Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

Драгунский

Денис Драгунский. Как они нас любят!

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

Драгунский

школа молодого литератора

УПРАЖНЕНИЕ

Он снова вошел в эту комнату. Первый раз за полгода. Она стояла у окна, спиной к двери.
Боже, даже не верится, они не виделись целых полгода, шесть месяцев, двадцать шесть недель, сто восемьдесят дней, какое-то несчетное количество часов, и ему казалось, что он вспоминал ее каждый час.
- А вот и я! – сказал он, стараясь говорить весело и просто.
Как будто не полгода прошло, а полчаса. Как будто он куда-то вышел ненадолго и тут же вернулся.
Она обернулась, улыбнулась, вспыхнула и бросилась к нему.
- Здравствуй!
Они обнялись. Он почувствовал, как сильно она стиснула ему плечи; ее пальцы гладили, нет – жадно ощупывали его спину, шею, затылок
- Здравствуй, моя хорошая, – говорил он, поглаживая ее в ответ, проводя пальцем по ложбинке между ее лопаток, вниз, до самой талии.
- Господи, – шептала она. – Господи, наконец-то. Я так тебя ждала…
- И я, и я, и я… бормотал он.
Он был счастлив. Он очень скучал по ней все эти полгода. Он истосковался по ее поцелуям, по ее объятиям, по всей ее сладости и радости. Он знал, что прямо сейчас они поедут к нему, и им будет хорошо.
- Господи, – говорила она. – Я только сейчас я поняла, как я на самом деле тебя люблю. Как ты мне бесконечно дорог. Как я к тебе привязана, всей собою. Всей душой, всей своей жизнью. Вот теперь, я как будто вдруг узнала самую важную правду про себя…
- Какую? – тихо спросил он, чуточку отстранившись и вглядываясь в нее.
- У меня ничего нет, кроме тебя, вот моя правда… Нет, нет, что ты, конечно, конечно, – шептала она, поднимая к нему лицо, покрасневшее, будто бы смятое счастьем, – у меня много всего, работа, друзья, но ты главнее всего. Главнее тебя нет.
- Ну ладно, ладно, – вдруг сказал он.
Еще минуту назад он жил предвкушением того, как они войдут в его пустую квартиру, обнимутся и повалятся на кровать, которую он утром застелил свежим бельем. Но сейчас все стало по-другому. Его тело еще желало объятий и ласк, тем более что она так жарко к нему прижималась. Смешно и странно. Он продолжал ее обнимать, он все еще продолжал хотеть ее как мужчина, но желание уходило из его сердца – не быстро, но неуклонно, как вода из ванны, когда выдернешь пробку.
- Ладно, не надо так уж прямо вот… - повторил он.
- Что не надо? – изумилась она.
- Не надо говорить глупости! – поморщился он. – Не морочь голову.
- Я не морочу тебе голову, – она резко побледнела. – Я говорю правду.
- Не морочь голову себе! – раздраженно сказал он. – Сама себе не морочь голову, понимаешь?
- Я говорю правду, – повторила она, продолжая его обнимать. – Что случилось? Ты меня разлюбил?
- О, боже правый! – он помотал головой. – Что за словеса! Нет, ничего не случилось. Я очень хорошо к тебе отношусь. Я тоже к тебе привязан. Я дорожу нашими отношениями. И я от души надеюсь и верю, что в наших отношениях ничего не изменится.
- Понятно, – сказала она, разжала объятия и отошла на два шага.
- Вот и прекрасно, – он подошел к ней, поцеловал ей руку.
- Ты зачем пришел? – спросила она.
- Здрасьте! – засмеялся он. – Как я мог не прийти первым делом к тебе? А к кому еще мне приходить? Не чужие, слава богу! Пришел сказать, что вот он я. В твоем полном распоряжении.
- Хорошо, – она пыталась улыбнуться. – Я тебе позвоню.
- Вечером?
- Постараюсь. Как получится.
***
Почему этот текст называется «упражнение»?
А потому что это не просто рассказ, но и – если захотеть – своего рода упражнение для начинающих писателей.
Надо придумать, кто эти люди. В каких отношениях они были. Почему они разлучились на полгода. Отчего «она» только сейчас решилась сказать ему, как он ей дорог, и почему «он» на это так странно среагировал. Ну и конечно, сочинить, чем дело кончится.
Но это еще и упражнение для читателей.
В этом тексте есть две подробности, которые важны для развития сюжета и для понимания характеров.

Вот такие:
1. «Он вошел в эту комнату. Она стояла у окна…» и потом: «Он жил предвкушением того, как они войдут в его пустую квартиру, обнимутся…».
То есть это не ее квартира. Потому что после полугодового отсутствия внезапно войти в чью-то комнату, без того, чтоб сначала не войти в квартиру – невозможно. И потом, если это её квартира, зачем же ее вести к себе, зачем с утра специально готовить свое жилье к любовному свиданию («повалятся на кровать, которую он утром застелил свежим бельем»)?
Это явно что-то офисное. Но что именно? Куда можно вот так запросто войти и где героиня легко может оказаться одна?
Ординаторская или сестринская в больнице?
Комната сотрудников в библиотеке?
Косметический кабинет в парикмахерской?
Корректорская в редакции?
Ну или что-то в этом роде.
2. Почему «он» говорит с «ней» как-то грубовато, даже просто грубо, хамски, пренебрежительно. Героиня признается ему в любви, счастливо шепчет, что он – самый главный человек в ее жизни, а герой отвечает: «Не говори глупости! Не морочь голову сама себе!».
Что это значит? Наверное, это значит, что между ними – некая социальная пропасть (не «на самом деле», а с точки зрения героя, разумеется). Герой считает ее ниже себя, причем настолько ниже– что даже ее попытка сказать «я тебя люблю» вызывает его протест. «А кто ты такая, меня любить?» Что-то глубоко феодальное. Крестьянка не имеет права любить барина. Она может ему отдаваться вполне искренне, может млеть от наслаждения, может принимать от него подарочки и даже этак трогательно принести ему букетик полевых цветов или вышитый рушник – но любить?!?! О. нет! Любить его – то есть претендовать на диалог сердец, на место в его сердце – может только дворянка. Ну в крайнем случае, купеческая дочь.
Или у него просто вот такой ужасный характер? Но – какой именно? Сноб, садист, нарцисс? Неприятный герой, безысходная любовь у героини. Или что-то можно поправить?

Драгунский

очень нормальное распределение

НЕУМОЛИМАЯ И БЕСПОЩАДНАЯ

Тридцать пять примерно лет тому назад, а именно в конце 1980-х, когда перестройка уже вовсю бушевала, но Советский Союз еще стоял как колосс на хорошо покрашенных ногах, так что не было видно, из чего эти ноги сделаны… - но не бойтесь, дорогие читатели и читательницы, это не о политике!
Итак.

