Category: наука

Category was added automatically. Read all entries about "наука".

Драгунский

Денис Драгунский. Как они нас любят!

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

Драгунский

через годы, через расстоянья

ПО ЗНАКОМСТВУ

Глазырин Володя, а лучше Владимир Сергеевич, потому что ему уже было за сорок, сидел в кабинете Олега Никитича Ельченко, проректора по учебной работе МАПП – Московской академии промышленной политики.
Они были знакомы. Глазырин был, так сказать, младшим товарищем Ельченко. Младший – потому что и реально младше на двенадцать лет, и по должности тоже. Но все-таки товарищ! Их отцы когда-то вместе работали, и они пару раз встречались семьями, в том числе совсем уже юноша Олег и детсадовец Вовка. Это раз. А потом – но уже сильно потом! – они оказались вместе на стажировке в Штатах. Это два. Глазырин об этом напомнил с ностальгически-доброй улыбкой, и получил такую же добрую улыбку в ответ.
Но всё это было очень давно. Они не виделись уже лет пятнадцать. Поэтому Глазырин обращался к Ельченко на «ты», но по имени-отчеству.
Он пришел попроситься на работу в МАПП, тем более что он сам именно этот вуз и окончил, в начале двухтысячных. Ельченко его подробно расспрашивал: тема диссертации, публикации, прежние места работы, ну и все такое. Глазырин раскладывал на столе диплом, автореферат, ксероксы статей. Старался говорить по-дружески, но без панибратства; настойчиво, но без напора; почтительно, но без заискивания.
- Олег Никитич! – вдруг раздалось по громкой связи; это была секретарша.
- Да, слушаю.
- Олег Никитич, к вам Белозерская.
- Пусть подождет… Хотя ладно. Пусть заходит.
Дверь открылась, бодро вошла дама лет семидесяти, не меньше. Крупная, но худощавая. Красивая седая укладка. Одета почти официально – костюм английского стиля. Брошка. Лаковые туфли. Сумочка из блеклой кожи.
- Здравствуйте, я Белозерская! – красивым голосом сказала она, не обращая внимания на Глазырина, который сидел за приставным столом.
- Здравствуйте! – Ельченко поднялся с кресла. – Чем могу?
- Олег Никитич! – воскликнула она. – Я Белозерская. Я мать вашего студента, Игоря Белозерского. Олег Никитич, ему совершенно несправедливо занизили оценку по МВКО! Он знает на 98, клянусь вам! Я сама преподавала МВКО в МГИМО! Я не просто мать, я бывший доцент! Я его проверяла! А ему поставили 65. Умоляю вас, дайте ему допуск на пересдачу. В смысле, дайте указание, чтобы дали. А то на кафедре и в деканате со мной разговаривать не хотят.
- Инга Михайловна, это вы? – вдруг воскликнул Глазырин. – Вот так встреча! Вы меня узнаёте?
- После! – резко перебил его Ельченко. – После, после!
Глазырин осекся. Ельченко нажал клавишу на столе.
- Слушаю! – раздался голос секретарши.
- Марина Марковна, господину Глазырину дайте анкету, – и, обернувшись к нему, помахал рукой в направлении двери – уходи, мол.
Вслед ему несся низкий, но звонкий голос этой мадам Белозерской:
- И еще, дорогой Олег Никитич. Пожалуйста, помогите нам! Игорю не зачли спецкурс по грузовым перевозкам! Да, он пропускал семинары, каюсь… То есть он кается, а я каюсь за него. Как мать! Но он был болен, я вам клянусь!
Глазырин сидел в приемной и заполнял бумаги.
Искоса взглянул на промчавшуюся мимо мадам. Обернувшись к двери кабинета, она крикнула: «Спасибо! Спасибо!» – и выскочила из приемной. То ли она в самом деле его не узнала, то ли сделала вид. Ну, неважно. Тем более что по громкой связи раздалось:
- Володя! Иди сюда.
«О! Хорошо-то как! – обрадовался Глазырин. – По имени и на «ты»! А что? Почти что друг детства. Правильно: всё в этом мире делается по знакомству».
***
Вошел в кабинет.
- Ну что, Олег Никитич, берешь меня к себе? – спросил весело.
- Садись. Может, и возьму. Не исключено. В любом разе надо согласовать с кучей народа. Не все так сразу. Кофе выпьешь?
- Спасибо. Нет, не буду. А я знаю эту тетку. Это мамаша Игоря Белозерского.
- Какой наблюдательный! – усмехнулся Ельченко. – Она это сама сказала, вслух, разве нет?
- Ну да. Но я не о том. Мы же с Игорьком на одном курсе были! Выпуск 2003 года! Ему сорок один, как мне! Он сейчас в Берлине живет и прекрасно себя чувствует, что за бред?
- Самый обыкновенный, – сказал Ельченко. – Ну не бред, а так… Непонятно, что. Вернее, очень даже понятно.
- А?
- Лет двадцать назад, когда я был замдекана, она приходила просить за Игорька. Ну, я позвонил профессору, чтоб оценку повысить. Или допуск выписал, уже не помню…
Он вздохнул.
- И что потом?
- А потом у нее умер муж, а Игорек женился на немке и уехал. Одна осталась. Вот она и ходит ко мне каждую сессию. Просит за сына. Как мать! Да ты же слышал…
Глазырин восхищенно развел руками:
- Какой ты добрый, Олег Никитич.
- Да брось ты! – отмахнулся тот. – Понимаешь, тут такая штука. Ее дедушка был начальник КБ-2 в Первом управлении, у Легостаева. Не бери в голову, неважно. Короче, ее дедушка моего дедушку выписал в Москву из Харькова. Дал лабораторию, чин, квартиру, и что-то вроде охранной грамоты, чтоб МГБ не прикапывалось. Понятно?
- Правильно. Всё в этом мире делается по знакомству, – Глазырин вслух повторил свою мысль.
- Правильно, – покивал Ельченко. – Иначе я бы не велел ее пускать. Или психовозку бы вызвал.
- Какой ты злой, Олег Никитич, – осторожно улыбнулся Глазырин.
- Да, да, – рассеянно кивнул тот. – Анкету заполнил? Вот и славно. Документы отдашь Марине Марковне, она все объяснит. Ну, давай. Тебе позвонят.
«Не “я позвоню”, а “тебе позвонят”, – отметил в уме Глазырин. – Это плохо. Но вместе с тем не “вам”, а все-таки “тебе”. Это хорошо».
***
Инга Михайловна, седая и стройная, стояла на крыльце МАПП и громко говорила по мобильному. «Да, да, полнейший порядок!» - у нее был уверенный и красивый голос.
Глазырин испуганно подумал, что она звонит сыну и рассказывает, как договорилась с проректором о пересдаче с повышением балла.
Поэтому он обошел ее стороной.
Драгунский

сюжет для небольшого романа

СМЫСЛ ЖИЗНИ

- Нет, нет, нет, – говорила она, сидя в постели, опершись спиной о стену и обняв колени.
Постелью был разложенный диван.
Ее крупные ладони и длинные пальцы казались красивыми, когда она была одета. Хорошо смотрелись на фоне чуть-чуть просторной одежды, которую она так любила, потому что была очень худа. А сейчас, когда она была совсем голая, и видны были костистые плечи, острые колени и выступающие ребра – кисти ее рук казались слишком большими, суставчатыми и неприятно белыми – тем более что на них косым квадратом падал лунный свет из окна. «Как ужасно! – подумала она. – Как будто скелет».
- Нет, нет, нет! – повторила она.
Он только что предложил ей выйти за него замуж.
Они встречались не так долго – не более полугода. Кажется, он серьезно влюбился. Привык ней, его к ней тянуло. Хотелось все время быть вместе. На улице или дома, глядя на толпу или в книгу, он внутренним взором видел ее, все время, постоянно – она как будто уже была с ним. Что еще надо, чтобы понять – «это моя женщина»? Конечно, он не считал себя таким уж подарком, таким уж прямо принцем – но всё же. Но всё же он ждал другого ответа. Тихого «да», веселого «ну наконец-то!» или испытующего «а ты правда меня любишь?». Но не этого резкого и решительного «нет, нет, нет».
- А почему?
- Объясню, – сказала она, как будто бы заранее готовилась. – Во-первых, я старше тебя на целых два года.
- Господи! – сказал он. – Бред какой.
- Сейчас бред, через десять лет реальность. Через пятнадцать вовсе ужас.
- Что мы, будем с паспортами наружу ходить?
- При чем тут паспорт? Мужчины и женщины стареют по-разному. В разном темпе, ты что, сам не знаешь?
- Ну, это уж кто как! – возразил он.
- Не хочу испытывать на себе. Но это не главное.
- А что главное? – он прикоснулся к ее руке, погладил.

