
- А то ты не понял.
- Ничего я не понял!
- Ну, ты сам просил, - Юрка Грунский отвел меня в комнату, в мемориальный, так сказать, кабинет его папаши. На стенах разные памятные фото. Брежнев, Курчатов, еще какие-то непонятные деды с золотыми звездами. – Садись на диванчик, не падай. Какой ты, братец, все-таки тупой.
Зачем-то снял пиджак и рубашку. Остался в одной майке.
- Ты чего обнажаешься? – спрашиваю.
- Потому что ты тупой. Но при этом, скорее всего, благородный. И захочешь мне бить морду, когда я скажу, что это я Светку заставил тебе дать. Понял? – он повторил, будто диктовал: - Я. Её. Заставил. Тебе. Дать. Потому что ты был такой грустный и мне стало тебя жалко. Я, конечно, гад-подлец-подонок, да? Но бить мне морду все равно не надо, - и тут Юрка Грунский поиграл мышцами. – Потому что я тебя вырублю одной левой. А если правой, то вообще. Это причина номер один.
У него на самом деле были жуткие мускулищи. Я раньше как-то не обращал внимания, или не видел его без рубашки. А тут просто струсил от таких мослов и шаров, честно скажу.
- Причина номер два, - засмеялся Юрка, видя мой испуг. – Ты ведь воспитанный человек. Вот ты съел вкусное пирожное в моем доме. Она тебе сосала?
Я машинально кивнул.
- Вот! – сказал он. – Это я ей велел. Ты съел очень-преочень вкусное пирожное, а потом плюнул в тарелку. То есть хочешь плюнуть, по глазам вижу. А это свинство.
Я сидел совсем огорошенный, а Юрка продолжал:
- Но ты не переживай. Я ее не бил, не делал больно. Пальцем не прикоснулся. Я просто пригрозил. Но я не намекал ни на какой компромат. Нет у меня на нее компромата! И на ее родителей - тоже нет! Откуда? И нет у меня возможности потом ей жизнь испортить, хуё-моё, ну кто я такой... И тем более я не говорил «убью» или «нос сломаю». Только типа «веди себя хорошо, а то пожалеешь», «хуже будет», «ты меня знаешь» и тэ пэ. Это в суде не проходит. Неопределенные угрозы не считаются. Разъяснение пленума Верховного суда. Вот какой я гад, подлец и негодяй. А главное, «веди себя хорошо!». Кто докажет, что это значит что-то плохое? Может, я как раз наоборот имел в виду? Не, ну скажи, я правда гад?
- Но почему она тебя слушала?
- Уважает! - хохотнул Грунский. – Мы с ней были когда-то. Полгодика. Или даже меньше. Возможно, она это сделала отчасти даже назло мне.
***
- Потом я все-таки ее настиг, - сказал Евгений Васильевич. – Я ее долго искал. Я не знал ни адреса, ни фамилии, ни где учится. Для меня найти ее и поговорить с ней стало навязчивой идеей. Все случается случайно. Я случайно увидел ее на улице, лет через пятнадцать, то есть, считай, в девяносто шестом. Бросил все дела и пошел за ней. Потом следил за ее домом. Потом поймал ее, представляете себе, как настоящий насильник – в лифте.
- Света, прости меня, - сказал я. – Я не виноват. Я ничего не знал. Юрка мне ничего не сказал, клянусь. Я думал, что всё на самом деле.
- Я знала, - сказала она.
- Откуда?
- По глазам, по лицу.
- Там было темно.
- Все равно. По голосу, по всему.
- Почему ты мне не сказала, что тебя заставляют? Не шепнула? Не заплакала? Разве бы я не понял? Я бы понял.
- Не знаю, - сказала она. – Как-то так.
- Жалко, - сказал я.
- Не знаю. Главное, ничего уже не возможно. Ну, всё.
Она убрала мою руку с кнопки «стоп», нажала на первый этаж. Двери раскрылись. Я вышел, она сказала мне «пока» и поехала наверх.
**
- Вот такое, если можно так выразиться, «изнасилование через третье лицо», - сказал Евгений Васильевич после небольшой паузы. – Юрка Грунский не насиловал, он произнес какие-то туманные слова. Я тоже не насиловал, меня обнимали-целовали. А изнасилование было! Удивительная коллизия, я же говорю.
- Да, - подал голос какой-то казуист. – А вот скажите, - обратился он к Евгению Васильевичу, - а может ли быть такая же история с женщиной?
- То есть?
- То есть женщина занимается сексом с мужчиной, ей кажется, что он на самом деле ее любит, хочет, жаждет, а потом выясняется…
- Что выясняется? – поморщился Евгений Васильевич.
- Что он это все делал под давлением обстоятельств.
- Какой вы, однако, формальный, - усмехнулся Евгений Васильевич и добавил: – Я бы не отказался от рюмки коньяку.
Драгунский

этнография и антропология

СНИМУ КОМНАТУ

Когда я был молод, совсем не богат, но очень легкомыслен, я, бывало, видел на столбах и водосточных трубах объявления: «Девушка снимет комнату, студентка, не курит, аккуратная» - и тут же вихрь самых соблазнительных мыслей начинал роиться в моей тогда еще кудрявой голове…

Одна моя знакомая сказала в ответ на эти воспоминания:
- Сейчас есть весьма популярный жанр объявлений: «возьму пожить студентку или молодую женщину, если понравится - возможны отношения».