Тридцать пять примерно лет тому назад в аудиторию одного весьма престижного вуза вошел преподаватель, высокий, смуглый и без портфеля. Аудитория была большая, примерно на полтораста человек. «Поточная аудитория», как говорили тогда, и в ней должна была состояться поточная лекция – для половины курса.
Его неохотно, но вежливо приветствовали студенты, встав со своих мест. Тогда не сейчас – тогда требование приходить на лекцию в костюме или хотя бы в пуловере поверх сорочки с галстуком (для студентов) и в платье, или в блузке под пиджаком делового стиля (для студенток) еще не считалось измывательством и травмой. Короче говоря, студенты встали, потом сели, преподаватель подошел к доске, взял кусок мела, написал: «Социальная статистика» и обернулся к аудитории.

- Друзья! – сказал он. – Меня зовут доцент Архангельский. К сожалению, профессор Вера Кузьминична Мальцева немного захворала, и поручила мне провести первую лекцию этого чрезвычайно интересного и полезного курса. Я решил, вместо введения, ознакомить вас с главным, базовым принципом социальной статистики. Но для начала – давайте слегка взбодримся. Слегка, я бы сказал, повеселимся. Вы не против?
- За! Мы – за! Конечно, давайте! – ответили студенты.
Им понравился этот человек. Одна девушка, сидевшая в первом ряду, даже спросила:
- Извините, пожалуйста, а как вас зовут?
- Доцент Архангельский, я же сказал.
- А имя-отчество? – не отставала студентка.
- Гавриил Светозарович, - ответил он, опустив глаза.
- Ой, а вы, наверное, серб? Или болгарин? - спросил кто-то еще. – Такое отчество редкое.
- Нет, - ответил доцент Архангельский. – Вы, наверное, хотите спросить, кто я по национальности? Честно скажу: не знаю. Или еще честнее: никто. Сначала я думал, что я еврей. Потом спросил отца. Он сказал, что это неважно… Но хватит о личном. Давайте к делу?
- К делу! – нестройно ответила аудитория.
- Смотрите, - сказал он. – Вас на потоке, я вижу, примерно сто человек. Староста курса тут? Сколько вас? Ага, сто десять, я не ошибся. Девушек поменьше, чем молодых людей. Вижу, что примерно вдвое меньше, то есть в целом на двух парней одна девушка, что совершенно не соответствует распределению полов в населении страны, в возрастной когорте и так далее – но полностью соответствует специфике данного вуза. Сейчас вам чуть-чуть за двадцать. Пройдет тридцать или немногим более лет – и вам станет около пятидесяти. Плюс-минус. Время подведения итогов. Давайте представим себе, кем вы будете к пятидесяти годам. У вас будут семьи? Дети? Какая у вас будет работа, зарплата, вообще социальный статус? Давайте пока остановимся на этих характеристиках. Ну, диктуйте. Только не все сразу.
Скоро доска заполнилась таблицами желаемого будущего.
У всех были крепкие счастливые семьи, от одного до троих детей, и дети уже успели подрасти и поступить в вуз – причем у многих в этот же самый. Все занимали серьезные начальственные должности (это не было пустыми фантазиями, потому что именно данный вуз традиционно был «кузницей руководящих кадров»); правда, кое-кто собирался пойти в науку, но там дорасти самое малое до профессора в вузе или руководителя подразделения в каком-нибудь НИИ. Несколько девушек, как бы в противовес общей тенденции, собирались стать «просто женой хорошего, надежного человека». Точнее говоря, не собирались – а были согласны на такой поворот событий. Разумеется, под «хорошим, надежным человеком» предполагался мужчина из предыдущего пункта – то есть большой начальник или крупный ученый.
- Отлично! – сказал доцент Архангельский. – А теперь давайте попробуем посмотреть, как будет на самом деле. Согласно законам социальной статистики, которая – такая же беспощадная и неумолимая дама, как физика или, к примеру, физиология. «Отчего люди не летают?» – спрашивала Катерина из «Грозы». Летают, еще как! Но – вниз. Ускорение свободного падения, и привет. Как ни кидай яблоко вверх, оно все равно упадет на землю. Как ни как ни питайся, как ни лечись – ты не молодеешь, а стареешь…
Он обвел глазами аудиторию и продолжал:
- Да, у нас не совсем обычный институт, в него трудно поступить, это кузница кадров, наш диплом открывает многие двери. Поэтому, конечно, хочется надеяться на все самое хорошее. И в самом деле, ваша судьба, без сомнения, будет гораздо благополучнее, чем судьба ваших ровесников из какого-нибудь заштатного вуза. Но все равно… – и он развел руками.
- Что вы имеете в виду? – спросила давешняя девушка из первого ряда; в этом «все равно» она услышала угрозу.
- И все равно, – повторил он, – статистика неумолима. Из ста десяти человек на вашем курсе только десять или пятнадцать достигнут тех или иных высот. Утешайтесь: это очень много! Просто нереально много! Всё это из-за специфики нашего института. В провинциальном вузе таких будет один человек, а может, и полчеловека на выпуск. Большинство будет на хорошем среднем уровне. Примерно четверть – на очень среднем. Голодать-бедовать не придется, но – от аванса до получки. С хлеба на квас. Увы, человек пять, а может, и семь из вас вообще сойдут с круга. Говоря грубо – обнищают и сопьются, превратятся в полные ничтожества не только в социальном, но и в человеческом смысле. Да, и в человеческом тоже, не морщите носы! А что вы хотите от алкашей-бездельников, или от веселых пьющих дамочек, которые постоянно меняют любовников? Деградация личности, извините. Я не имею в виду никого конкретно, особенно сейчас, когда вы все такие светлые, радостные, чистые и бодрые. Но социальную статистику не обманешь. Эта люди сидят вот здесь, в этой аудитории. Только не надо вглядываться в своих друзей! – усмехнулся он. – Все равно не угадаете.