- Кто ты и кто я, вот что главное, – она отвела его руку.
- Прости, но мы с тобой оба – обыкновенные люди. Средний класс. Одинаковые. Во всем одинаковые! – распалялся он. – И по доходам, извини меня, и по образованию, и по родителям, и даже квартирки у нас одинаковые! Однушки в пятиэтажках, от родительских щедрот. Что ты выдумываешь?
- Я просто рядовой преподаватель английского. А ты…
- А я просто рядовой журналист.
- Нет, что ты! Ты же поэт! И прозаик. Ты читал мне свои стихи. И рассказы давал читать. Мне нравится. Ты очень талантливый. У тебя уже есть публикации. У тебя друзья, поклонники. У тебя глаза горят, ты стремишься, ты рвешься, ты хочешь вперед и вверх, это так прекрасно! У тебя будет интересная жизнь, полная смысла! Ты станешь знаменитый, я верю! Я очень в тебя верю.
- Ну и вот! – он сильно взял ее за руки, расцеловал ее пальцы.
Она вырвала руки.
- А я просто преподавательница английского.
- Не просто! – сказал он. – В одном из лучших вузов.
- Вуз лучший, а я просто, – уперлась она. – Препод без степени.
- Так погоди, тебе же еще тридцати нет! Защитишься. Кандидатскую, потом докторскую. Будешь доцентом. Потом профессором. Потом, глядишь, завкафедрой. Деканом! Напишешь научный труд. Монографию! Поедешь поработать в Европу. Или в Индию, не знаю! Или переведешь какой-нибудь английский роман! Потом второй, третий! А? Будешь известная переводчица. Я помогу с редактурой, со стилем. И с рецензиями. А?
- Не хочу.
- А чего ты хочешь?
- Входить в аудиторию и говорить «Good morning!».
- И вот так всю жизнь? Погоди. Ты, наверное, просто в себе не уверена. У тебя что-то с самооценкой. Мы вместе все это вместе отработаем и одолеем. Будешь у меня доцент как минимум. Лингвист и переводчик. Слово даю.
- Вот видишь, – она грустно покивала сама себе. – Ты меня будешь тянуть. Вперед и вверх. А этого не хочу. Прости. Я тебя люблю, конечно, но…
- Но что? – он был мало сказать удивлен.
Ошарашен, обескуражен, даже оскорблен как мужчина. Или она хочет, чтобы он ее подольше поуговаривал?

- Может быть, я тебе как-то не так сделал предложение? – спросил он, стараясь быть спокойным. – Но это еще не официально, так сказать… Мне просто хотелось узнать твое, так сказать, мнение. А потом будет букет, обед с гостями, помолвочное кольцо… Хочешь, вместе выберем, или я сам куплю, чтобы сюрпризом. Ты как хочешь? Не молчи!
- Я тебе уже сказала свое мнение.
- Мне уходить? – сказал он.
- Нет, что ты! – улыбнулась она и протянула к нему руки, и обняла его, и поцеловала. – Ложись. Давай спать. Уже половина двенадцатого, а у меня завтра первая пара.
Он поцеловал ее в ответ, но встал с постели.
- Прости меня. Я очень, – он подчеркнул и повторил это слово – я очень тебя люблю, но… Но после таких слов… После того, что ты мне сказала, люди расстаются.
- Зачем же? – она чуть руками не всплеснула. – Ты ведь сказал, что меня любишь, ты ведь не соврал? Ты приходи ко мне… Приходи, когда захочешь. Пока не разлюбишь. А сейчас спать пора, правда пора.
- Нет! – сказал он, быстро оделся и ушел.
Навсегда, разумеется.

***
Ах, как хочется закончить эту историю так, что он быстро спился с круга, а еще лучше – трагически погиб непризнанным гением. Ну или остался бы у себя в редакции самым мелким сотрудником. А она бы, наоборот, расцвела – то ли всё как он сказал, и теперь она профессор, завкафедрой, или уехала бы в Индию и вышла замуж за какого-то магараджу, или в Европу – замуж за банкира, или даже еще смешней – за лауреата Нобелевской премии по литературе. И стала бы переводить его романы.
Ах, если бы!

Но нет.
Она так и осталась просто преподавателем английского без степени. Так и не вышла замуж, так и жила в той однушке, от родительских щедрот.

А он стремился вперед и вверх, издал восемь поэтических сборников и два романа, ездил на фестивали и ярмарки, выступал в библиотеках и кафе, номинировался на премии, но его известность не вышла за пределы маленькой группы таких же шумных неудачников.
***
Так что сто раз подумаешь, чья жизнь была интереснее и полнее – в смысле смысла.
Драгунский

педагогика и логика

ПОЛОСКА СВЕТА ПОД ДВЕРЬЮ КАБИНЕТА ОТЦА

Есть замечательная педагогическая фраза. Некий человек, добившийся в своей жизни успеха и признания, рассказывает: «Меня никто специально не воспитывал. Но ребенком, идя спать, я всякий раз видел полоску света под дверью кабинета отца. Отец работал за своим письменным столом до поздней ночи. И вот эта полоска света меня воспитывала». То есть воспитала во мне упорство и трудолюбие, преданность своему делу и т.д., и т.п.
Эту фразу про «полоску света» приписывают физикам Нильсу Бору (сыну крупного ученого) и Эрнесту Резерфорду (хотя его отец был простым новозеландским фермером), и философу Вл. Соловьеву (якобы полоска света была под дверью его отца, знаменитого историка и ректора Сергея Соловьева – то есть это вроде бы достоверно, но такой цитаты нет). А также – почему-то Набокову, академикам Вавилову, Лихачеву и Сахарову, священнику-философу Павлу Флоренскому, режиссеру Крымову, учителю Сухомлинскому, психологу Выготскому (или его дочери, тоже психологу) – и даже Льву Толстому (хотя его папа отнюдь не был кабинетным ученым). И ещё «какой-то женщине-академику».
Хотя скорее всего это придумал великий советский педагог Симон Соловейчик. Он писал об этом, а я однажды даже слышал это от него лично. Вот так, в разговоре тет-а-тет. Со ссылкой на некоего «замечательного человека». То есть это явный педагогический прием.
Но фраза и на самом деле красивая, убедительная. Что может быть лучше вот такого воспитания, без красивых слов, без настырных понуканий – только лишь своим примером!
***
Но недавно я эту фразу услышал в ином контексте:
- Вот мой папа, царствие небесное, все время работал, работал, работал! Помню, ложусь спать, а у него из-под двери свет. Загляну тихонечко, а он читает, выписки делает. Бывало, чаю хорошенько напьюсь перед сном, и в час ночи проснусь, пойду пи-пи, мне лет двенадцать было, уже большой мальчик на горшок ходить… Вот я босичком по темному коридору в сортир, а из-под папиной двери – свет. Папа работает…
Мой сорокалетний собеседник вздохнул, налил себе вина, сделал глоток и продолжал:
- Сидит и работает, как привязанный… У меня уже в детстве вопрос появился: зачем? Чтобы что? А когда я подрос, ответ вышел обидный. Ну вот сидел мой бедный папа ночами. Размышлял, читал, конспектировал. Стал доктором наук, потом профессором… Один из тысяч – а может, десятков тысяч! – рядовых профессоров. Член Академии наук? Нет. Хоть какое-то ерундовое открытие сделал, чтоб в учебнике мелким шрифтом упомянули? Нет. Хоть какую-то премию получил, чтоб в визитке указать? Нет. Какой-то особенно любимый лектор, легенда факультета, кумир трех поколений студентов? Нет. Известный автор научно-популярных книг для детей и юношества? Нет. «Заслуженный деятель науки», говорят, это прибавка к пенсии? Нет. Тогда хоть влиятельный, то есть начальник? Хотя бы в своем тесном кругу? Ректор, проректор, декан или хотя бы зав кафедрой? Тоже нет. Ну и зачем так себя истязать? Скажу вам честно: вот эта полоска света под дверью кабинета отца – она меня воспитала. Я твердо понял, что жить надо не так.
- А как? – спросил я.
- Да так, как я живу! Папа умер, потом за ним ушла мама, я квартиру сдаю, и бабушкину тоже сдаю, а сам то в Гоа, то на Бали! Вы, конечно, скажете, что я великовозрастный бездельник, лоботряс, иждивенец и все такое прочее. Как мой папа говорил про плохих ленивых мальчиков. Очень может быть…
Он помолчал и завершил свою речь так:
- Может быть, во всем виновата эта проклятая полоска света под дверью его кабинета. Она мне глаза раскрыла на тщету стремлений и бессмысленность трудов. Ах, если бы не она!
Он несколько цинически засмеялся, поднял свой бокал, увидел, что он пуст, взял бутылку, она тоже была пуста – и позвал официанта.
Драгунский