Тут я вспомнил историю своего приятеля.
1975 год. Он журналист, недавний выпускник МГУ, устроился на очень хорошее место с очень хорошей зарплатой. Решил начать самостоятельную жизнь, не век же с родителями!

Увидел объявление: «Студентка сдает комнату». Позвонил, приехал. Однокомнатная квартира. Комната удобная, большая, двадцать метров. И кухня тоже метров восемь. Он спрашивает: «То есть вы сдаете квартиру?» «Нет, комнату». «А где же вы сами будете жить, спать?» «На кухне!»
На кухне стояла узенькая тахта и даже подобие крохотного письменного стола.
Ну, хорошо.
Девушка была тихая, скромная, худенькая. Неприметная, в общем. Очень вежливая. Она ему даже понравилась.

Уж не знаю, закрутился ли в его голове рой каких-то мыслей, но в ближайшую субботу он пошел по магазинам, накупил продуктов на неделю, а чего-то и на месяц. От масла, мяса, сыра и колбасы до пельменей, макарон и круп. Даже бутылку водки и пару бутылок вина. Набил холодильник, что-то расставил в кухонном буфете. И сказал хозяйке, что едет с ночевкой к родителям.

В воскресенье вечером возвращается - батюшки светы! В кухне шум и гам, на тахте и табуретах тесно сидят человек десять ребят и девчонок лет восемнадцати, по виду первый курс, хозяйкины друзья-приятели – и пируют! То есть едят. То есть жрут его припасы! И вино пьют, и водку тоже. «Ну я же интеллигентный человек, - вздыхал он потом. - Не мог же я скандал устроить! Прошел в комнату и спать лег».
Наутро видит - сожрали и выпили всё. Подчистую, как саранча. Говорит ей:
- Ну не ай-ай-ай? Это же, извините, мои продукты! В крайнем случае, если уж невмоготу, взяли бы немножко...
А она:
- Ой, а я думала это вы для всех купили...
Для кого для всех? Ничего не понятно. Он спрашивает:
- Ладно, допустим. А что ж вы меня тогда не позвали? Раз уж решили, что для всех? Вот я пришел, пригласили бы меня к столу. Может, я голодный с дороги?
- Ой, нам было неудобно, - говорит девушка.
- Что неудобно?
- Ну вы же старше…
И смотрит миленькими такими серенькими глазками.
Драгунский

по мотивам комментария в чужой ленте

ДЕНЬГИ. ЖЕСТОКИЙ РОМАН

Один человек полюбил одну девушку, и она его тоже. Он был довольно богат. Даже, можно сказать, весьма богат. А она была очень красива, изящна, мила. Казалось, что у них намечается что-то серьезное.
Однажды девушка собралась по своим делам на несколько дней за границу, и он дал ей банковскую карточку с какими-то щедрыми словами. Вроде «ни в чем себе не отказывай». Ну и конечно, заплатил за гостиницу и за билеты туда-обратно.
Вот она добралась до места, до гостиницы, позвонила ему, что все в порядке, и минут через пять на его телефоне пискнула смска – сняты 300 евро. «Понятно, - подумал он. – Приехала, ей нужны наличные». Но ровно через четыре часа новая смска – еще 300 евро. Через четыре часа – еще. Что за черт? Он позвонил в банк, и ему объяснили, что у этой карточки – вот такое ограничение: в банкомате можно снять не более 300 евро за четыре часа. Уж не знаю, зачем и почему, но вот такой факт. Такая фича, или такой баг. В общем, такая жизнь. Но зато платить в ресторане и магазине можно безо всякого.
Ну и дальше понеслась. Каждые четыре часа с его карточки в банкомате снимались по 300 евро. При этом девушка ходила в рестораны, и кое-что себе покупала. Не особенно разгуливалась, надо сказать правду. Но каждые четыре часа, днем и ночью, методично снимала в банкомате означенную сумму. То есть в сутки она могла снять 1.800, что и проделывала.
Этот человек рассказал своему приятелю, что происходит. Показал ряды смсок. «Заблокируй карту, и дело с концом!» - сказал приятель. «Нет, - улыбнулся этот человек. – Мне все-таки интересно, чем дело кончится».
Дело кончилось тем, что она приехала, даже привезла ему в подарок красивый и дорогой галстук, и вернула карту, и поблагодарила за прекрасные четыре дня в прекрасной гостинице в прекрасном европейском городе.
Они поцеловались. Был вечер, они были одни, и, казалось бы…
Но он все-таки спросил:

