Category: наука

Category was added automatically. Read all entries about "наука".

Драгунский

Денис Драгунский. Как они нас любят!

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

Драгунский

как хорошо в уютненьком жж!

О МЕРЗОСТИ

Сегодня чуть было не пожалел, что снова стал вывешивать рассказы в милом добром уютном ЖЖ (который, конечно, не сравнишь с ФБ).
Получил порцию мерзости.
Рассказываю. Днем опубликовал юмористический диалог про ученицу и учительницу.
В ответ - замечательный комментарий от некоей https://teffita.livejournal.com/
Сначала она мне рассказала, что эту якобы "блоху" у Пушкина нашел не я, а Барабтарло, а я на него даже не сослался; а главное, что никакой "блохи" нет, ибо слово "запер дверь" значило совсем не то, что сейчас, а просто "закрыл, затворил".
Да, разумеется.
Но не было замечено одно: это не я нашел "нестыковку у Пушкина" - а моя героиня, школьница, и радостно притащила свою находку в школу, а учительница ее высмеяла.
Еще раз: это не Д.Драгунский утверждает, а его персонажи спорят!
Но читательница не поняла этой простой вещи и начала уличать автора в ошибках его героев.
Ну ладно. Не впервой автору отвечать за своих персонажей - это, увы, повсеместное явление.
Но вот нечто интереснее. Г-жа teffita пишет:
"Понимаете, ваш отец был изумительным писателем. Замечательным, настоящим, и он будет всегда любезен народу, и чувства добрые будет пробуждать, и назовет его всяк сущий в этой стране язык. Но вторично заваренный генетический чай - это уже, извините, не то, это уже спитой чай".
На мой взгляд, такие слова про "вторично заваренный генетический чай" - мерзость.
Если читателю не нравятся мои сочинения - он вправе писать об этом со всей резкостью. Но упоминать "генетический чай" - гадко.

Гадко еще и потому, что правила "уютного ЖЖ" подразумевают анонимность. Я ничего не знаю про г-жу teffita. Но она знает про меня всё. Потому что у меня написано в профиле, как меня зовут. Она знает про моего отца, а если захочет, может узнать и про маму, брата и сестру, дочь, жену и друзей. Потому что я человек не секретный. Дело даже не в том, что я публичный человек - а в том, что никогда, даже будучи школьником, не секретничал, не прятался, не скрывал свое имя...
Я думал, что "уютность жежешечки", дающей возможность анонимности, подразумевает некие правила приличия. То есть если твое имя скрыто, но ты знаешь имя, биографию, родственников своего корреспондента или оппонента - не злоупотребляй этим!
Я ответил этой даме и ждал извинений более часа. Дождался издевательского: "по-христиански прошу прощения, поскольку вам это неприятно". То есть эта дама считает себя правой по существу, но просто досадует на причиненные неудобства.
Поэтому ее приходится забанить и опубликовать это письмо.

Драгунский

направо пойдешь, налево пойдешь

ДОРОГИЕ ЖЕНЩИНЫ И МУЖЧИНЫ
Всех ориентаций и гендерных вариаций!


К вам обращаюсь я, друзья мои, вот с каким вопросом. Представьте себе, что вам встретился человек огромной, просто поразительной сексуальной привлекательности. Красота, стройность и статность, глаза и руки, кожа и волосы – но мало того! Манеры, обращение, вкус в одежде, обаяние улыбки и взгляда, красивый звук голоса, умение общаться, вежливость, воспитанность. Эрудиция и ум, кругозор и интересы. В общем, чудо что такое. Можно сразу влюбляться!
Но при этом – это по-человечески отвратительная личность. Предатель, лжец, приспособленец, доносчик, жополиз при сильных мира сего, циник, клеветник, сплетник и вдобавок вороват.
Ваше решение?
Наверное, почти все напишут, что ни за что не смогут полюбить вот такого человека.
Но это же не мелодраматический злодей!
Все эти ужасы можно описать по-другому. Вот так:
В городском законодательном собрании, куда его избрали от СПС, перешел в «Справедливую Россию» (предатель). Работал в УИК и подкладывал бюллетени (лжец). Поменял непроходную тему диссертации на более проходную (приспособленец). Сообщил в полицию, что в квартире ниже этажом собираются наркоманы (доносчик). На ученом совете проголосовал, как надо ректору, и со смехом об этом рассказывал (жополиз и циник). Частенько перепощивает в ФБ или в ЖЖ сообщения с непроверенной и обидной информацией (сплетник и клеветник). Когда писал диплом, был пойман на плагиате (вороват).
Итак?
От ворот поворот немедленно, да?
Драгунский