Он прошелся по залу и сказал:
- Но не все так страшно! Теперь посмотрим на правый хвост распределения, где собрались самые лучшие. Только что принят Закон о кооперации. Люди получат возможность зарабатывать очень большие деньги, заниматься бизнесом, не опасаясь уголовных статей. Так вот, один из вас будет богат, причем не по-нашему, по-советски, где 700 рублей в месяц считается заоблачным доходом, а на мировом уровне! Он станет мультимиллионером или даже миллиардером. Старые друзья просто физически не смогут с ним встретиться – он будет жить где-нибудь в Альпах, за многослойными кордонами секретарей и референтов. Так что попросить у него до получки – не получится. И еще среди вас как минимум два миллионера. И это тоже подарок сверх статистики, из-за того, что у нас у нас – повторяю еще раз – не совсем обычный институт, кузница кадров и все такое… Девушки! – засмеялся доцент. – Не вертите головами! Не найдете! А если вдруг вам покажется, что вы угадали– не стремитесь выйти за этих ребят замуж вот прямо сейчас. Потому что они лет в сорок с вами разведутся и найдут себе юных красавиц. Мой совет – ну их к черту.
Я не запрашивал в кадрах ваши личные дела, но я почти уверен – среди вас есть дети или внуки руководящих работников, в том числе и самого высокого уровня. Больше двух? Трое? Отлично. Мне совершенно не важно, кто это. Важно другое – никто из них не достигнет уровня своего папы или дедушки. Один будет так-сяк, самая серединка среднего класса. Второй – вроде богатый, но тоже не очень. Честно говоря, не богатый, а, что называется, обеспеченный. А вот один из них попадет «на левый хвост». То есть сойдет с круга, обнищает, сопьется. Грустно? Мне тоже.
Наверное, среди вас есть влюбленные парочки. Может быть, кто-то уже успел пожениться, а кто-то только собирается. Что ж! Не менее пяти пар счастливо доживут до серебряной свадьбы, и будут жить дальше, в любви и верности, в окружении детей и внуков. Но будут и разводы – и простые, и ужасные.
- Ужасные это как? – спросил кто-то.
- Ужасные в смысле подлости, злобы, обмана и алчности. С дележкой имущества, с требованиями отдать назад свадебные подарки, с внезапным увозом детей, и вообще с использованием детей в ссорах. Как это у Льва Толстого: «Она дралась Лидой, нашей младшей дочкой, а я дрался Васей, старшим сыном». Но беды с детьми тут только начинаются. У кого-то сын свяжется с криминалом и сядет, у кого-то дочь выйдет замуж в очень надменную семью, которая не захочет знаться с её мамой и папой. Сколько горя, сколько слез! Но этим покинутым родителям, или родителям детей-уголовников, будут завидовать другие.
- Кто? Почему?
- Те, у которых родятся дети-инвалиды.
- Такие у нас тоже будут?
- Две семьи, – сказал доцент. – И это будут две разные судьбы. Одна семья посвятит жизнь своему ребенку. А другая – отдаст его, как бы это помягче выразиться, в специализированное учреждение. В обоих семьях родители в итоге разведутся. В первой – кончатся силы. Во второй – замучает совесть и взаимные упреки. Но и это еще не всё. Кому-то будет суждено похоронить своего ребенка подростком. А кому-то – уже почти совсем взрослым человеком, студентом.
- Грустно-то как…
- А еще грустнее, – покивал доцент, – что некоторые из вас не доживут до пятидесяти лет.
- Ну и что нам теперь делать? – зашумели студенты.
- Вообще-то делать тут нечего. Но я смогу вам немного помочь. У нас осталось время до конца лекции. Я уйду, а вы разберете себе эти роли. Кто на что согласен. Возможны компенсации: например, богатство в обмен на измену. Успех в жизни – но потом разочарование в любимом человеке, скандальный грабительский развод. Или горячая верная любовь в обмен на бедность. Ну и так далее. Напишете на листочках и сдадите мне. Имена-фамилии не обязательно. Я разберусь
Он быстро вышел из аудитории.
Студенты заспорили.
Кто-то легкомысленный сказал, что это просто шутка.
Кто-то умный – что сто десять человек – это слишком маленькая группа, чтобы на ней всё отразилось.
А один парень вдруг сказал, что клянется взять себе больных детей и гнусный развод – но при условии, что он станет миллиардером. «Хитренький какой!» – засмеялись все.
***
Миллиардером, кстати говоря, стал именно он; дети у него были здоровые, и жена верная. Но, помня этот разговор и свою клятву, он отдавал огромные суммы на детские больницы и школы-интернаты.
А его однокурсник и на короткое время даже компаньон, внук министра, разорился дотла и помаленьку спивался. Сидел в рюмочной на Пятницкой и рассказывал своему закадычному дружку – тоже бывшему однокурснику – как его обокрала жена при разводе. То ли смеялся, то ли плакал: «А ведь какая любовь была! И главное – девочка-то ведь наша, генеральская внучка!». Вывезла из квартиры всё, включая электрические розетки и карнизы для штор. И сами шторы тоже. И детей. Еще он рассказывал, что недавно обзванивал старых приятелей – и: «Все вышло, как этот Гаврила напророчил. Пашка спился, Санька умер, Лидка тоже тю-тю, у Верки и Вовки сын сидит, Боб без работы, а вот Аверьян – ого! Вице-губер. Но он один такой. Ну и так дальше. Все верно мужик сказал. Статистика!».
- А знаешь, кто был этот доцент Архангельский? – вдруг спросил дружок. Приблизил лицо и прошептал: – Архангел Гавриил!
- Ну? – изумился внук министра. – Вот оно что, значит… – потом подумал и недоверчиво покачал головой. – Не! Не-не-не! Ерунда. Архангелы такие не бывают. Это она, вот эта… непобедимая социальная статистика.
- Неумолимая и беспощадная! – кивнул дружок и пошел к прилавку за следующей рюмкой.
Драгунский