- Зачем ты все время снимала деньги?
- Мне было надо, - сказала он. – А ты что, следил?
- Ты прямо как маленькая! – удивился он. – У меня все карты привязаны к телефону.
- Понятно, - сказала она.
- Мне тоже понятно, - сказал он.
Она почувствовала его неодобрение и возразила:
- Но ты же сказал, что на это время карта в моем полном распоряжении, так? Чтоб я ни в чем себе не отказывала! Так или не так? Нет, ты скажи! Так?
- Ну вот ты и распорядилась, - сказал он. – У тебя, то есть у нас с тобой, могла быть квартира в Берлине и домик на море в Италии. Да и черт с ним, с домиком. У тебя могла бы быть красивая, веселая жизнь в окружении интересных людей. Да и черт с ними, с интересными людьми! У нас с тобой могла быть семья. Но ты распорядилась иначе. Вместо всего этого ты получила, сколько там? Семь тысяч евро с хвостиком, - он хмыкнул. - Ну и ладно. Тоже деньги, да.
Он попытался улыбнуться, хотя ему было очень тяжело все это говорить.
- Я так и знала! – сказала она. – Я так и знала…
У нее дрогнул голос. Казалось, она сейчас заплачет.
Ему вдруг захотелось ее обнять, поцеловать в макушку, сказать, что он пошутил, что чепуха-ерунда-чушь-забудь. Но он сдержался.
Достал из шкафа бутылку хорошего вина, поставил на столик бокалы. Вытащил пробку
- Давай выпьем, - сказал он. Налил себе и ей.
- Что так мало? – спросила она, потому что он налил треть бокала, как полагается.
- Извини, - сказал он. – Налей себе сама, сколько тебе нравится.
Она налила почти доверху.
Выпила залпом. Взяла конфету.
Господи, почему он раньше не замечал, что она пьет, как не пойми кто? Ах, да. Раньше они пили вино в ресторане, там наливал официант. Треть бокала, как положено, чтоб ощутить аромат. Да, раза три они пили вино дома, у него дома – он разливал. Настроение было хорошее, спокойное. А тут она волнуется.
- Раз пошла такая пьянка, - сказал он. – Тогда скажи мне, ты что, ночью вставала и бегала в банкомат? В лобби? Два раза? В час ночи и в пять утра?
- Да, - сказала она. – Я ставила будильник. На айфоне.
- Молодец, - сказал он. – Наливай, не стесняйся!
Она налила себе еще один почти полный бокал и мстительно сказала:
- А я не сама бегала, понял?
- Понял, - сказал он. – Но я уж не буду тебя расспрашивать.
- А и не надо! – сказала она и выпила. – Тем более ты всё понял. Ты понял?
Он отхлебнул вина и сказал:
- Ну что ж, удачная поездка. Во всех смыслах. Поздравляю.
- Да иди ты! – она махнула рукой. – Мне надо было завершить с ним отношения. А он полное говно оказался. Что я ему поручала ночью и утром рано снимать, он к себе складывал, говорил «потом, как приедем, отдам». В общем, спиздил. Две штуки спиздил. Спасибо, карточку отдал. Все вы, мужики, говно…
- О, да! – захохотал он. – За карточку, конечно, спасибо!
Она все-таки заплакала, уронив голову.
Он посмотрел, как красиво вздрагивают ее красивые плечи и подумал что-то умное и гуманное о «базовом доверии», которого у нее нет и никогда не было, о нежных материнских объятиях, которых ей не досталось в нужном количестве, о бедном детстве в маленьком городке, о неодолимом желании схватить все, что съедобно. Отгрызть кусок, убежать в уголок и там съесть, давясь. Что это на самом деле хуже болезни, это не порок, а горе и беда, и что тут надо не насмехаться, не бросать, а помогать. Любить, ласкать, укреплять в ней всё хорошее и доброе.
Ему снова на секунду захотелось обнять ее, утешить. Может быть, даже извиниться, и посвятить свою жизнь ей. Воспитанию ее чувств. Она ведь такая красивая. Осторожно и аккуратно счищать с нее эту ужасную коросту бесстыжей вороватой хищности.
Но только на миг.
Она, наверное, почувствовала эту его мысль, потому что взглянула на него исподлобья, взглядом просительным и жалким, вроде бы любящим и виноватым, но вместе с тем цепким, и очень внимательным.
Он перевел дыхание и подумал, что жениться на ней – это все равно что жениться на крысе… Нет. Слишком обидно для крысы. Крысы вон какие симпатяги бывают, у племянницы Даши есть крыса Алиса и крыс Никодим…
Все равно что жениться на моллюске, вот.
- Допьем? – сказал он, разливая в бокалы остатки вина.
- Ура, - сказала она. – Спасибо. За всё! – и громко засмеялась.
- И тебе, - совершенно серьезно ответил он.