рыцарский роман

ТЕПЕРЬ УЖЕ НЕВАЖНО

Евгений Сергеевич вдруг узнал, что о нем прошел слух как о порядочном человеке. Хотя на самом деле он был, конечно, сволочью. Но не каким-то особым подлецом и гадом, чтоб людей жрал заживо и без соли. Нет, конечно. Он был обыкновенной руководящей сволочью среднего звена, которые встречаются и в администрациях разного рода, и в бизнесе, и в искусстве, и, конечно, в науке – где он и подвизался. Несколько сломанных научных судеб, десятки зарубленных проектов, сотни шлагбаумов на пути молодых карьер, а уж срезанных зарплат и заваленных диссертаций – вообще без счету. Евгений Сергеевич всё это о себе прекрасно знал, и тем забавнее было ему услышать от своей секретарши Марго Степановны, что вот, дескать, какая-то полуиностранная дама – русская, но живет на Западе – в каком-то бурном споре назвала его не только блестящим специалистом, но и глубоко порядочным, благородным человеком. Настоящим рыцарем.
- Кто это, Маргоша? – спросил он, поморщившись.
- Смешная фамилия, - ответила та. – Что-то про уши. Забыла.
Марго Степановне было уже шестьдесят два года, но Евгений Сергеевич не гнал ее на пенсию, потому что она знала всё-всё-всё. И всех-всех-всех.
- Алоиз подкрался незаметно… – хмыкнул он. – Ничего! У меня та же петрушка. Полминуты не мог вспомнить, как отчество у Павлодарского.
- Перестань! – она взмахнула рукой. – Сейчас. Что-то такое… То ли Лопоухова, то ли Вислоухина.
- Хе! И на лице вселенская скорбь, как у бассета, который конфету клянчит? И ноги такие же?
- Какие? – рассеянно спросила Марго Степановна, не отрывая глаз от компьютера и продолжая щелкать мышью.
- Как у бассета, - объяснил он.
- Нет! – сказала она, подняв на него глаза в тонких очках на толстом носу. – Совсем нет. Очень даже из себя ой.
- Угу, - кивнул Евгений Сергеевич, прошел в свой кабинет, сел за стол, открыл почту, и вдруг вспомнил.
***
Он вспомнил, как лет десять или чуть больше назад он, недавно назначенный главным редактором главного профильного журнала, выходил после конференции на теплую и нарядную июньскую улицу. Выходил из гостиницы – организаторы сняли конференц-зал аж в «Мариотте» на Тверской.
Уже на крыльце, в маленьком портике, мощеном рубленой гранитной плиткой, к нему вдруг подошла незнакомая молодая женщина. Не просто подошла, а заступила ему дорогу.
- Здравствуйте, Евгений Сергеевич! – то ли очень вежливо, то ли наоборот, слишком просто сказала она.
Он не смог сразу понять, что это – робость или напор. Поэтому буркнул:
- Добрый день. Чем могу?
- Я вас поздравляю, вы ведь теперь наш главный редактор! – сказала она, улыбаясь крупным чуть подкрашенным ртом, полным белых матово блестящих зубов. – А я когда-то ходила к вам на лекции. И на семинаре вы мне пятерку поставили.
- Очень приятно. Простите, позабыл. С кем имею честь?
- Лена Востроухова. Я теперь соискательница у Анциферова.
- Остроухова? – переспросил Евгений Сергеевич.
- Во! – сказала она. – Во!строухова. «Держи ухо востро!».
- Серьезное начало! – совершенно серьезно сказал он, внутренне усмехнулся и быстро оглядел ее с головы до ног.
Она была очень хороша. Большеглазая, с красивым носом, высокими бровями. Крупная, коротко стриженая. Волосы черные-черные – наверное, крашеная. Потому что совсем белотелая – был теплый июнь, и она была в недлинном темно-фиолетовом платье без рукавов, но в непременных колготках и лаковых туфлях. Размер, наверное, тридцать девятый, но ведь и рост метр семьдесят пять, самое маленькое. Ноги были сильные, стройные, круглые и тоже матово блестящие, прямо как зубы. Евгений Сергеевич внутренне поежился: какая ловкая. Одета безупречно формально, но выглядит до неприличия соблазнительно.
- Я хотела с вами поговорить, - сказала она.
- Я вас слушаю, - вздохнул он.
- Вы к метро?
- Я к метро.