бойтесь вашего вранья - оно может оказаться правдой

ОБМАНЩИКИ

Звонок застал Юлию Николаевну в кухне.
Мобильник лежал на подоконнике, а она пила кофе в компании собственного мужа, Юрия Сергеевича. Было воскресенье, три часа дня.
Обычно Юлия Николаевна держала свой телефон в режиме silent, а потом просматривала пропущенные звонки и перезванивала – даже родной муж должен был ждать, когда любимая жена перезвонит. Иногда по полдня ждал. Они чуточку препирались из-за этого. Юрий Сергеевич мягко объяснял, что мобильные телефоны для того и придуманы, чтобы человек был всегда на связи. Юлия Николаевна тоже мягко, но упрямо говорила, что она – не пожарный, не полицейский и не врач скорой помощи; вот если бы да – тогда другое дело. Муж не соглашался, но они все-таки не ссорились.
Они были очень хорошей, очень романтической парой, особенно в самом начале, когда ей было двадцать два, а ему – сорок три. Друзья звали их «Ю-Ю». Теперь ему было шестьдесят два, а ей – сорок один.
Юрий Сергеевич – это бывало у них по воскресеньям – лирически вспоминал, как почти двадцать лет назад он увидел Юлию Николаевну – совсем еще юную, только что окончившую институт – в пляжном кафе на Рижском взморье, и как, вы уж извините, «все заверте…». Как он потом бросал семью, как ее не пускали родители замуж за человека вдвое старше, но как это было прекрасно, чудесно, нежно и незабываемо. Эти милые мемуары были традиционной прелюдией сами понимаете к чему. Воскресенье, три часа дня, оба отдохнувшие, впереди длинный свободный вечер. Опять же годы: каких-то десять, даже каких-то пять лет назад все получалось внезапно и в любой момент – а теперь для этого нужно было полдня. Особенно Юрию Сергеевичу. Годы, годы, и ничего тут не поделаешь.
Так что она уже пять лет выключала на своем мобильнике звук, объясняя это прежде всего своей работой: заместитель заведующего кафедрой, дергают каждую минуту, а у нее заседания, лекции, семинары, консультации, а еще умри, а три статьи в год напечатай. Но вот в этот раз почему-то не выключила.
И конечно, телефон зазвонил.
***
- Да! – схватила она телефон с подоконника.
Муж покосился на нее.
- Да, Саша. Да, да… – торопливо говорила она. – Что? Ну, ладно. Поняла, поняла. Я тебе завтра позвоню. Хорошо, Сашенька, хорошо.
Нажала отбой и понажимала еще какие-то кнопки.
- Извини, – сказала она мужу.
- Кто это был? – вдруг спросил муж.
Это был давний друг Юлии Николаевны, Александр Никитич его звали. Чуть старше ее, то есть значительно моложе Юрия Сергеевича. Женат, двое детей. Никакой реальной перспективы, и слава богу. Интересно, зачем он позвонил ей в воскресенье? От жены, что ли, досрочно ушел? Смешно.
Она сделала вид, что не услышала вопроса.
- Юля, кто это? – повторил муж.
Юлия Николаевна смутилась.
Да, она изменяла мужу, она это сама себе говорила, произносила в уме: «да, у меня есть любовник, да, я вот такая!» – но еще ни разу любовник не звонил ей при муже, так сказать. Она даже чуть покраснела.
- Это аспирантка, – сказала она.
- Аспирантка? Твоя? – к сожалению, муж знал обо всех ее кафедральных делах.
- Нет. Не моя. Марины Павловны Козловой. Такая Сашенька Никитенко, – тут Юлия Николаевна дерзко переиначила отчество своего любовника в фамилию выдуманной аспирантки. – Очень милая и толковая девочка, написала статью, хочет со мной посоветоваться как с членом редколлегии… – спокойно врала она.
- Сколько ей лет?
- Двадцать пять, не больше. Мне так кажется. Я её личное дело не смотрела.
- А почему ты ей говоришь «ты»? – не отставал Юрий Сергеевич.
- Она еще маленькая.
- Странно! – Юрий Сергеевич посмотрел на жену. – Как-то все это не академично, не современно. Разве можно тыкать аспиранткам? Разве аспирантки могут звонить профессору на мобильный, в воскресенье?
- У нас с ней очень добрые, очень теплые отношения, – сухо сказала Юлия Николаевна.
- А если у вас такие теплые отношения, почему ты не знаешь точно, сколько ей лет?
- О, господи! – всплеснула руками Юлия Николаевна.
- А она с тобой тоже на «ты»? – сощурился Юрий Сергеевич. – Как она тебя зовет, в теплоте отношений? Юлёк?
Юлия Николаевна поняла, что он имеет в виду, и расхохоталась:
- Прекрати! Перестань! Фантазер непристойный! Как тебе не стыдно!
Встала со стула, шагнула к нему, встала сзади, обняла, поцеловала в макушку и прошептала: «я устала сидеть и болтать, я хочу прилечь». Постаралась сделать так, чтоб этот неловкий эпизод забылся.
Любовнику она поздно вечером написала смс: «что-нибудь случилось?» Он ответил: «я хотел услышать твой голос!»
О господи, какой дурак.
***
Назавтра были две лекционные пары, потом семинар, а потом она, как член редколлегии, встречалась с авторами. Двое аспирантов и один доцент с соседней кафедры. Милые и толковые люди. Только мало ссылок на иностранные источники. А доцент вообще ссылался только на самого себя, нельзя же так! Хотя статья вполне пристойная. Юлия Николаевна все это ему объяснила, четко и необидно.
Выключила компьютер, встала из-за стола, потянулась, растерла плечи, покрутила головой, чтобы размять шею. Подошла к окну. Была ранняя осень, половина восьмого, уже слегка начинало темнеть.
В дверь постучали.
- Да? – сказала Юлия Николаевна. – Войдите.
Вошла молодая женщина. Рослая, стройная, с очень короткой стрижкой – почти наголо выбрито с боков, а выше – густой ежик. У нее были темные глаза под широкими бровями и красивые, совсем не накрашенные губы. И еще руки – большие, как будто лепные кисти, и квадратные ногти. Никаких колец. Широкие плечи, маленькая, но рельефная грудь. Тонкая талия, длинные ноги, обтянутые легкими брюками. Сквозь ремешки плетеных босоножек видны были смуглые подъемы и крупные пальцы. Размер, наверное, сорок первый.
Юлия Николаевна увидела и рассмотрела ее всю сразу, за одну секунду. У нее сильно и медленно забилось сердце. Она перевела дыхание и спросила:

- Добрый день, то есть вечер… Чем могу?
- Здравствуйте, Юлия Николаевна, – женщина подошла ближе.
- С кем имею честь?
- Я аспирантка Марины Павловны Козловой, – сказала та. – Александра Никитенко. Вы же вчера сказали своему мужу. Я Сашенька!
- Кто-кто?
- Я, – проговорила Сашенька, протягивая к ней руки, беря ее лицо в свои широкие сильные ладони.
Юлия Николаевна поняла: до этой минуты она не знала, что такое поцелуй.
- Сашенька, чудо мое… – простонала она, прижимаясь к ней, ощущая ее руки на своей спине и талии, обнимая ее за шею, вцепляясь в ее бархатный затылок.
Вдруг раздался сильный и наглый стук в дверь.

- Тсс! – неслышно шепнула Сашенька ей прямо в ухо. – Замри. Молчи. Тсс! Там заперто. Никто не войдет. Тсс!
Они постояли, замерев в объятиях, минуты две. Потом, слышно было, человек подергал дверь, буркнул что-то злобное и ушел, гулко шагая по пустому коридору.
Сашенька разжала объятия, погасила люстру и поманила Юлию Николаевну к окну. Жестом велела стать сбоку, заслонившись портьерой.
Кабинет был на третьем этаже старинного здания. Было видно, как из дверей выходит парень в куртке, с сумкой через плечо. Озирается, обшаривает взглядом фасад.
- Не заметил! – сказала Сашенька. – Тут есть другой выход?
- Есть, – кивнула Юлия Николаевна. – По коридору налево, потом вниз, долго через подвал, и на Старо-Донской переулок. На другом конце квартала. Я покажу.
***
- А кто этот парень? – спросила Юлия Николаевна, когда они сели в Сашину машину и выехали через Донскую и Безымянный на Ленинский проспект. – Муж?
- Ну не смейся! Понимаешь, я сегодня, когда бежала к тебе, сказала жене, что иду на деловую встречу с одним мужиком.
- Кому сказала?
- Моей жене, – объяснила Сашенька. – Она капризная, ревнивая, подняла бы крик. Я ей наплела про какого-то Женьку Фишмана, на ходу придумала имя-фамилию… А он тут как тут, голубчик. Блин! – Сашенька посмотрела в заднее зеркало. – Кажется, за нами едет. Точно. Упорный какой. Почти как я. Два варианта, – бормотала она. – Номер один. Уводим его за город. С Внуковского на Калужское, на сорок пятом на рокаду к Подольску, он не отстает, уже совсем темно, заедем в село Красное и там убьем. Или второй вариант. Возьмем с собой. Найдем ему жену хорошую… Мою бывшую, например. А?
- Давай так и сделаем. Убивать не надо. Только что придумала человека, и сразу убивать? Это нечестно.
- Ты добрая! – улыбнулась Сашенька, наклонилась к Юлии Николаевне и поцеловала ее в щеку. – Я тебя люблю.
Потом включила аварийку, причалила к бровке газона, опустила стекло и рукой показала притормозившему рядом водителю, что надо ехать следом.
Драгунский