пять остановок на автобусе

ОБЫЧНАЯ НОРМАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ

Чудесным летним днем 1960 года молодой человек в светлой рубашке с короткими рукавами, но все же с галстуком – стоял перед калиткой в невысоком каменном заборе. Это была недальняя окраина Москвы; дом из-за забора не был виден. Молодой человек посмотрел на часы и вспомнил наставление мамы: «прийти раньше не значит прийти вовремя». Ему было назначено на семнадцать тридцать.
Секундная стрелка обежала последний круг, и он нажал на кнопку звонка. Прислушался. Ничего не услышал, тем более что по улице как раз проезжала машина. Хотел нажать еще, но решил, что это будет невежливо. Лучше подождать минуту.
Скоро он услышал быстрые легкие шаги.

- Кто здесь? – спросил женский голос.
- К Дмитрию Леонидовичу, – сказал он. – Окунев Станислав, журнал «Наука и знание».
Калитка отворилась, и красивая почти молодая женщина сказала:
- Заходите! – протянула ему руку. – Калерия Павловна. А вас как по отчеству?
- Станислав Игоревич, а можно, а лучше просто…
- Просто Стасик? – подхватила она и неожиданно потрепала его по плечу. – Идемте, Стасик! За мной.
По дорожке, мощеной желтым камнем, он пошел за ней, продолжая чувствовать на своем плече тепло ее сильных пальцев.

Кругом был стриженый газон, тут и там украшенный маленькими клумбами и цветущими кустами. В отдалении, под навесом, стоял автомобиль, большой и черный, похожий на «ЗИС», но на радиаторе было что-то другое, какая-то фигурка… Дорожка обогнула небольшую рощицу – кажется, это были липы – и уже за деревьями был дом – квадратный, двухэтажный, с плоской крышей.
Калерия Павловна, стройная и узкобедрая, молча шагала в двух шагах впереди. На ней было красивое летнее платье и плоские туфли на босу ногу. Поверх платья была накинута тончайшая шерстяная кофточка; на воротничке выскочила и отогнулась наружу этикетка, и глазастый Стасик тут же увидел иностранные буквы. Импортная, значит. И вообще все вокруг – и газон, и кусты, и мощеная дорожка – было какое-то не наше. Странно было, что это маленькое поместье («не меньше, чем полгектара!» - прикинул он) расположилось, можно сказать, прямо в самой Москве, пять остановок на автобусе от конечной станции метро.
Он почувствовал непонятную настороженность, но потом подумал: «А ничего! Так даже интереснее!».
Это было очень лестное редакционное задание – взять интервью у академика Алданова, крупнейшего ученого, Героя Соцтруда, лауреата Ленинской и трех Сталинских премий, который внес важный вклад… ну, сами понимаете, во что!
Стасик вообще-то хотел написать о другом академике, но главный редактор поднес ему кулак к носу и сказал, чтоб он забыл ту фамилию. Но зато намекнул: если интервью с Алдановым получится, можно будет подумать над книгой о нем. Как бы ЖЗЛ. «Но он ведь живой!» - возразил Стасик. «Ну и хорошо. О живых тоже пишут, еще как! А умрет – тем более». «Вас понял!» «Алданов не сильно засекречен, – объяснил главный редактор, – и это большая удача. А так-то на самом деле великий ученый. Лучше иных засекреченных».
***
- Посидим здесь, – Калерия Павловна показала на диван в углу просторной гостиной. – Дмитрий Леонидович сейчас придет, он говорит по телефону с коллегой. – Наташа! – крикнула она куда-то в даль коридора. – К Дмитрию Леонидовичу пришел журналист! Я, кажется, предупреждала!
А сама села на тот же диван, по-молодому натянув платье на колени, и почему-то засмеялась:
- Вам сколько лет, Стасик? Где оканчивали?
- Двадцать шесть. Факультет журналистики.
- Ах, так вы гуманитарий? – засмеялась еще громче. – Как же вы собираетесь беседовать с Алдановым?
- Интервью будет не о предмете его исследований, разумеется, – вежливо, но уверенно объяснил Стасик. – О роли науки в строительстве социализма. Даже шире, о роли ученого в жизни общества. О науке и морали. А также какие-то личные черточки.
- Наука и мораль! – всплеснула руками Калерия Павловна. – С ума сойти!
Вошла девушка в белом фартуке, внесла большой поднос. Там стояла ваза с фруктами, фарфоровая корзиночка с конфетами, тарелки, салфетки, и ножички в специальной стойке.
Фрукты были невиданно прекрасные: апельсины, груши, персики, абрикосы и ананас, нарезанный кусочками, которые были выложены на длинный лоскут его колючей шкурки. От запаха ананаса защекотало под языком.
- Кофе или чай? – спросила горничная.
- Кофе, если можно.
- По-турецки или в кофейнике?
- Все равно.
- Наташе тоже все равно! – строго сказала Калерия Павловна.
- Тогда в кофейнике.
- Молоко, сливки?
- Нет, спасибо.
***
Академик Алданов пришел минут через десять. Он оказался мил, прост, дружелюбен и остроумен. Похож на свою фотографию из книги «Советская наука на службе мира и прогресса». Большие широко расставленные глаза. Пестро-седая шевелюра. Добрая улыбка. Мягкое теплое рукопожатие. Персик ел, как яблоко – кусая сбоку, обливаясь соком, вытирая подбородок льняной салфеткой и чуть-чуть любуясь собой.

Потом пошли к нему в кабинет, на второй этаж. Стасик осматривался, запоминал широкую лестницу, просторный коридор, филенчатые двери, тройное окно, огромный письменный стол, книжный шкаф размером в стену.
Сидели на креслах вокруг журнального столика. Алданов скупо и четко отвечал на вопросы. Говорил, что атомная бомба – это вынужденный ответ СССР на агрессивные планы империализма, и что будущее – за освоением космоса, за АЭС и ЭВМ. «Вот три кита прогресса!» Стасик не удержался и задал стандартный вопрос – а вдруг сверхмощные ЭВМ все пересчитают, и ученым будет нечего делать? Алданов ответил столь же стандартной притчей о том, что знание – это остров в океане неведомого, и чем больше этот остров, тем длиннее его береговая линия. «Вы меня поняли?» Стасик понял, но это было скучно.
Но зато как оживился Алданов, когда Стасик стал расспрашивать его просто о жизни, особенно о школе и студенчестве! Алданов вырос в Нахичевани, но не в Нахичеванской АССР, а в пригороде Ростова-на-Дону с таким названием. Двор, дети, друзья и враги, драки и влюбленности, мама и папа, дед и бабка, голуби и рыбная ловля, школа и гениальный учитель математики. У академика сияли глаза. Казалось, его впервые за много лет расспрашивают о простых вещах, о его детстве и юности, и он счастлив. Вот тут-то Стасик и заикнулся о большом биографическом очерке – и Алданов с радостью согласился.