Она рассказала, что занимается Швецией. Конкретно – политическими партиями. Пересказала свою диссертацию. Видно было, что интересуется, и вообще неглупая и, наверное, прилежная. Говорит складно. Наверное, и пишет неплохо. Тем временем дошли до Пушкинской.
- Ну, успехов, - сказал он.
Они остановились у самой лестницы, которая вела вниз.
- Евгений Сергеевич, - сказала она, глядя ему прямо в глаза. – Возьмите меня в соавторы. Пожалуйста! Я хорошо работаю. Правда. Вы не пожалеете!
И она чуть шевельнула пальцем, как будто желая прикоснуться к пуговице его пиджака, но тут же отдернула руку, сжала кулак и опустила взгляд.
***
Вот тут он все понял.
Он понял, что это Анциферов копает.
В прошлом году Евгений Сергеевич зарубил членкорство Грибоварову, над которым Анциферов уже пять лет держит руки домиком. И вот теперь такая изощренная месть. Вернее, месть простая и эффективная. «Мы не будем интриговать, чтоб тебя уволили, не будем рубить твоих аспирантов-докторантов, это мелко и глупо! – Евгений Сергеевич словно бы залез в голову Анциферова и слышал его мысли. – Ты трахнешь мою соискательницу за публикацию статьи в своем журнале. Даже не трахнешь, а просто полезешь обнимать-целовать. Этого хватит. А мы тебя выполощем в дерьме на всю страну, и на зарубеж тоже. Смотри, какая девочка! Ну, вперед! Пиль!»
- Хорошо, - сказал Евгений Сергеевич. – Давайте отбросим всю странность ситуации и рассмотрим дело по существу. Вы специалист по шведской политике, а я – по итальянской, испанской и отчасти греческой. По средиземноморской. Так? Так. Вы по своим интересам, можно сказать, северянка, а я – южанин. «О, Север есть Север, а Юг есть Юг, и вместе им не сойтись». Вот такой, извините, Киплинг.
- Но вы же вели семинары по общим проблемам политологии! – она не отставала.
- Нет, нет, нет, – он оперся рукой о парапет подземного перехода. – Что я могу об этом написать?
- Я уже всё написала, - сказала она.
- Господи! – он отнял руку от полированного гранита, отряхнул ладонь. Получилось демонстративно брезгливо. – Вы что? Чтоб я подписал чужую работу? И напечатал ее в своем журнале? Вам что, к защите срочно нужна публикация?
Она молча кивнула.
- Хорошо, – сказал он. – Покажите мне вашу статью. Я подумаю. Пришлите на мой мейл, - и протянул ей визитку.
- Я лучше ее привезу в бумаге, - сказала она, глядя ему в глаза. – Домой. Можно?
- Отчего ж нельзя? – сказал он.
***
Ему было даже весело.
За минуту до ее прихода он приспособил свой айфон на книжной полке и включил видеозапись.
Она была одета все в том же убийственном стиле: так строго, что ни к чему не придерешься, но любой мужик с ума бы сошел.
Евгений Сергеевич поставил на журнальный столик кофе и конфеты.
Она протянула ему распечатанную статью.
- Я прямо сразу прочитаю, - сказал он.
Она сидела на стуле и чинно пила кофе маленькими глоточками. От конфет отказалась. У нее был потрясающе красивый рот. Шея, впрочем, тоже. Руки вообще обалдеть; ах эти бы руки да сплелись у меня за спиною…
- Ну, что ж! – сказал Евгений Сергеевич, переворачивая последнюю, двенадцатую страницу. – Что тут скажешь… Если не трудно, подайте мне ручку, вон, видите, на столе.
Она встала, прошла к столу. Он полюбовался ее фигурой сзади. Взял у нее авторучку, написал на первой странице: «Алла Николаевна! В ред.подг.! Для № 4». Поставил дату и расписался.
- Держите, - сказал он. – Берем. Но выйдет не раньше октября. Отвезите в редакцию, отдайте Артемьевой Алле. Кофе допили? Нет? Давайте, доглатывайте. Конфетку на дорожку, а? У меня еще масса дел, простите, я бы с удовольствием с вами побеседовал, но увы.
Он встал со стула.
- Спасибо, – она протянула ему руку.
- «Ковид, ковид, всё пред тобой трепещет!» - продекламировал он. – Мы еще долго все будем жутко нерукопожатные. Спасибо, говорите? Да не за что. Вам спасибо! Нам нужны хорошие статьи.  Мы рады новому автору. Успехов!
Он покосился в айфон, который стоял ну прямо напоказ на полке.
Кажется, она ничего не заметила.