через годы, через расстоянья

ПО ЗНАКОМСТВУ

Глазырин Володя, а лучше Владимир Сергеевич, потому что ему уже было за сорок, сидел в кабинете Олега Никитича Ельченко, проректора по учебной работе МАПП – Московской академии промышленной политики.
Они были знакомы. Глазырин был, так сказать, младшим товарищем Ельченко. Младший – потому что и реально младше на двенадцать лет, и по должности тоже. Но все-таки товарищ! Их отцы когда-то вместе работали, и они пару раз встречались семьями, в том числе совсем уже юноша Олег и детсадовец Вовка. Это раз. А потом – но уже сильно потом! – они оказались вместе на стажировке в Штатах. Это два. Глазырин об этом напомнил с ностальгически-доброй улыбкой, и получил такую же добрую улыбку в ответ.
Но всё это было очень давно. Они не виделись уже лет пятнадцать. Поэтому Глазырин обращался к Ельченко на «ты», но по имени-отчеству.
Он пришел попроситься на работу в МАПП, тем более что он сам именно этот вуз и окончил, в начале двухтысячных. Ельченко его подробно расспрашивал: тема диссертации, публикации, прежние места работы, ну и все такое. Глазырин раскладывал на столе диплом, автореферат, ксероксы статей. Старался говорить по-дружески, но без панибратства; настойчиво, но без напора; почтительно, но без заискивания.
- Олег Никитич! – вдруг раздалось по громкой связи; это была секретарша.
- Да, слушаю.
- Олег Никитич, к вам Белозерская.
- Пусть подождет… Хотя ладно. Пусть заходит.
Дверь открылась, бодро вошла дама лет семидесяти, не меньше. Крупная, но худощавая. Красивая седая укладка. Одета почти официально – костюм английского стиля. Брошка. Лаковые туфли. Сумочка из блеклой кожи.
- Здравствуйте, я Белозерская! – красивым голосом сказала она, не обращая внимания на Глазырина, который сидел за приставным столом.
- Здравствуйте! – Ельченко поднялся с кресла. – Чем могу?
- Олег Никитич! – воскликнула она. – Я Белозерская. Я мать вашего студента, Игоря Белозерского. Олег Никитич, ему совершенно несправедливо занизили оценку по МВКО! Он знает на 98, клянусь вам! Я сама преподавала МВКО в МГИМО! Я не просто мать, я бывший доцент! Я его проверяла! А ему поставили 65. Умоляю вас, дайте ему допуск на пересдачу. В смысле, дайте указание, чтобы дали. А то на кафедре и в деканате со мной разговаривать не хотят.
- Инга Михайловна, это вы? – вдруг воскликнул Глазырин. – Вот так встреча! Вы меня узнаёте?
- После! – резко перебил его Ельченко. – После, после!
Глазырин осекся. Ельченко нажал клавишу на столе.
- Слушаю! – раздался голос секретарши.
- Марина Марковна, господину Глазырину дайте анкету, – и, обернувшись к нему, помахал рукой в направлении двери – уходи, мол.
Вслед ему несся низкий, но звонкий голос этой мадам Белозерской:
- И еще, дорогой Олег Никитич. Пожалуйста, помогите нам! Игорю не зачли спецкурс по грузовым перевозкам! Да, он пропускал семинары, каюсь… То есть он кается, а я каюсь за него. Как мать! Но он был болен, я вам клянусь!
Глазырин сидел в приемной и заполнял бумаги.
Искоса взглянул на промчавшуюся мимо мадам. Обернувшись к двери кабинета, она крикнула: «Спасибо! Спасибо!» – и выскочила из приемной. То ли она в самом деле его не узнала, то ли сделала вид. Ну, неважно. Тем более что по громкой связи раздалось:
- Володя! Иди сюда.
«О! Хорошо-то как! – обрадовался Глазырин. – По имени и на «ты»! А что? Почти что друг детства. Правильно: всё в этом мире делается по знакомству».
***
Вошел в кабинет.
- Ну что, Олег Никитич, берешь меня к себе? – спросил весело.
- Садись. Может, и возьму. Не исключено. В любом разе надо согласовать с кучей народа. Не все так сразу. Кофе выпьешь?
- Спасибо. Нет, не буду. А я знаю эту тетку. Это мамаша Игоря Белозерского.
- Какой наблюдательный! – усмехнулся Ельченко. – Она это сама сказала, вслух, разве нет?
- Ну да. Но я не о том. Мы же с Игорьком на одном курсе были! Выпуск 2003 года! Ему сорок один, как мне! Он сейчас в Берлине живет и прекрасно себя чувствует, что за бред?
- Самый обыкновенный, – сказал Ельченко. – Ну не бред, а так… Непонятно, что. Вернее, очень даже понятно.
- А?
- Лет двадцать назад, когда я был замдекана, она приходила просить за Игорька. Ну, я позвонил профессору, чтоб оценку повысить. Или допуск выписал, уже не помню…
Он вздохнул.
- И что потом?
- А потом у нее умер муж, а Игорек женился на немке и уехал. Одна осталась. Вот она и ходит ко мне каждую сессию. Просит за сына. Как мать! Да ты же слышал…
Глазырин восхищенно развел руками:
- Какой ты добрый, Олег Никитич.
- Да брось ты! – отмахнулся тот. – Понимаешь, тут такая штука. Ее дедушка был начальник КБ-2 в Первом управлении, у Легостаева. Не бери в голову, неважно. Короче, ее дедушка моего дедушку выписал в Москву из Харькова. Дал лабораторию, чин, квартиру, и что-то вроде охранной грамоты, чтоб МГБ не прикапывалось. Понятно?
- Правильно. Всё в этом мире делается по знакомству, – Глазырин вслух повторил свою мысль.
- Правильно, – покивал Ельченко. – Иначе я бы не велел ее пускать. Или психовозку бы вызвал.
- Какой ты злой, Олег Никитич, – осторожно улыбнулся Глазырин.
- Да, да, – рассеянно кивнул тот. – Анкету заполнил? Вот и славно. Документы отдашь Марине Марковне, она все объяснит. Ну, давай. Тебе позвонят.
«Не “я позвоню”, а “тебе позвонят”, – отметил в уме Глазырин. – Это плохо. Но вместе с тем не “вам”, а все-таки “тебе”. Это хорошо».
***
Инга Михайловна, седая и стройная, стояла на крыльце МАПП и громко говорила по мобильному. «Да, да, полнейший порядок!» - у нее был уверенный и красивый голос.
Глазырин испуганно подумал, что она звонит сыну и рассказывает, как договорилась с проректором о пересдаче с повышением балла.
Поэтому он обошел ее стороной.
Драгунский