Стасик понял, что судьба его решена.
***
Они спустились в столовую ужинать.

- Товарищ Окунев Станислав Игоревич, – сказал он Калерии Павловне, – теперь будет моим Эккерманом. – повернулся к Стасику: – Вы знаете, кто такой Эккерман?
- Знаю, – сказал Стасик, но постеснялся прямо сразу брякнуть «друг Гёте», и сказал аккуратнее: – Биограф великого поэта и ученого, Иоганна-Вольфганга…
- Правильно! – хлопнул Алданов ладонью по скатерти. – Рюмочку? Коньяк, водку, или бокал вина?

- Спасибо, нет.
- Тоже правильно! Я тоже не пью. Вообще!
Горничная Наташа подошла слева и положила Стасику большую котлету. Потом стала накладывать гарнир – мелко нарезанную обжаренную картошку, горошек и какие-то зеленые стебли, сваренные в масле.
Было как-то даже слишком вкусно и сытно.

Не дождавшись чая, Алданов вдруг встал и сказал Стасику:
- Начнем работать прямо завтра в девять ноль-ноль. У меня президиум в половине второго, так что успеем что-то набросать. Наташа, спасибо за ужин. Принесёте нам завтрак прямо ко мне в кабинет.
Встал, помахал рукой Калерии Павловне и вышел.
Стасик подумал, что это какое-то невероятное везение, что его журналистская карьера уже сделана – но была крошечная даже не обида, и изумление: как, однако, Дмитрий Леонидович им распорядился, быстро и беспрекословно. А он тут же согласился. Но как тут не согласишься? Идиотом надо быть, и невежей вдобавок. Тем более он ведь сам предложил, это академик согласился диктовать ему свою биографию! Так что нечего дурака валять.

Горничная принесла чай и тарелку пирожных.
Они остались с Калерией Павловной вдвоем.

Была уже половина десятого. Стасик встал и сказал, что ему пора бежать. Ведь завтра с утра надо будет опять приезжать, а это довольно далеко от дома. То есть от квартиры, где он живет у дяди.
- Господи! – всплеснула руками Калерия Павловна. – Ночуйте у нас! Дмитрий Леонидович именно это имел в виду. Ведь Эккерман жил в доме Гёте…
Стасик сказал, что родители в Ленинграде ждут его звонка. Он должен заехать на переговорный пункт на улице Огарева.
- Пойдемте, – она повела его наверх, в кабинет Алданова.
Сняла телефонную трубку, долго набирала какой-то длинный номер, дождалась гудка и сказала:
- Диктуйте ленинградский телефон.
Стасик продиктовал, она набрала и протянула ему трубку:
- Говорите. И не торопитесь. 
Потом объяснила, что Дмитрий Леонидович, как и некоторые его коллеги, может звонить в любую точку СССР бесплатно и без «заказа разговора».
***
Стасик лежал и думал, что ему невероятно повезло. Сам Алданов сделал его своим биографом. Он спит в чистейших простынках, только что вымывшись заграничным жидким мылом, вытершись огромным пушистым полотенцем, посидев в кресле в белом махровом халате. Сон! Мечта! Везение! Но – справедливо ли это? В редакции были ребята не глупее. Некоторые писали лучше него. Почему так бывает? В окно светила луна, мешала спать. Он подложил кулаки под затылок. Когда завтра вставать? Где здесь будильник? Или горничная его разбудит? Она симпатичная, кстати. Черт знает, что!

Он тихонько рассмеялся.
Дверь беззвучно открылась, и вошла Калерия Павловна в коротком халате. Ее гладкие ноги блестели в лунном свете.
- Не спится? – она присела к нему на кровать. – Ты мне нравишься, Эккерманчик. Я рада, что ты теперь будешь с нами.
- Вы…
- Не «вы», а «ты». Лера. Просто Лера.
Она нагнулась и поцеловала его.

- А… А как же Дмитрий Леонидович? – испугался Стасик.
- Никак!
- Вы вообще кто? – Стасик на миг понадеялся, что это секретарша или какая-то помощница, так что ничего страшного.
- Я? Жена. Законная супруга. А он сейчас у любовницы. Будет не раньше половины девятого. У нас полно времени. Он не обидится. У нас с ним свободный брак, понимаешь? – она сняла халат, у нее была очень спортивная фигура; и сдернула одеяло со Стасика.
***
- Мне было трудно, - объясняла она потом, лежа рядом и глядя в потолок. – Но я привыкла. Ему, наверное, тоже было нелегко, как ни смешно… Он меня заставлял изменять.
- Странно.
- Он гений. Не просто гений, а любимец родины, партии и правительства. Сначала товарища Сталина, теперь вот товарища Хрущева. Ему можно. Ни товарищеский суд, ни партком, – усмехнулась она, – ему не грозят.
- Странно, – повторил Стасик. – Ты такая красивая, и моложе него. Зачем он от тебя бегает?
- Ничего странного! – она приподнялась на локте. – Вообрази, что тебе всё можно! Всё на свете! Неужели ты не попользуешься? – помолчала и сказала, вставая с постели: – Я к тебе буду приходить сама. Когда и если захочу, понял?
***
Стасик лежал и думал, как он будет жить дальше. Он сдаст интервью. Напишет книгу. Перейдет из «Науки и знания» в «Известия» или даже в «Правду». Алданов его познакомит с другими крупными академиками. Он станет своим в этих кругах: известный научный обозреватель. Напишет еще две, три, пять таких книг: беседы с великими учеными, биографии. В газете станет завотделом. Или даже зам главного. Конечно, ему никогда не будет «всё можно», не тот факультет оканчивал… Но ничего. Посмотрим, как жизнь повернется. В конце концов, даже великому Алданову можно не всё. Выступить против линии партии – нельзя. Переехать в Америку – нельзя. Просто бросить работу – ни в коем случае нельзя. Можно удобно жить, вкусно есть и безнаказанно изменять жене, точка… Но тоже неплохо! – цинически подумал Стасик и заснул, наконец.
***
Наутро он сам удивился, как легко ему было говорить с Алдановым; он боялся, что покраснеет, смутится и во всем признается – но нет. Он пил кофе, ел волшебные бутерброды – нежную розовую ветчину на кусках белого чуть поджаренного хлеба, и внимательно косился на горничную Наташу: у нее, в отличие от спортивной Калерии Павловны, которую он в уме уже звал Лерой, – была очень женственная фигурка. Талия, бедра и все такое прочее. «Если тут всем всё можно, то что ж…», – ласково думал Стасик.

Алданов меж тем объяснял, как они будут работать. Вот магнитофон. Прекрасный «Грундиг». Они будут беседовать, потом секретари перепечатают, потом отдадут секретчикам. «А после их визы машинопись поступит товарищу Эккерману! – радовался Алданов. – Для окончательной обработки! Ну, нажимаю кнопку!».
У Алданова была отличная память на детали, на тонкие подробности предметов, событий и чувств. Полузакрыв глаза, он описывал дорогу в школу, узелок с сушеными абрикосами, щербатую парту, первый упоительный восторг перед доказательством теоремы, сравнимый лишь с тем восторгом, когда в восьмом классе впервые обнимаешь соседскую девочку, в которую влюблен уже полгода…
- Вы, я знаю, великий ученый, хотя я не могу это в полной мере оценить, – сказал Стасик, когда пленка кончилась, и Алданов жадно ставил следующую бобину. – Образование не позволяет! Но могу сказать точно, в вас погиб великий художник слова.
- Ну ладно вам, ладно! – отмахнулся Алданов и вдруг захохотал: – Почему же сразу «погиб»? Может быть, еще не родился? Рано хороните!
Видно было, что ему эти слова понравились.
***
Назавтра Лера – то есть Калерия Павловна – отвезла Стасика на дачу. Была пятница. Так распорядился Дмитрий Леонидович. Она, конечно, сказала «попросил», но таким тоном, что ясно было – это не просьба и даже не приказ. Как бы констатация факта. Мы едем на дачу, и всё.