Он сохранил видео на Яндекс-диске и представил себе рожу Анциферова. Хотел ему послать ссылочку, но решил погодить.
В октябре, когда вышел журнал, Лена Востроухова позвонила и сказала, что хочет прийти и поблагодарить его.
-  Букет принесете? – фыркнул он. – Или коньяк? Не валяйте дурака.
Потом она пригласила его на защиту.
Он, разумеется, не пришел.
***
- Вот ведь дура! – засмеялся Евгений Сергеевич, сидя за столом в своем кабинете.
Захотел позвонить Анциферову, сказать: «Давай вместе посмеемся!» но вспомнил, что тот умер два года назад. Да если был бы жив, то не вспомнил бы, наверное. А Грибоваров так и не прошел в членкоры, и это, по большому счету, правильно.
***
Еще через год он встретил ее в Швеции, в Упсале. Опять на конференции.

- О! – сказал он. – «Ухо востро!» Госпожа Востроухова, если я не ошибаюсь?
- Востроухова-Линдеман, - сказала она.
- Вышли замуж в Швецию?
- Как видите, Евгений Сергеевич.
- Ну и как жизнь? – они присели за столик; разговор шел на кофе-брейке.
- Нормально, - сказала она. – Муж программист. Двое детей. Я доцент на кафедре политической теории.
- Прекрасно, - Евгений Сергеевич прижал руку к сердцу. – Как я за вас рад! Мне тогда так понравилась ваша статья!
- Правда? – обрадовалась она.
- Не совсем, – вдруг усмехнулся он. – Находясь за границей, позволю себе быть честным. Статья неплохая, публикабельная, но я взял ее не поэтому. Вы же знаете, почему.
- Почему? – спросила она.
- Потому что эта вражина Анциферов решил через вас меня спровоцировать. На харассмент, или как это. Чтоб потом меня вывалять в дерьме перед всем миром. Впрочем, Анциферов, царствие небесное, имел право мне мстить. Я ему в свое время сильно жизнь попортил. Но вы, такая умная и красивая… Зачем вы на это согласились?
- Я думала, что вы благородный рыцарь, – сказала она после некоторой паузы. – А вы оказались какой-то странный параноик. Господи, как печально. Но теперь уже неважно. Я все равно вас не разлюблю, вы не думайте.
- Что? – воскликнул Евгений Сергеевич и вскочил со стула, опрокинув картонный стаканчик кофе со сливками; все полилось по столу прямо на нее; она отодвинула свои прекрасные ноги, и бежевая струйка потекла на пол.
- Да так, ничего, – сказала Лена Востроухова-Линдеман, подняв на него свои черные глаза и показывая матово-белые зубы. – Знайте же, мой дорогой, что я полюбила вас еще на третьем курсе, и люблю до сих пор.
- Какая же ты дура! – закричал он.
Закричал так громко, что проходивший мимо уборщик-пакистанец вздрогнул и обернулся, увидел пролитый кофе, подбежал к ним и стал вытирать лужу экологической веревочной шваброй.
Драгунский

этнография и антропология

СПИЧКИ ЕСТЬ, МАХОРКУ КУПИМ!

И вот он стоит, запыхавшийся и не очень смелый, с только что зажженной папиросой в зубах, перед знакомой дверью. Он был у Лены однажды по делам стенгазеты.

(Юрий Трифонов, «Студенты», 1950)

Итак.

Молодой человек, еще недавно – демобилизованный солдат, вернувшийся с войны, а ныне студент-филолог Вадим Белов, пришел в гости к своей однокурснице, Леночке Медовской. Она красавица. Кроме того, она дочка какого-то ответственного товарища.

Леночка ему нравится.

Вадим слегка робеет.

Поэтому, перед тем, как позвонить в дверь, он закуривает.

И входит в квартиру, и разговаривает с миловидной и еще не старой Леночкиной мамой – держа папиросу в зубах. Ну, или в пальцах левой руки.

Очевидно, в 1947 году это было в порядке вещей.

Папироса (сигара, трубка) была, помимо прочего, атрибутом элегантности.

Это нашло отражение в массе фильмов, песен, в прозе и стихах, в живописи и фотографии: курящий человек изображается сочувственно. Курение – это отдых, размышление, дружеская беседа.


Да и вообще!

Советский народ построил Днепрогэс, победил фашистов, восстановил разрушенную экономику, создал ядерное оружие и запустил Гагарина в космос – держа в зубах папиросу, свертывая самокрутку, раскуривая трубку, попыхивая импортной сигареткой.

Русский народ, начиная с Петра Великого, тоже курил в свое удовольствие. И ничего, создал великую державу и великую культуру.

Частью этой культуры, несомненно, является курение.
Что мы вспомним о поколении некурящих (кроме угрожающих табличек и штрафов) - еще вопрос.


Я сам не курю. Теперь не курю. Курил с 12-ти до 52-х лет. Мне очень нравилось курить. Бросил, потому что почувствовал – больше не услаждает. Очевидно, я искурил свой воз табака.

Но это было мое собственное решение.