рассказ моего приятеля

ТРАГИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ ЛЮБВИ

За столом вдруг зашла речь о том, что у каждого хоть один раз, да случалось в жизни нечто ужасное, связанное именно с любовью. Предательство, разлука, обман, внезапное разочарование, жестокая интрига какой-то «третьей стороны»... Все соглашались, улыбались, но молчали.
Вдруг один мой приятель сказал:
- Смотрите, какая тут история вышла. Я вот в октябре в Швецию ездил, там со мной такое было…
- Ну, расскажи, расскажи! – тут же отозвались мы все.
- Была у нас в школе одна такая Нина, в восьмом классе. Я влюбился. Тихо вился вокруг нее. А она меня просто не замечала. Потому что я был робкий и хиловатый паренек. Ну, ладно. Нет – так нет. Забыли. А в девятом классе я вдруг неожиданно расцвел. Во-первых, как-то подрос и вытянулся. То есть заметно повзрослел; усы всерьез пошли! Начал бриться! Во-вторых, на городской олимпиаде по истории получил диплом, мне его директор пришел вручать, прямо в класс. А еще мне купили импортные бутсы на рубчатой подошве, с толстыми шнурками. И эта Нинка в меня влюбляется. Ходит рядышком, намекает насчет кино или в гости к ее подруге… Я рассмотрел ее как следует. На трезвую, так сказать, голову. В восьмом-то классе она была для меня богиня, предмет обожания, а сейчас вижу: не то. Прыщики на шее. Ногти короткие. Голова немытая. Маечка застиранная. Да и пардон, конечно, давайте, бейте меня все – но я был «мальчик из хорошей семьи». Бейте, бейте! У меня папа наконец получил полковника, стал ходить в не в сизой ушанке, а в серебристой папахе с кокардой. А мама стала заслуженной артисткой РСФСР! Вот так! Переехали в новую квартиру. А эта Нинка – не пойми кто. Живет в хрущевке, мама нянечка в больнице, папы вовсе никогда не было. Ну, пару раз поцеловались в подъезде, и всё, привет-пока. После девятого она ушла в медучилище. По маминым стопам. Так и пропала. С моих радаров, я имею в виду. Собственно говоря, я ее и не искал…
Он замолчал.
- Ну а дальше что? – спрашваем мы.
- А дальше… Хо-хо! А дальше просто с ума сойти. А дальше приезжаю я в Швецию, в Стокгольм и совершенно случайно попадаю в роскошнейший ресторан, «Агрикультур» называется. Дико дорогой, я бы сам ни за что не пошел, партнеры по переговорам пригласили. Хотели, как говорится, кинуть пафос. Сажусь, оглядываюсь и вдруг – батюшки! За соседним столиком – Нинка! Но теперь она ой-ой-ой, вся из себя! Холеная до невозможности, одета просто как не знаю кто, в ушах брильянты в два карата, на пальцах тоже, рядом с ней какая-то совсем молодая азиатка, типа филиппинка, секретарша-ассистентка, черт знает… И вот, значит, эта моя Ниночка неторопливо жует нечто малиново-желтое, запивает вином и что-то негромко своей секретарше говорит, а та, значит, в свой изящный молескин быстро записывает и кивает. От руки! Высшая степень конфиденциальности. Ни фига себе, думаю. Вот это да! Кто б мог подумать? Я просто ошалел. Смотрю на нее ну просто во все глаза! И она заметила, и тоже в упор на меня смотрит! Узнала!
Он откашлялся.
- Ну и что она? – стали спрашивать все. – Она-то что?
- Смотрит, понимаешь, и как будто глазами говорит мне: «Ну что, блин, мальчик из хорошей семьи? Съел? Выкусил?»
- А ты что?
- Да ничего. Пригляделся – все-таки нет. Не она…
Драгунский

сюжет для небольшого романа

СМЫСЛ ЖИЗНИ

- Нет, нет, нет, – говорила она, сидя в постели, опершись спиной о стену и обняв колени.
Постелью был разложенный диван.
Ее крупные ладони и длинные пальцы казались красивыми, когда она была одета. Хорошо смотрелись на фоне чуть-чуть просторной одежды, которую она так любила, потому что была очень худа. А сейчас, когда она была совсем голая, и видны были костистые плечи, острые колени и выступающие ребра – кисти ее рук казались слишком большими, суставчатыми и неприятно белыми – тем более что на них косым квадратом падал лунный свет из окна. «Как ужасно! – подумала она. – Как будто скелет».
- Нет, нет, нет! – повторила она.
Он только что предложил ей выйти за него замуж.
Они встречались не так долго – не более полугода. Кажется, он серьезно влюбился. Привык ней, его к ней тянуло. Хотелось все время быть вместе. На улице или дома, глядя на толпу или в книгу, он внутренним взором видел ее, все время, постоянно – она как будто уже была с ним. Что еще надо, чтобы понять – «это моя женщина»? Конечно, он не считал себя таким уж подарком, таким уж прямо принцем – но всё же. Но всё же он ждал другого ответа. Тихого «да», веселого «ну наконец-то!» или испытующего «а ты правда меня любишь?». Но не этого резкого и решительного «нет, нет, нет».
- А почему?
- Объясню, – сказала она, как будто бы заранее готовилась. – Во-первых, я старше тебя на целых два года.
- Господи! – сказал он. – Бред какой.
- Сейчас бред, через десять лет реальность. Через пятнадцать вовсе ужас.
- Что мы, будем с паспортами наружу ходить?
- При чем тут паспорт? Мужчины и женщины стареют по-разному. В разном темпе, ты что, сам не знаешь?
- Ну, это уж кто как! – возразил он.
- Не хочу испытывать на себе. Но это не главное.
- А что главное? – он прикоснулся к ее руке, погладил.

- Кто ты и кто я, вот что главное, – она отвела его руку.
- Прости, но мы с тобой оба – обыкновенные люди. Средний класс. Одинаковые. Во всем одинаковые! – распалялся он. – И по доходам, извини меня, и по образованию, и по родителям, и даже квартирки у нас одинаковые! Однушки в пятиэтажках, от родительских щедрот. Что ты выдумываешь?
- Я просто рядовой преподаватель английского. А ты…
- А я просто рядовой журналист.
- Нет, что ты! Ты же поэт! И прозаик. Ты читал мне свои стихи. И рассказы давал читать. Мне нравится. Ты очень талантливый. У тебя уже есть публикации. У тебя друзья, поклонники. У тебя глаза горят, ты стремишься, ты рвешься, ты хочешь вперед и вверх, это так прекрасно! У тебя будет интересная жизнь, полная смысла! Ты станешь знаменитый, я верю! Я очень в тебя верю.
- Ну и вот! – он сильно взял ее за руки, расцеловал ее пальцы.
Она вырвала руки.
- А я просто преподавательница английского.
- Не просто! – сказал он. – В одном из лучших вузов.
- Вуз лучший, а я просто, – уперлась она. – Препод без степени.
- Так погоди, тебе же еще тридцати нет! Защитишься. Кандидатскую, потом докторскую. Будешь доцентом. Потом профессором. Потом, глядишь, завкафедрой. Деканом! Напишешь научный труд. Монографию! Поедешь поработать в Европу. Или в Индию, не знаю! Или переведешь какой-нибудь английский роман! Потом второй, третий! А? Будешь известная переводчица. Я помогу с редактурой, со стилем. И с рецензиями. А?
- Не хочу.
- А чего ты хочешь?
- Входить в аудиторию и говорить «Good morning!».
- И вот так всю жизнь? Погоди. Ты, наверное, просто в себе не уверена. У тебя что-то с самооценкой. Мы вместе все это вместе отработаем и одолеем. Будешь у меня доцент как минимум. Лингвист и переводчик. Слово даю.
- Вот видишь, – она грустно покивала сама себе. – Ты меня будешь тянуть. Вперед и вверх. А этого не хочу. Прости. Я тебя люблю, конечно, но…
- Но что? – он был мало сказать удивлен.
Ошарашен, обескуражен, даже оскорблен как мужчина. Или она хочет, чтобы он ее подольше поуговаривал?