Оказывается, в дополнение к этому особняку на зеленом участке прямо в Москве, у них была еще и дача. Большая, кирпичная, а кусок земли – совсем огромный. Полтора гектара, огороженные высоким дощатым забором.
Стасик с Алдановым проработали половину субботы и все воскресенье. Еще три-четыре таких больших диктовки – и каркас книги практически готов.
В понедельник Стасик – ну совсем как журналист из американского фильма – продиктовал интервью по телефону. Он сидел, положив ноги на низкий столик и любуясь импортными летними туфлями и легкими серыми брюками: подарки Калерии Павловны – от имени мужа, разумеется. Еще ему был подарен новый бритвенный прибор и французский одеколон.
Ночью опять пришла Лера, потому что Дмитрий Леонидович уехал в Москву.
***
Было очень хорошо, гладко, свежо и ловко.
Но потом, по древней поговорке, Стасик вдруг опечалился и стал вспоминать о той жизни, которая за забором.
Маму и папу вспомнил, их комнату в коммунальной квартире, утреннюю очередь жильцов в сортир и ванную; мамино единственное шерстяное синее платье, которое она обвешивала пакетиками с нафталином, чтоб не поела моль, а перед походом в гости проветривала у открытого окна, но все равно пахло. Вспомнил свое жилье, дядину комнату на Садово-Черногрязской, где каждый вечер надо расставлять раскладушку, и дядю, инвалида войны без ноги и руки. Вспомнил милых девушек в застиранных кофточках и штопаных нитяных чулочках, редакционных умников в потных ковбоечках и ботинках со сбитыми носами, вспомнил бедные окраинные продмаги и пирамиды банок с икрой и крабами в «Елисеевском» по немыслимым ценам.
Вспомнил все наше скудное, застиранное, линялое и голодноватое житье-бытье, и вздохнул:
- Какая у вас тут необыкновенная жизнь.
- Отчего же? – весело возразила Лера. – Объясняй!
- Ну сама гляди! – он повел рукой вокруг. – Какой дом. Какая еда. Какое кругом удобство. Какой простор. Какие у тебя платья, какие духи, – уткнулся носом в ее шею за ухом.
- Чего же тут необыкновенного? – спросила она даже с некоторым азартом.
- Ты что, – почти разозлился Стасик, – за забор не выходишь? Не знаешь, как люди живут? На самом деле? В Москве, и вообще в СССР?
- Что ты! – она улыбнулась, и в полутьме ее белозубая улыбка показалась Стасику даже опасной. – Я знаю, как живут люди. Не с луны свалилась. Но я знаю и другое. Это они, все остальные, живут ненормально. Необычно тяжело и плохо. Вот тебе маленький секрет. После войны товарищ Сталин сказал – уж не помню, кому, то ли Курчатову, то ли Берия: «Найдите хороших ученых, а мы обеспечим условия. Стране тяжело, но для пяти тысяч человек мы можем обеспечить нормальную жизнь. Не хуже, чем в Америке». Понял? У нас здесь нормальная обычная жизнь. Вот так и должны жить люди.
- А как же все остальные? – он ее обнял и прижался к ней от страха и удивления.
Калерия Павловна чуть отстранилась от него и сказала:
- Эккерманчик мой хороший. Лев Толстой однажды сказал, даже написал: «Я богат и знатен. Я понимаю, что это великое счастье. Но от того, что это счастье принадлежит не всем, я не вижу причин от него отказываться». Понял?
- Что? – не понял Стасик.
- Поцелуй меня. Ты ведь не откажешься от меня потому, что ни у кого нет такой женщины? Красивой, умной, гладкой, модно одетой, которая чудесно все умеет, да еще жена великого ученого? Иди ко мне, ну же…
***
На другой день после обеда Стасик гулял по дачному участку – на задах, там, где кусты старой смородины, где сыро и забор уже начал подгнивать, и зеленая краска слезала с него влажной чешуей.

Услышал, что с той стороны забора кто-то копошится и тихонько ругается.
Стал вышатывать самую хлипкую доску. Гвозди были совсем гнилые. Сделалась широкая щель. Он высунул голову, огляделся. Там мальчик лет восьми пас козу. Тащил ее за веревку, чтобы привязать к колышку.
- Эй! – позвал Стасик.
- Чего? – шарахнулся мальчик.
- Не бойся, – Стасик вытащил из нагрудного кармана конфету «Мишка». – Держи.
Мальчик развернул конфету, понюхал ее, откусил уголок и завернул снова.
- Ты что? Ешь, не стесняйся!
- Мамке снесу, – сказал мальчик.
- Ты вот что, – сказал Стасик. – Ты меня здесь обожди.
Сбегал в дом, схватил жменю конфет из вазочки, хотел было подняться на второй этаж за блокнотом, но вспомнил, что интервью он уже продиктовал, а книжка – да черт с ней, с книжкой.
Прибежал к забору. Вылез наружу. Мальчик показал ему, как выйти на дорогу. Там он дошел до станции и зайцем доехал на электричке до Ленинградского вокзала. А тут уже пешком недалеко.
***
Калерию Павловну он иногда вспоминал по ночам. Иногда думал, что она или сам академик будут его искать. Но нет. Не искали.
А Дмитрий Леонидович Алданов в конце февраля 1961 года выходил из машины с левой стороны, и его сбил грузовик. Он больше месяца пробыл без сознания, кремлевские врачи боролись за его жизнь, но увы – он скончался 11 апреля 1961 года, не дожив до полета Гагарина буквально одного дня. Некрологов в центральных газетах не было, и похороны были скромные – чтобы не портить народу праздник.
Драгунский

как хорошо в уютненьком жж!

О МЕРЗОСТИ

Сегодня чуть было не пожалел, что снова стал вывешивать рассказы в милом добром уютном ЖЖ (который, конечно, не сравнишь с ФБ).
Получил порцию мерзости.
Рассказываю. Днем опубликовал юмористический диалог про ученицу и учительницу.
В ответ - замечательный комментарий от некоей https://teffita.livejournal.com/
Сначала она мне рассказала, что эту якобы "блоху" у Пушкина нашел не я, а Барабтарло, а я на него даже не сослался; а главное, что никакой "блохи" нет, ибо слово "запер дверь" значило совсем не то, что сейчас, а просто "закрыл, затворил".
Да, разумеется.
Но не было замечено одно: это не я нашел "нестыковку у Пушкина" - а моя героиня, школьница, и радостно притащила свою находку в школу, а учительница ее высмеяла.
Еще раз: это не Д.Драгунский утверждает, а его персонажи спорят!
Но читательница не поняла этой простой вещи и начала уличать автора в ошибках его героев.
Ну ладно. Не впервой автору отвечать за своих персонажей - это, увы, повсеместное явление.
Но вот нечто интереснее. Г-жа teffita пишет:
"Понимаете, ваш отец был изумительным писателем. Замечательным, настоящим, и он будет всегда любезен народу, и чувства добрые будет пробуждать, и назовет его всяк сущий в этой стране язык. Но вторично заваренный генетический чай - это уже, извините, не то, это уже спитой чай".
На мой взгляд, такие слова про "вторично заваренный генетический чай" - мерзость.
Если читателю не нравятся мои сочинения - он вправе писать об этом со всей резкостью. Но упоминать "генетический чай" - гадко.