А вселенская борьба с курением кажется мне бессмысленной.

Это мода, поветрие.
И не надо про науку. Наука точно такое же дитя времени и места, как и все остальное.

В XIX веке считалось научно доказанным, что курение полезно. В конце XX века вдруг решили, что оно вредно. В середине XXI века придумают что-нибудь еще. Ученые неопровержимо, на основе точнейших измерений, докажут, что сигарный дым или беспримесный табак из экологически чистых глиняных трубок на что-то там благотворно влияет. Стимулирует и активизирует. А вся беда была от бумаги и ароматизаторов.

Вот увидите!

Liberte

красота - это страшная сила

ЖЕНА, ПРОФЕССОР И ЕГО ЖЕНА

- Ну и чем вы там занимались до поздней ночи? – небрежно спросил Миша, выйдя в коридор.

- Второй главой, - так же небрежно ответила Соня, пожав плечами, усевшись на табурет и расшнуровывая ботиночки.

Миша заметил, как она пожимает плечами, и понял, что она поняла, что он недоволен. Он правда был недоволен. Без четверти двенадцать!

Вдобавок ему вдруг показалось, что в семь вечера, когда она уходила из дому, ботинки были зашнурованы не так. Шнурки шли другим крестиком, и бантики были длиннее.

- Ты переобувалась? Там? – спросил он.

- Где? – спросила она.

- А где ты была?

- А где я была? – она подняла брови еще выше и засмеялась. Потом нахмурилась. Хмыкнула. Но решила не ссориться, снова улыбнулась и сказала: – Конечно, переобувалась. Он мне дает тапочки. У меня там даже свои тапочки появились. Аспирантские тапки!

- Кто – он?

- Ты что? Алексей Сергеевич, проф Никифоров, мой научник!

Соня дописывала диссертацию, вносила в нее последние поправки под присмотром своего научного руководителя, и уже четвертый вечер подряд проводила у него. Миша это прекрасно знал. Но сказал:

- Дай мне его адрес.

- С ума сошел? – сказала Соня. – Да пожалуйста! – Раскрыла портфель, выдрала листок, написала, протянула ему. – А зачем? Будешь меня на машине встречать?

- А хотя бы. Почему нет? Ты же моя любимая жена, и едешь на метро, а ленивый и тупой муж сидит на диване перед телеком, а машина стоит у подъезда, неправильно ведь? А теперь будет правильно, - и он обнял ее и поцеловал.

Они долго так целовались и обнимались, стоя у вешалки. Наконец Соня застонала:

- Ну, сейчас… Дай хоть пальто снять…

- Извини, - вдруг сказал Миша и разжал объятия; ему вдруг показалось, что она целует и тащит его в постель, чтоб что-то скрыть. Он даже вздрогнул. К желанию и злости примешалась брезгливость. – Извини, мне тут надо на пару писем ответить.

Повернулся и пошел в комнату, сел к раскрытому ноутбуку.

- Это ты извини, - громко и холодно сказала Соня.

- Алексей Сергеевич? – Миша вышел из машины.

- Да, я, - мужчина лет пятидесяти остановился, улыбнулся. – С кем имею честь?

- Михаил Михайлович. Муж Софии Георгиевны, вашей аспирантки.

- Чем могу служить?

- Мужской разговор. Что вам надо от моей жены?!

- Хорошую диссертацию, - сказал тот. – Я не выпускаю недоделок. Ваша жена – человек вообще-то талантливый и усидчивый…

- А еще она красивая и молодая, - перебил Миша.

- А? – сказал профессор и вдруг засмеялся. – Господи! Ваши подозрения бессмысленны и беспочвенны.

- Врете!

- Доказать? Отлично. Пойдемте со мной.

- Куда? – встревожился Миша.

- Ко мне. Познакомлю со своей женой.

Таких красивых Миша никогда не видел. То есть видел, но только в глянцевых журналах. Он был уверен, что это фотошоп, что таких ножек и вообще фигур, таких глаз и такой кожи на самом деле не бывает, потому что не может быть никогда…

Профессор сказал жене, что Миша – его сотрудник. Дал ему какую-то книгу и проводил до машины.

- Ну? – сказал он в лифте. – Видите? Ей двадцать два года, к тому же.

- Ну и что! – возмутился Миша. – А вдруг вы ей изменяете!

- Изменяю, - шепотом признался профессор. – С двумя женщинами. Михаил, послезавтра у нас пятница. Мне нужно, чтоб вы мне поверили. Иначе я больше не смогу работать с вашей женой. Не смогу жить под гнетом подозрений. Что может быть гаже, чем профессор, который соблазняет аспирантку, да еще перед защитой? Я вам докажу, что чист перед вами. Вы должны мне поверить. Иначе мы провалим диссертацию. А вы за это меня отвезете за город, это недалеко. Подъезжайте к пяти часам.