- Может быть, я тебе как-то не так сделал предложение? – спросил он, стараясь быть спокойным. – Но это еще не официально, так сказать… Мне просто хотелось узнать твое, так сказать, мнение. А потом будет букет, обед с гостями, помолвочное кольцо… Хочешь, вместе выберем, или я сам куплю, чтобы сюрпризом. Ты как хочешь? Не молчи!
- Я тебе уже сказала свое мнение.
- Мне уходить? – сказал он.
- Нет, что ты! – улыбнулась она и протянула к нему руки, и обняла его, и поцеловала. – Ложись. Давай спать. Уже половина двенадцатого, а у меня завтра первая пара.
Он поцеловал ее в ответ, но встал с постели.
- Прости меня. Я очень, – он подчеркнул и повторил это слово – я очень тебя люблю, но… Но после таких слов… После того, что ты мне сказала, люди расстаются.
- Зачем же? – она чуть руками не всплеснула. – Ты ведь сказал, что меня любишь, ты ведь не соврал? Ты приходи ко мне… Приходи, когда захочешь. Пока не разлюбишь. А сейчас спать пора, правда пора.
- Нет! – сказал он, быстро оделся и ушел.
Навсегда, разумеется.

***
Ах, как хочется закончить эту историю так, что он быстро спился с круга, а еще лучше – трагически погиб непризнанным гением. Ну или остался бы у себя в редакции самым мелким сотрудником. А она бы, наоборот, расцвела – то ли всё как он сказал, и теперь она профессор, завкафедрой, или уехала бы в Индию и вышла замуж за какого-то магараджу, или в Европу – замуж за банкира, или даже еще смешней – за лауреата Нобелевской премии по литературе. И стала бы переводить его романы.
Ах, если бы!

Но нет.
Она так и осталась просто преподавателем английского без степени. Так и не вышла замуж, так и жила в той однушке, от родительских щедрот.

А он стремился вперед и вверх, издал восемь поэтических сборников и два романа, ездил на фестивали и ярмарки, выступал в библиотеках и кафе, номинировался на премии, но его известность не вышла за пределы маленькой группы таких же шумных неудачников.
***
Так что сто раз подумаешь, чья жизнь была интереснее и полнее – в смысле смысла.
Драгунский

педагогика и логика

ПОЛОСКА СВЕТА ПОД ДВЕРЬЮ КАБИНЕТА ОТЦА

Есть замечательная педагогическая фраза. Некий человек, добившийся в своей жизни успеха и признания, рассказывает: «Меня никто специально не воспитывал. Но ребенком, идя спать, я всякий раз видел полоску света под дверью кабинета отца. Отец работал за своим письменным столом до поздней ночи. И вот эта полоска света меня воспитывала». То есть воспитала во мне упорство и трудолюбие, преданность своему делу и т.д., и т.п.
Эту фразу про «полоску света» приписывают физикам Нильсу Бору (сыну крупного ученого) и Эрнесту Резерфорду (хотя его отец был простым новозеландским фермером), и философу Вл. Соловьеву (якобы полоска света была под дверью его отца, знаменитого историка и ректора Сергея Соловьева – то есть это вроде бы достоверно, но такой цитаты нет). А также – почему-то Набокову, академикам Вавилову, Лихачеву и Сахарову, священнику-философу Павлу Флоренскому, режиссеру Крымову, учителю Сухомлинскому, психологу Выготскому (или его дочери, тоже психологу) – и даже Льву Толстому (хотя его папа отнюдь не был кабинетным ученым). И ещё «какой-то женщине-академику».
Хотя скорее всего это придумал великий советский педагог Симон Соловейчик. Он писал об этом, а я однажды даже слышал это от него лично. Вот так, в разговоре тет-а-тет. Со ссылкой на некоего «замечательного человека». То есть это явный педагогический прием.
Но фраза и на самом деле красивая, убедительная. Что может быть лучше вот такого воспитания, без красивых слов, без настырных понуканий – только лишь своим примером!
***
Но недавно я эту фразу услышал в ином контексте:
- Вот мой папа, царствие небесное, все время работал, работал, работал! Помню, ложусь спать, а у него из-под двери свет. Загляну тихонечко, а он читает, выписки делает. Бывало, чаю хорошенько напьюсь перед сном, и в час ночи проснусь, пойду пи-пи, мне лет двенадцать было, уже большой мальчик на горшок ходить… Вот я босичком по темному коридору в сортир, а из-под папиной двери – свет. Папа работает…
Мой сорокалетний собеседник вздохнул, налил себе вина, сделал глоток и продолжал:
- Сидит и работает, как привязанный… У меня уже в детстве вопрос появился: зачем? Чтобы что? А когда я подрос, ответ вышел обидный. Ну вот сидел мой бедный папа ночами. Размышлял, читал, конспектировал. Стал доктором наук, потом профессором… Один из тысяч – а может, десятков тысяч! – рядовых профессоров. Член Академии наук? Нет. Хоть какое-то ерундовое открытие сделал, чтоб в учебнике мелким шрифтом упомянули? Нет. Хоть какую-то премию получил, чтоб в визитке указать? Нет. Какой-то особенно любимый лектор, легенда факультета, кумир трех поколений студентов? Нет. Известный автор научно-популярных книг для детей и юношества? Нет. «Заслуженный деятель науки», говорят, это прибавка к пенсии? Нет. Тогда хоть влиятельный, то есть начальник? Хотя бы в своем тесном кругу? Ректор, проректор, декан или хотя бы зав кафедрой? Тоже нет. Ну и зачем так себя истязать? Скажу вам честно: вот эта полоска света под дверью кабинета отца – она меня воспитала. Я твердо понял, что жить надо не так.
- А как? – спросил я.
- Да так, как я живу! Папа умер, потом за ним ушла мама, я квартиру сдаю, и бабушкину тоже сдаю, а сам то в Гоа, то на Бали! Вы, конечно, скажете, что я великовозрастный бездельник, лоботряс, иждивенец и все такое прочее. Как мой папа говорил про плохих ленивых мальчиков. Очень может быть…
Он помолчал и завершил свою речь так:
- Может быть, во всем виновата эта проклятая полоска света под дверью его кабинета. Она мне глаза раскрыла на тщету стремлений и бессмысленность трудов. Ах, если бы не она!
Он несколько цинически засмеялся, поднял свой бокал, увидел, что он пуст, взял бутылку, она тоже была пуста – и позвал официанта.
Драгунский

литературная учёба

МАЛЕНЬКИЕ ШТАМПЫ, БОЛЬШИЕ ШТАМПЫ

Неприлично писать, используя старые пошлые штампы.
Прыщавый юнец; угловатый подросток; молодой задор; скупая мужская слеза; лоб, прижатый к холодному стеклу; травленая челка из-под синего берета проводницы в вагоне; звон ложечек в стаканах, а за окном потянулись перелески. В общем, как писал король штампа, популярнейший в свое время исторический романист Николай Гейнце (1852-1913): «Как подкошенный, он упал, не раздеваясь, на диван в своем кабинете и заснул, как убитый».