Гадко еще и потому, что правила "уютного ЖЖ" подразумевают анонимность. Я ничего не знаю про г-жу teffita. Но она знает про меня всё. Потому что у меня написано в профиле, как меня зовут. Она знает про моего отца, а если захочет, может узнать и про маму, брата и сестру, дочь, жену и друзей. Потому что я человек не секретный. Дело даже не в том, что я публичный человек - а в том, что никогда, даже будучи школьником, не секретничал, не прятался, не скрывал свое имя...
Я думал, что "уютность жежешечки", дающей возможность анонимности, подразумевает некие правила приличия. То есть если твое имя скрыто, но ты знаешь имя, биографию, родственников своего корреспондента или оппонента - не злоупотребляй этим!
Я ответил этой даме и ждал извинений более часа. Дождался издевательского: "по-христиански прошу прощения, поскольку вам это неприятно". То есть эта дама считает себя правой по существу, но просто досадует на причиненные неудобства.
Поэтому ее приходится забанить и опубликовать это письмо.

Драгунский

направо пойдешь, налево пойдешь

ДОРОГИЕ ЖЕНЩИНЫ И МУЖЧИНЫ
Всех ориентаций и гендерных вариаций!


К вам обращаюсь я, друзья мои, вот с каким вопросом. Представьте себе, что вам встретился человек огромной, просто поразительной сексуальной привлекательности. Красота, стройность и статность, глаза и руки, кожа и волосы – но мало того! Манеры, обращение, вкус в одежде, обаяние улыбки и взгляда, красивый звук голоса, умение общаться, вежливость, воспитанность. Эрудиция и ум, кругозор и интересы. В общем, чудо что такое. Можно сразу влюбляться!
Но при этом – это по-человечески отвратительная личность. Предатель, лжец, приспособленец, доносчик, жополиз при сильных мира сего, циник, клеветник, сплетник и вдобавок вороват.
Ваше решение?
Наверное, почти все напишут, что ни за что не смогут полюбить вот такого человека.
Но это же не мелодраматический злодей!
Все эти ужасы можно описать по-другому. Вот так:
В городском законодательном собрании, куда его избрали от СПС, перешел в «Справедливую Россию» (предатель). Работал в УИК и подкладывал бюллетени (лжец). Поменял непроходную тему диссертации на более проходную (приспособленец). Сообщил в полицию, что в квартире ниже этажом собираются наркоманы (доносчик). На ученом совете проголосовал, как надо ректору, и со смехом об этом рассказывал (жополиз и циник). Частенько перепощивает в ФБ или в ЖЖ сообщения с непроверенной и обидной информацией (сплетник и клеветник). Когда писал диплом, был пойман на плагиате (вороват).
Итак?
От ворот поворот немедленно, да?
Драгунский

рыцарский роман

ТЕПЕРЬ УЖЕ НЕВАЖНО

Евгений Сергеевич вдруг узнал, что о нем прошел слух как о порядочном человеке. Хотя на самом деле он был, конечно, сволочью. Но не каким-то особым подлецом и гадом, чтоб людей жрал заживо и без соли. Нет, конечно. Он был обыкновенной руководящей сволочью среднего звена, которые встречаются и в администрациях разного рода, и в бизнесе, и в искусстве, и, конечно, в науке – где он и подвизался. Несколько сломанных научных судеб, десятки зарубленных проектов, сотни шлагбаумов на пути молодых карьер, а уж срезанных зарплат и заваленных диссертаций – вообще без счету. Евгений Сергеевич всё это о себе прекрасно знал, и тем забавнее было ему услышать от своей секретарши Марго Степановны, что вот, дескать, какая-то полуиностранная дама – русская, но живет на Западе – в каком-то бурном споре назвала его не только блестящим специалистом, но и глубоко порядочным, благородным человеком. Настоящим рыцарем.
- Кто это, Маргоша? – спросил он, поморщившись.
- Смешная фамилия, - ответила та. – Что-то про уши. Забыла.
Марго Степановне было уже шестьдесят два года, но Евгений Сергеевич не гнал ее на пенсию, потому что она знала всё-всё-всё. И всех-всех-всех.
- Алоиз подкрался незаметно… – хмыкнул он. – Ничего! У меня та же петрушка. Полминуты не мог вспомнить, как отчество у Павлодарского.
- Перестань! – она взмахнула рукой. – Сейчас. Что-то такое… То ли Лопоухова, то ли Вислоухина.
- Хе! И на лице вселенская скорбь, как у бассета, который конфету клянчит? И ноги такие же?
- Какие? – рассеянно спросила Марго Степановна, не отрывая глаз от компьютера и продолжая щелкать мышью.
- Как у бассета, - объяснил он.
- Нет! – сказала она, подняв на него глаза в тонких очках на толстом носу. – Совсем нет. Очень даже из себя ой.
- Угу, - кивнул Евгений Сергеевич, прошел в свой кабинет, сел за стол, открыл почту, и вдруг вспомнил.
***
Он вспомнил, как лет десять или чуть больше назад он, недавно назначенный главным редактором главного профильного журнала, выходил после конференции на теплую и нарядную июньскую улицу. Выходил из гостиницы – организаторы сняли конференц-зал аж в «Мариотте» на Тверской.
Уже на крыльце, в маленьком портике, мощеном рубленой гранитной плиткой, к нему вдруг подошла незнакомая молодая женщина. Не просто подошла, а заступила ему дорогу.
- Здравствуйте, Евгений Сергеевич! – то ли очень вежливо, то ли наоборот, слишком просто сказала она.
Он не смог сразу понять, что это – робость или напор. Поэтому буркнул:
- Добрый день. Чем могу?
- Я вас поздравляю, вы ведь теперь наш главный редактор! – сказала она, улыбаясь крупным чуть подкрашенным ртом, полным белых матово блестящих зубов. – А я когда-то ходила к вам на лекции. И на семинаре вы мне пятерку поставили.
- Очень приятно. Простите, позабыл. С кем имею честь?
- Лена Востроухова. Я теперь соискательница у Анциферова.
- Остроухова? – переспросил Евгений Сергеевич.
- Во! – сказала она. – Во!строухова. «Держи ухо востро!».
- Серьезное начало! – совершенно серьезно сказал он, внутренне усмехнулся и быстро оглядел ее с головы до ног.
Она была очень хороша. Большеглазая, с красивым носом, высокими бровями. Крупная, коротко стриженая. Волосы черные-черные – наверное, крашеная. Потому что совсем белотелая – был теплый июнь, и она была в недлинном темно-фиолетовом платье без рукавов, но в непременных колготках и лаковых туфлях. Размер, наверное, тридцать девятый, но ведь и рост метр семьдесят пять, самое маленькое. Ноги были сильные, стройные, круглые и тоже матово блестящие, прямо как зубы. Евгений Сергеевич внутренне поежился: какая ловкая. Одета безупречно формально, но выглядит до неприличия соблазнительно.
- Я хотела с вами поговорить, - сказала она.
- Я вас слушаю, - вздохнул он.
- Вы к метро?
- Я к метро.
Она рассказала, что занимается Швецией. Конкретно – политическими партиями. Пересказала свою диссертацию. Видно было, что интересуется, и вообще неглупая и, наверное, прилежная. Говорит складно. Наверное, и пишет неплохо. Тем временем дошли до Пушкинской.
- Ну, успехов, - сказал он.
Они остановились у самой лестницы, которая вела вниз.
- Евгений Сергеевич, - сказала она, глядя ему прямо в глаза. – Возьмите меня в соавторы. Пожалуйста! Я хорошо работаю. Правда. Вы не пожалеете!
И она чуть шевельнула пальцем, как будто желая прикоснуться к пуговице его пиджака, но тут же отдернула руку, сжала кулак и опустила взгляд.
***
Вот тут он все понял.
Он понял, что это Анциферов копает.
В прошлом году Евгений Сергеевич зарубил членкорство Грибоварову, над которым Анциферов уже пять лет держит руки домиком. И вот теперь такая изощренная месть. Вернее, месть простая и эффективная. «Мы не будем интриговать, чтоб тебя уволили, не будем рубить твоих аспирантов-докторантов, это мелко и глупо! – Евгений Сергеевич словно бы залез в голову Анциферова и слышал его мысли. – Ты трахнешь мою соискательницу за публикацию статьи в своем журнале. Даже не трахнешь, а просто полезешь обнимать-целовать. Этого хватит. А мы тебя выполощем в дерьме на всю страну, и на зарубеж тоже. Смотри, какая девочка! Ну, вперед! Пиль!»
- Хорошо, - сказал Евгений Сергеевич. – Давайте отбросим всю странность ситуации и рассмотрим дело по существу. Вы специалист по шведской политике, а я – по итальянской, испанской и отчасти греческой. По средиземноморской. Так? Так. Вы по своим интересам, можно сказать, северянка, а я – южанин. «О, Север есть Север, а Юг есть Юг, и вместе им не сойтись». Вот такой, извините, Киплинг.
- Но вы же вели семинары по общим проблемам политологии! – она не отставала.
- Нет, нет, нет, – он оперся рукой о парапет подземного перехода. – Что я могу об этом написать?
- Я уже всё написала, - сказала она.
- Господи! – он отнял руку от полированного гранита, отряхнул ладонь. Получилось демонстративно брезгливо. – Вы что? Чтоб я подписал чужую работу? И напечатал ее в своем журнале? Вам что, к защите срочно нужна публикация?
Она молча кивнула.
- Хорошо, – сказал он. – Покажите мне вашу статью. Я подумаю. Пришлите на мой мейл, - и протянул ей визитку.
- Я лучше ее привезу в бумаге, - сказала она, глядя ему в глаза. – Домой. Можно?
- Отчего ж нельзя? – сказал он.
***
Ему было даже весело.
За минуту до ее прихода он приспособил свой айфон на книжной полке и включил видеозапись.
Она была одета все в том же убийственном стиле: так строго, что ни к чему не придерешься, но любой мужик с ума бы сошел.
Евгений Сергеевич поставил на журнальный столик кофе и конфеты.
Она протянула ему распечатанную статью.
- Я прямо сразу прочитаю, - сказал он.
Она сидела на стуле и чинно пила кофе маленькими глоточками. От конфет отказалась. У нее был потрясающе красивый рот. Шея, впрочем, тоже. Руки вообще обалдеть; ах эти бы руки да сплелись у меня за спиною…
- Ну, что ж! – сказал Евгений Сергеевич, переворачивая последнюю, двенадцатую страницу. – Что тут скажешь… Если не трудно, подайте мне ручку, вон, видите, на столе.
Она встала, прошла к столу. Он полюбовался ее фигурой сзади. Взял у нее авторучку, написал на первой странице: «Алла Николаевна! В ред.подг.! Для № 4». Поставил дату и расписался.
- Держите, - сказал он. – Берем. Но выйдет не раньше октября. Отвезите в редакцию, отдайте Артемьевой Алле. Кофе допили? Нет? Давайте, доглатывайте. Конфетку на дорожку, а? У меня еще масса дел, простите, я бы с удовольствием с вами побеседовал, но увы.
Он встал со стула.
- Спасибо, – она протянула ему руку.
- «Ковид, ковид, всё пред тобой трепещет!» - продекламировал он. – Мы еще долго все будем жутко нерукопожатные. Спасибо, говорите? Да не за что. Вам спасибо! Нам нужны хорошие статьи.  Мы рады новому автору. Успехов!
Он покосился в айфон, который стоял ну прямо напоказ на полке.
Кажется, она ничего не заметила.