Миша приехал в пятницу к пяти. Они поехали на дачу. Там были две женщины – еще красивее, стройнее, глаже и моднее, чем жена профессора. Они накрыли стол, с Мишей были приветливы, но соблюдали дистанцию. Очевидно, не понимали, зачем он сюда приехал. Ели фрукты. Пили вино – все, кроме Миши, потому что он был за рулем. Миша улучил момент и спросил профессора:

- Вы вот прямо с ними и изменяете своей жене? Прямо с двумя сразу?

- Ну да.

- В смысле – одновременно? – не поверил Миша.

- Именно в этом смысле, - печально вздохнул тот. – Послушайте… Мне не совсем ловко это вам предлагать… - и прошептал: - Хотите к нам присоединиться?

- Ну и чем вы там занимались до поздней ночи? – небрежно спросила Соня, выйдя в коридор.

- Помогал Лёшке разобраться с одним вопросом, - так же небрежно сказал Миша, пожав плечами.

- Какому Лёшке?

- Ты не знаешь. Друг еще по Калининграду. Приехал, позвонил, попросил срочно…

- Какой вопрос?

- Долго объяснять.

- Что ты на меня злишься? – закричала Соня. – Всё к научнику ревнуешь? Это же полный бред!

- Полнейший, - кивнул Миша, расшнуровывая кроссовки. – Па-алнейший бы-бы-ред-т!

Кроссовки были на босу ногу, хотя он уходил в носках. И еще сбоку прилипла зеленая травинка. Но Соня не заметила.

- Я тебе не изменяла! – заплакала она.

- Знаю, - сказал он и пристально на нее посмотрел, снизу вверх, он ведь сидел на табурете в прихожей.

Он оглядел ее с ног до головы. Потом обратно, с три дня не мытой встрепанной головы до ног, до ее миленьких коротеньких чуть толстеньких ножек, с которых сползали домашние теплые носки, поглядел ей в глаза, заметив прыщик над левой бровью и еще один, у ноздри, покрасневшей от насморка… За что? Почему? Как? Бред, правда. А ведь он ее любит. Все равно любит, хотя это полнейшая несправедливость. Судьба, ребята. Кому щи мелки, кому жемчуг жидок. Страшное дело.

- Знаю, что не изменяла, - повторил он.

Хотел добавить «а жаль», но сдержался.

Liberte

(no subject)

В ПЯТНИЦУ, 23 ОКТЯБРЯ, В 19.00
выступаю в Калининграде, в Областной научной библиотеке.
Будете рядом - приходите!
Драгунский

решение принято, забудьте

ЧЕСТЬ И СОЧУВСТВИЕ

«Что такое благородный человек? – сказала Наташа. – Сейчас объясню. У меня защита висела на волоске, я точно знала, что мне накидают черных шаров, потому что моего руководителя увольняли по политической статье, но я же не виновата, и я объехала всех членов совета. Зачем? А так. Воззвать к порядочности. К корпоративному духу. К совести, наконец. Они же меня восемь лет знали, пять лет студенткой плюс три в аспирантуре, вроде любили, хвалили, поглаживали, «ах ты, наша умница». А тут стоп. Пятеро вообще не захотели, чтоб я приехала. Но так, спокойно. Прости, Наташенька, сердце прихватило, на даче крыша протекла, юбилей у друга юности и в таком роде. Остальные – морды корчили. «Будем рассматривать работу по существу». Ни один не пообещал, что мол, я буду «за». Кошмар. Я к нему к последнему приехала. В полном отчаянии уже – от того, что вдруг такая стена вокруг. А он, самое страшное, давно ко мне клинья подбивал. Он, кстати, красивый был, но не в моем вкусе. Такой южный красавец. Итальянский тенор… Я ему последнему звоню: «мне срочно нужно к вам приехать, можно?» «Да, - говорит, - конечно». И так нагло: «жена как раз в санатории, сын на даче у приятеля, давай, заскакивай…» На «ты», что характерно.
Вваливаюсь к нему, и просто-таки, прости меня, прямо ему в объятия падаю. В коридоре. Он меня ведет в комнату, сажает на диван, сам рядом садится. Меня всю трясет, но чувствую – отдамся за один белый шар. С восторгом и страстью.
- Дайте выпить чего-нибудь, - говорю.
- У тебя же завтра в два часа защита, - брови поднял.
Я вместо ответа ему на шею кидаюсь.
Он меня отцепил от себя и говорит:
- Моя дорогая. Вы мне (на «вы» перешел) очень нравитесь. И я бы в другой момент, конечно… Но. Во-первых, я не люблю, когда за плату.
Я просто озверела:
- А зачем тогда мне приехать позволил? (сама на «ты» перешла) Какого черта?
Спокойно отвечает:
- Есть вещи, которые надо говорить в глаза… Но не это главное. Главное другое. Допустим, мы с тобой сейчас… И я в отплату проголосую «за». Но тебя ведь все равно решили валить. Политическое решение уже принято. И мой голос ничего не изменит. Вот и получится, что ты мне давала – зря. И я это заранее знал. Но взял. А это нечестно. Неблагородно. Так что вот.
Так что вот, ушла я домой, нагладила блузку, стала учить выступление.
Назавтра, конечно, как заказывали. Десять черных, шесть испорченных, но целых два - «за». Обалдеть. Политическое решение, куда деваться.
Потом человек пять или даже семь ко мне подходили и шепотом клялись, что именно они-то как раз голосовали «за», ибо так им велела их научная совесть.
Но не сразу подходили, а лет через десять. Когда вся политика переменилась, и мой уволенный шеф наоборот, стал почти героем и отчасти культовой фигурой».