Но это еще не всё.
Кроме этих глупых «маленьких штампов», состоящих из одного-двух-трех слов, есть кое-что похуже. Есть еще штампы, так сказать, «большие».
***
«Большие штампы» бывают двух сортов: структурные, часто охватывающие весь текст или его значительную часть, и содержательные – они, как правило, занимают от половины страницы до двух-трех и более страниц.
***
Собственно говоря, «большие структурные штампы» – это некая подражательность стиля. Хемингуёвина (натужный лаконизм); достоевщина (нервические фразы, порою с нарочитыми ошибками, плеоназмами, повторами слов), толстовщина (длинные периоды с бесконечными «который»); прустятина (слишком подробные описания чувств, внешностей и предметов с постоянными возвратами к только что сказанному); и т.п.
Это нехорошо. Но не потому, что заимствовать форму нельзя – можно, можно! Это нехорошо не в смысле этическом, или, упаси Боже, в юридическом, а в смысле эстетическом. Сразу видно, что писатель усвоил несколько формальных приемов и использует их как кулинарные формочки. Лепит «подтекст», или «психологию», или «эпичность», или «утонченность».
Но это еще так-сяк. Так же, как можно стерпеть вдруг появившегося одинокого «прыщавого юнца», который «заснул, как убитый» – точно так же можно стерпеть общую хемингуёвину или даже прустятину, или джойсятину, розановщину, зощенковщину или что ты только хочешь из инструментария предшественников – было бы автору о чем рассказать и что сказать.
***
«Большие содержательные штампы» гораздо хуже.
Вот, например:
«Сергей вошел в комнату, и на него обрушился нестройный гам голосов. Табачный дым плавал слоями: розовый абажур, низко висящий над столом, застеленным старой застиранной цветастой скатертью и заставленный тарелками с остатками салата и недопитыми разнокалиберными рюмками, едва был виден за синеватыми полосами. Курили все немилосердно – и парни, и девушки. Алексей сидел, настраивая гитару и пощипывая струны своими прокуренными желтыми ногтями. Сергей заметил, что Вера, как и в прошлый раз, смотрит на Алексея влюбленными глазами. Борис Семенович что-то негромко доказывал сидящему напротив Коле Калужанинову, но его басовитый самоуверенный голос заглушался теньканьем гитарных струн. Впрочем, Сергей примерно знал, о чем они говорят – вернее, что проповедует Борис Семенович: опять о России и о том, что надо совместить, сопрячь православие, демократию и исконную тягу русского человека к правде, которая одновременно и истина, и справедливость. Сергей слышал эти разговоры уже в который раз, и только удивлялся Колиному терпению, потому что тот был убежденный западник. Ах, да! Кажется, Борис Семенович был бывшим мужем его матери, бывшим отчимом, если можно так выразиться, причем отчимом, как все говорили, безупречным – от этого Коля и слушал его так терпеливо. Кому-то другому- он быстро бы сказал: «Закрой варежку, дядя!», поскольку был грубияном и к тому же имел первый разряд по боксу. Сергей не раз был свидетелем таких маленьких скандалов.
Сима Савельев сидел на диване, небрежно приобняв Надю, что-то шепча ей на ухо, от чего она вспыхивала и смеялась. Ясно было, что они говорят не об идеалах России будущего, а о чем-то куда более земном и веселом. Видно было, что Савельев на чем-то легонько и изящно настаивает – ну конечно, приглашает после ужина поехать к нему в гости! – но Надя, хоть и смеется его шуточкам, но все же отрицательно мотает головой, прикусив пухлую губку.
Еще было несколько совсем не знакомых – или уже забытых – молодых и не очень молодых людей.
Сергей увидел свободный стул, уселся, придвинул к себе пустую стопку, посмотрел ее на свет, чиста ли. Попросил незнакомого соседа передать бутылку, где на дне оставалось немного водки. Не колеблясь, вылил себе всё. Оглянулся, ища, с кем бы чокнуться. Потом все-таки выпил в одиночку. Понюхал лежавшую рядом корочку орловского хлеба и приметливо усмехнулся: хлеб-то – вчерашний, а то и третьегодняшний. Ах, Наташа ты моя Наташа…
А вот и она.
Дверь распахнулась, и Наташа вошла, держа в руках обмотанную полосатым полотенцем здоровенную кастрюлю. Поставила на стол, сняла крышку. Из кастрюли повалил густой вкусный пар. «Картошка, картошка!» - заголосили все и потянулись к ней вилками. Алексей отставил гитару, Сима Савельев оставил Надю, и только Борис Семенович продолжал бубнить. «Наливаем!» - скомандовал кто-то. «Погодите! – засмеялась Наташа. – Сейчас селедку принесу!» - и выбежала в кухню. Сергей, сам не зная почему, встал и пошел за ней».
***
Вот это всё, друзья – тоже штамп.
Длинный, подробный и кошмарный именно своей затертостью, банальностью, фальшью и пустотой.
Лучше уж, честное слово, упасть на диван, как подкошенному.
И спать, как убитому. Не раздеваясь.
Драгунский

литературная учёба

ПОЭЗИЯ И ПРАВДА

Моя знакомая в ФБ опубликовала чудесный отрывок:
Однажды Леон Бакст влюбился в очаровательную молодую француженку. И позвал ее в Версаль, надеясь, что в романтической атмосфере королевских садов она скорее отзовется на его уговоры. Пока они сидели, мечтательно созерцая оформление в стиле Ватто, он взял ее за руку, а когда придвинулся к ней, она задумчиво взглянула на него и заметила:
- Какое потрясающее место для самоубийства.
***

А вот как всё было на самом деле:
«Я позвал ее погулять в Версаль. Романтика, королевские сады, воспоминания о дамах и кавалерах Ватто. Антураж, думал я, поможет мне. Взял ее за руку, подвинулся к ней, а она тихо прошептала:
- Пятьсот франков, мсье.
- С ума сошла? – изумился я.
Она задумчиво взглянула на меня и заметила:
- Взять меньше пятисот для меня равносильно самоубийству!
- Но почему? – воскликнул я.
- Об этом все узнают, поймут, что я демпингую, и сутенеры меня зарежут.
- Но Аннет! – возразил я, крепко держась за карман с бумажником; там было ровно пятьсот франков. – Я никому не скажу! Это будет нашей тайной! Может быть, все-таки четыреста? Ну хорошо, пускай четыреста пятьдесят!
Она помолчала, и вдруг порывисто обняла меня, сильно и нежно прижалась ко мне, и я на миг ощутил ее юную упругую грудь… Но потом она по-сестрински ласково поцеловала меня в лоб, встала, еще раз отрицательно покачала головой, повернулась и пошла по аллее, созданной гением Ленотра и Лебрена.
Я сидел, окаменев, и глядел ей вслед с тоской неизбытой мужской страсти; это чувство причудливо смешалось в моем сердце с печалью бедного студента, которого отвергла дочь богатого человека. В этой печали было много личного, друг мой.
Она скрылась за стрижеными деревцами.
Я встал, одернул пиджак и почувствовал, что бумажника нет».
(из письма Леона Бакста Сержу Дягилеву)