Он сохранил видео на Яндекс-диске и представил себе рожу Анциферова. Хотел ему послать ссылочку, но решил погодить.
В октябре, когда вышел журнал, Лена Востроухова позвонила и сказала, что хочет прийти и поблагодарить его.
-  Букет принесете? – фыркнул он. – Или коньяк? Не валяйте дурака.
Потом она пригласила его на защиту.
Он, разумеется, не пришел.
***
- Вот ведь дура! – засмеялся Евгений Сергеевич, сидя за столом в своем кабинете.
Захотел позвонить Анциферову, сказать: «Давай вместе посмеемся!» но вспомнил, что тот умер два года назад. Да если был бы жив, то не вспомнил бы, наверное. А Грибоваров так и не прошел в членкоры, и это, по большому счету, правильно.
***
Еще через год он встретил ее в Швеции, в Упсале. Опять на конференции.

- О! – сказал он. – «Ухо востро!» Госпожа Востроухова, если я не ошибаюсь?
- Востроухова-Линдеман, - сказала она.
- Вышли замуж в Швецию?
- Как видите, Евгений Сергеевич.
- Ну и как жизнь? – они присели за столик; разговор шел на кофе-брейке.
- Нормально, - сказала она. – Муж программист. Двое детей. Я доцент на кафедре политической теории.
- Прекрасно, - Евгений Сергеевич прижал руку к сердцу. – Как я за вас рад! Мне тогда так понравилась ваша статья!
- Правда? – обрадовалась она.
- Не совсем, – вдруг усмехнулся он. – Находясь за границей, позволю себе быть честным. Статья неплохая, публикабельная, но я взял ее не поэтому. Вы же знаете, почему.
- Почему? – спросила она.
- Потому что эта вражина Анциферов решил через вас меня спровоцировать. На харассмент, или как это. Чтоб потом меня вывалять в дерьме перед всем миром. Впрочем, Анциферов, царствие небесное, имел право мне мстить. Я ему в свое время сильно жизнь попортил. Но вы, такая умная и красивая… Зачем вы на это согласились?
- Я думала, что вы благородный рыцарь, – сказала она после некоторой паузы. – А вы оказались какой-то странный параноик. Господи, как печально. Но теперь уже неважно. Я все равно вас не разлюблю, вы не думайте.
- Что? – воскликнул Евгений Сергеевич и вскочил со стула, опрокинув картонный стаканчик кофе со сливками; все полилось по столу прямо на нее; она отодвинула свои прекрасные ноги, и бежевая струйка потекла на пол.
- Да так, ничего, – сказала Лена Востроухова-Линдеман, подняв на него свои черные глаза и показывая матово-белые зубы. – Знайте же, мой дорогой, что я полюбила вас еще на третьем курсе, и люблю до сих пор.
- Какая же ты дура! – закричал он.
Закричал так громко, что проходивший мимо уборщик-пакистанец вздрогнул и обернулся, увидел пролитый кофе, подбежал к ним и стал вытирать лужу экологической веревочной шваброй.
Драгунский

этнография и антропология

СПИЧКИ ЕСТЬ, МАХОРКУ КУПИМ!

И вот он стоит, запыхавшийся и не очень смелый, с только что зажженной папиросой в зубах, перед знакомой дверью. Он был у Лены однажды по делам стенгазеты.

(Юрий Трифонов, «Студенты», 1950)

Итак.

Молодой человек, еще недавно – демобилизованный солдат, вернувшийся с войны, а ныне студент-филолог Вадим Белов, пришел в гости к своей однокурснице, Леночке Медовской. Она красавица. Кроме того, она дочка какого-то ответственного товарища.

Леночка ему нравится.

Вадим слегка робеет.

Поэтому, перед тем, как позвонить в дверь, он закуривает.

И входит в квартиру, и разговаривает с миловидной и еще не старой Леночкиной мамой – держа папиросу в зубах. Ну, или в пальцах левой руки.

Очевидно, в 1947 году это было в порядке вещей.

Папироса (сигара, трубка) была, помимо прочего, атрибутом элегантности.

Это нашло отражение в массе фильмов, песен, в прозе и стихах, в живописи и фотографии: курящий человек изображается сочувственно. Курение – это отдых, размышление, дружеская беседа.