- И он тоже подходил? Этот благородный красавец? – спросил я у Наташи.
- Нет. Я сама к нему подошла и спросила: «Ну, теперь-то расскажите». А он говорит безо всякого стеснения: «Я голосовал против. Черный шар кинул». «Почему?» - спрашиваю. «Да потому что диссертация у тебя никудышная. И шеф твой дурак, недоучка и позёр. Хотя он честный человек, и пострадал без вины, и я ему очень сочувствую. Но это, дорогая Наташа, ничего не меняет в смысле научной ценности ваших с ним, так сказать, открытий».
- Кошмар, - сказал я.
- Никакого кошмара! – закричала Наташа. – Наоборот! Я даже влюбилась в него. Примерно на полдня.
- Ого! – засмеялся я.
- Бог с тобой, - тоже засмеялась она. – Так, облачко пролетело. Жаль только, что это был один-единственный благородный человек в моей жизни.
- А я? – обиделся я.
- Извини, не было случая проверить, - серьезно сказала она.
Драгунский

сон на 14 августа 2013 года

ПАРАДОКС ГУДЯКИНА

Мне приснилось, что моя фамилия Гудякин.
Ну, думаю, как некрасиво! Надо ее сменить.
Но тут же вспоминаю, что я – не просто Гудякин, а физик Гудякин. И не просто физик, а довольно знаменитый. Всем известны такие вещи, как «принцип Гудякина», «эффект Гудякина», «коэффициент Гудякина», «формула Гудякина» и, разумеется, «парадокс Гудякина».
Ну, ладно, думаю. Потерплю, раз такое дело.
Пытаюсь вспомнить, о чем говорит принцип Гудякина, каково числовое значение коэффициента Гудякина и в чем состоит эффект моего имени.

И вот тут я понимаю, что я никакой не физик, а самозванец.
Потому что все эти блестящие результаты получены не мною, а какой-то командой аспирантов, которые безвылазно сидят у меня на даче. А руководит ими некий менеджер, долговязый мужчина, лицо как кабачок – то есть острая лысина и большой тупой подбородок, черные усики, редкие зубы.
Довольно наглый. Почти все мои деньги – за издание трудов знаменитого физика Гудякина – идут ему и аспирантам.
Я говорю ему: «Всё, конец. Я публично отрекаюсь от этой байды. Рассказываю всю правду. Давайте, освобождайте дачу. Надоело!»
Он говорит: «Да вы с ума сошли! Да разве так можно! Среди наших сотрудников – молодые отцы семейств, как не стыдно их выкидывать на улицу? Многие люди набрали кредитов – что им теперь, по миру идти из-за вас?»
Он машет руками, очень взволнован.
Я говорю: «Ну, ладно, ладно, всё, всё. Берем паузу».
Он, вижу, очень рад.
А я совсем не рад. Думаю: у меня от этого Гудякина нет никаких доходов, только слава. Но ведь славы на самом деле тоже нет! Я не могу ездить на конференции, давать интервью, выступать по телевизору – потому что я никакой не физик.

Что делать?
Тихо жить, носа не казать из дома. Скучно, но что поделаешь…
Но вот решил выйти в магазин.
Надвинул бейсболку на самые брови, поднял воротник. Набрал йогуртов, стою в небольшой очереди в кассу. И тут ко мне подходит какой-то парень, сует визитку, и говорит: «Здравствуйте, дорогой профессор Гудякин! Я научный обозреватель газеты «Ведомости». Буквально один вопрос. Недавно ученые Базельского центра экспериментальной физики…» и начинает сыпать какими-то терминами. А я ничего не понимаю, ни слова!
Я говорю: «Дайте мне йогуртов купить спокойно! У меня же есть частная жизнь, в конце концов!» А он: «Простите, профессор Гудякин, но только одно слово! Да или нет? Эти разработки перспективны, или не очень?»
А я даже «да» или «нет» сказать не могу.

Проснулся с огромным облегчением.
Драгунский

феноменология (русского) духа

НЕКТО В БЕЛОМ

Философ Сережа Корданцев умер чуть за пятьдесят – рано, конечно. Пил, курил, себя не жалел, сутками что-то писал. Вечером кофе, ночью снотворное, утром опять кофе, и вот так вся жизнь.
Он все время куда-то бежал. В библиотеку, на семинар, по бабам, просто к приятелям выпить чуть-чуть… Он говорил своей жене Гале: надо обсудить ряд вопросов с рядом лиц. Говорил на бегу, глядя в сторону, входя в лифт. Поэтому Галя на него орала, и сын его не любил.
Он вообще-то подавал надежды, еще когда учился, и особенно потом, когда ходил в кружок Южнорецкого, помните? Кандидатскую защитил довольно рано, а вот докторскую не вытянул. Противна ему была вся эта формальная бодяга, рецензенты и отзывы – вот как он говорил. Другие, правда, говорили, что ему просто-напросто заворачивали текст. Хотя третьи говорили, что диссертация была просто гениальная. Ну, издал десяток статей и две брошюрки, одну еще при Советах, в 91-м, библиотечка «Знание», а вторую недавно, за свой счет, тираж 300 экз. Доцент в пединституте. Старый пестрый свитер. Седые патлы. Желтые от табака пальцы.
Ну, вот и умер.
Похороны в среду. Галя обзвонила человек двадцать родных и близких.

Но вдруг всем вокруг – друзьям, приятелям, коллегам и случайным знакомым – всем вдруг стало просто невыразимо, просто до боли душевной жаль Сережу Корданцева. Наверное, его все-таки любили. Все засуетились, забегали, звонили друг другу, даже в другие города, собирали деньги на венки, кто-то громко плакал в телефон, кто-то нашел и напечатал старые фотографии, а кто-то предложил переиздать его труды.
На похороны пришла целая туча народа, человек двести или даже больше.
Говорили речи. Говорили, кого мы потеряли. Говорили, что ушел настоящий философ, выдающийся философ, великий русский философ, вот. Цитировали его труды. Девочка-студентка плакала, вслух читая его отзыв на свою курсовую, и клялась продолжать его дело. Престарелый академик сказал: «Сережа! До свидания! Мы с тобой скоро встретимся и обо всём договорим, доспорим!»
Галя, его жена, стояла у изголовья гроба, делаясь всё более мраморной и величавой: бедная жена непутевого доцента на глазах превращалась во вдову великого русского философа. Люди, обходя гроб, почтительно целовали ей руку.

И вот тут появился этот в белом.
Кстати, никто толком не мог рассказать, во что он был одет. Одни говорили, что он был в белом халате и белых широких брюках, похожий на служителя морга. Другие вспоминали, что он был похож на индийца – они ведь тоже носят белое. А третьи уверяли, что на нем был дорогущий и моднейший светло-кремовый костюм.
Но неважно.
Этот в белом вышел из толпы, стал у гроба, простер руку и сказал:
- Вставай! – и исчез.
Все вскрикнули, раздался страшный грохот, а потом треск. Это разлетелся гроб, и Сережа Корданцев встал, потирая поясницу и отряхивая гвоздики, и спросил жену:
- Чего это они тут собрались?

Церковь не признала чуда.
Поэтому пришлось дать выговор главврачу, и лишить премии лечащего врача и патологоанатома.
Ну, конечно, сначала много пили за счастливое воскресение. А потом все пошло, как раньше. Докторскую не защитил, новую книгу не написал, труды его переиздавать не стали, но зато студентки и аспирантки полюбили его пуще прежнего. И он чаще прежнего стал убегать «встретиться с рядом лиц по ряду вопросов».
Вот однажды в половине первого ночи он пришел домой, и что-то уронил в прихожей, явно был на взводе, а Галя, на кухне с сигареткой сидя, прошептала: «чтоб тебя черти взяли!». И подумала, что если бы не этот тип в белом – у нее была бы совсем другая жизнь, благородная и осмысленная, с разбором черновиков и подготовкой мемуаров.
А теперь – всё.
Даже если он снова умрет, вторых таких похорон уже не будет.
Так что пусть живет, ладно уж.