Да и вообще!

Советский народ построил Днепрогэс, победил фашистов, восстановил разрушенную экономику, создал ядерное оружие и запустил Гагарина в космос – держа в зубах папиросу, свертывая самокрутку, раскуривая трубку, попыхивая импортной сигареткой.

Русский народ, начиная с Петра Великого, тоже курил в свое удовольствие. И ничего, создал великую державу и великую культуру.

Частью этой культуры, несомненно, является курение.
Что мы вспомним о поколении некурящих (кроме угрожающих табличек и штрафов) - еще вопрос.


Я сам не курю. Теперь не курю. Курил с 12-ти до 52-х лет. Мне очень нравилось курить. Бросил, потому что почувствовал – больше не услаждает. Очевидно, я искурил свой воз табака.

Но это было мое собственное решение.

А вселенская борьба с курением кажется мне бессмысленной.

Это мода, поветрие.
И не надо про науку. Наука точно такое же дитя времени и места, как и все остальное.

В XIX веке считалось научно доказанным, что курение полезно. В конце XX века вдруг решили, что оно вредно. В середине XXI века придумают что-нибудь еще. Ученые неопровержимо, на основе точнейших измерений, докажут, что сигарный дым или беспримесный табак из экологически чистых глиняных трубок на что-то там благотворно влияет. Стимулирует и активизирует. А вся беда была от бумаги и ароматизаторов.

Вот увидите!

Liberte

красота - это страшная сила

ЖЕНА, ПРОФЕССОР И ЕГО ЖЕНА

- Ну и чем вы там занимались до поздней ночи? – небрежно спросил Миша, выйдя в коридор.

- Второй главой, - так же небрежно ответила Соня, пожав плечами, усевшись на табурет и расшнуровывая ботиночки.

Миша заметил, как она пожимает плечами, и понял, что она поняла, что он недоволен. Он правда был недоволен. Без четверти двенадцать!

Вдобавок ему вдруг показалось, что в семь вечера, когда она уходила из дому, ботинки были зашнурованы не так. Шнурки шли другим крестиком, и бантики были длиннее.

- Ты переобувалась? Там? – спросил он.

- Где? – спросила она.

- А где ты была?

- А где я была? – она подняла брови еще выше и засмеялась. Потом нахмурилась. Хмыкнула. Но решила не ссориться, снова улыбнулась и сказала: – Конечно, переобувалась. Он мне дает тапочки. У меня там даже свои тапочки появились. Аспирантские тапки!

- Кто – он?

- Ты что? Алексей Сергеевич, проф Никифоров, мой научник!

Соня дописывала диссертацию, вносила в нее последние поправки под присмотром своего научного руководителя, и уже четвертый вечер подряд проводила у него. Миша это прекрасно знал. Но сказал:

- Дай мне его адрес.

- С ума сошел? – сказала Соня. – Да пожалуйста! – Раскрыла портфель, выдрала листок, написала, протянула ему. – А зачем? Будешь меня на машине встречать?

- А хотя бы. Почему нет? Ты же моя любимая жена, и едешь на метро, а ленивый и тупой муж сидит на диване перед телеком, а машина стоит у подъезда, неправильно ведь? А теперь будет правильно, - и он обнял ее и поцеловал.

Они долго так целовались и обнимались, стоя у вешалки. Наконец Соня застонала:

- Ну, сейчас… Дай хоть пальто снять…

- Извини, - вдруг сказал Миша и разжал объятия; ему вдруг показалось, что она целует и тащит его в постель, чтоб что-то скрыть. Он даже вздрогнул. К желанию и злости примешалась брезгливость. – Извини, мне тут надо на пару писем ответить.

Повернулся и пошел в комнату, сел к раскрытому ноутбуку.

- Это ты извини, - громко и холодно сказала Соня.

- Алексей Сергеевич? – Миша вышел из машины.

- Да, я, - мужчина лет пятидесяти остановился, улыбнулся. – С кем имею честь?

- Михаил Михайлович. Муж Софии Георгиевны, вашей аспирантки.

- Чем могу служить?

- Мужской разговор. Что вам надо от моей жены?!

- Хорошую диссертацию, - сказал тот. – Я не выпускаю недоделок. Ваша жена – человек вообще-то талантливый и усидчивый…

- А еще она красивая и молодая, - перебил Миша.

- А? – сказал профессор и вдруг засмеялся. – Господи! Ваши подозрения бессмысленны и беспочвенны.

- Врете!

- Доказать? Отлично. Пойдемте со мной.

- Куда? – встревожился Миша.

- Ко мне. Познакомлю со своей женой.

Таких красивых Миша никогда не видел. То есть видел, но только в глянцевых журналах. Он был уверен, что это фотошоп, что таких ножек и вообще фигур, таких глаз и такой кожи на самом деле не бывает, потому что не может быть никогда…

Профессор сказал жене, что Миша – его сотрудник. Дал ему какую-то книгу и проводил до машины.

- Ну? – сказал он в лифте. – Видите? Ей двадцать два года, к тому же.

- Ну и что! – возмутился Миша. – А вдруг вы ей изменяете!

- Изменяю, - шепотом признался профессор. – С двумя женщинами. Михаил, послезавтра у нас пятница. Мне нужно, чтоб вы мне поверили. Иначе я больше не смогу работать с вашей женой. Не смогу жить под гнетом подозрений. Что может быть гаже, чем профессор, который соблазняет аспирантку, да еще перед защитой? Я вам докажу, что чист перед вами. Вы должны мне поверить. Иначе мы провалим диссертацию. А вы за это меня отвезете за город, это недалеко. Подъезжайте к пяти часам.

Миша приехал в пятницу к пяти. Они поехали на дачу. Там были две женщины – еще красивее, стройнее, глаже и моднее, чем жена профессора. Они накрыли стол, с Мишей были приветливы, но соблюдали дистанцию. Очевидно, не понимали, зачем он сюда приехал. Ели фрукты. Пили вино – все, кроме Миши, потому что он был за рулем. Миша улучил момент и спросил профессора:

- Вы вот прямо с ними и изменяете своей жене? Прямо с двумя сразу?

- Ну да.

- В смысле – одновременно? – не поверил Миша.

- Именно в этом смысле, - печально вздохнул тот. – Послушайте… Мне не совсем ловко это вам предлагать… - и прошептал: - Хотите к нам присоединиться?

- Ну и чем вы там занимались до поздней ночи? – небрежно спросила Соня, выйдя в коридор.

- Помогал Лёшке разобраться с одним вопросом, - так же небрежно сказал Миша, пожав плечами.

- Какому Лёшке?

- Ты не знаешь. Друг еще по Калининграду. Приехал, позвонил, попросил срочно…

- Какой вопрос?

- Долго объяснять.

- Что ты на меня злишься? – закричала Соня. – Всё к научнику ревнуешь? Это же полный бред!

- Полнейший, - кивнул Миша, расшнуровывая кроссовки. – Па-алнейший бы-бы-ред-т!

Кроссовки были на босу ногу, хотя он уходил в носках. И еще сбоку прилипла зеленая травинка. Но Соня не заметила.

- Я тебе не изменяла! – заплакала она.

- Знаю, - сказал он и пристально на нее посмотрел, снизу вверх, он ведь сидел на табурете в прихожей.

Он оглядел ее с ног до головы. Потом обратно, с три дня не мытой встрепанной головы до ног, до ее миленьких коротеньких чуть толстеньких ножек, с которых сползали домашние теплые носки, поглядел ей в глаза, заметив прыщик над левой бровью и еще один, у ноздри, покрасневшей от насморка… За что? Почему? Как? Бред, правда. А ведь он ее любит. Все равно любит, хотя это полнейшая несправедливость. Судьба, ребята. Кому щи мелки, кому жемчуг жидок. Страшное дело.

- Знаю, что не изменяла, - повторил он.

Хотел добавить «а жаль», но сдержался.