Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Драгунский

Денис Драгунский. Как они нас любят!

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

Драгунский

а чего добились мы?

ВОСЕМЬ ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ

Много лет назад, больше сорока лет назад, мы со студентами – то есть, простите, со слушателями Дипломатической Академии – поехали на летний семинар в Костромскую область.
Молодежный лагерь. Три корпуса на берегу Волги. Жаркое лето, теплый залив реки, нас человек сорок общим числом – и две сотни отдыхающих, студенты и студентки. Студенток значительно больше.
Утром и после обеда мы занимались. Жара стояла такая, что начальство разрешило нам заниматься прямо на пляже. Расстелив полотенца и тканые одеяла, разложив бумаги и книги, мы сидели, а то и лежали в кружевной тени невысоких кустов, а мимо ходили красивые, очень красивые и поразительно, безумно, неописуемо красивые девушки.
Вечером развлекались. Танцы через день, кино два раза в неделю. Еще там было что-то вроде бара или кафе. Цены, кстати, совсем не студенческие. Ну а нам что? Пива бутылку, или водки сто грамм, ну и чипсов пакет. С рубля еще сдачи дадут.
Вот мы толчемся в этом баре, и вдруг входит один наш слушатель, со знаменитой генеральской фамилией Гурко (правда, с ударением на «о», и ни капельки не родственник). Сам такой небольшой, но очень крепкий. Кажется, у него был разряд по самбо. Негромкий, уверенный в себе человек.
Входит, значит, этот Гурко, а с ним девушка.
Девушки там, я уже говорил, были трех категорий: просто красивые, очень красивые и обалдеть какие красивые. Эта была просто красивая. Небольшая, даже маленькая, ему под стать – чуть меньше его ростом. Он был примерно метр шестьдесят пять, а она на ладошку короче. Метр шестьдесят, наверное. Слегка подкрашенная блондинка. Милая, стройная, изящная, ну, в общем, всё как надо.
Подходят они к бару, становятся рядом с нами, и он начинает заказывать: коктейль такой, коктейль сякой, два мороженых, два пирожных, рюмочку ликера, то да сё, бармен все это перед ними выставляет на маленький поднос, и говорит:
- Восемь двадцать восемь!
Ого! Для 1975 года это была весьма серьезная сумма! Бутылка водки стоила три рубля с копейками. А вино вообще, рубль с чем-то, ну два, особенно портвейн.
Мой слушатель Сергей, против всей субординации, слегка ткнул меня кулаком в бок. А другой слушатель, не мой, но хороший мой приятель Валя Ковалев – аж крякнул.
Тем временем Гурко достает из заднего кармана бумажник, вынимает червонец, протягивает бармену, и даже, кажется, оставляет ему сколько-то копеек на чай. Берет поднос, и они с девушкой уходят за столик куда-то в угол.
- Οκτώ και είκοσι οκτώ! – негромко сказал слушатель Сергей.
Что по-гречески и означает «восемь двадцать восемь».
Потом мы много раз спугивали Гурко и его девушку в разных камышах и кустах – не нарочно, конечно. Как-то так получалось: пойдешь пройтись по лесу или по бережку, или поищешь скрытую от глаз заводь, чтоб голышом макнуться, да или просто поссать отлучишься в кусты за полсотни шагов – и вот они, красавчики…
- Знаете, Денис Викторович, – сказал мне слушатель Сережа. – А ведь наш «восемь двадцать восемь» ни разу больше в бар не ходил. В смысле – ее не водил.
- То есть? – я не сразу понял, о чем речь.
- А то. Умный человек. Один раз выложил восемь двадцать восемь, и целых две недели никаких проблем.
- Да прямо уж!
- А вот я вам говорю.
Мы этого Гурко потом дразнили «восемь двадцать восемь».
Идет он навстречу, а слушатель Сережа страшным басом:
- Οκτώ και είκοσι οκτώ!!!
- Чего? – вздрогнет Гурко. – Переведи!
- «Восемь двадцать восемь»! – говорит Сережа.
- А что это значит?
- Пароль. Из греческого кино. Комедия-боевик «Победитель блондинок».
- А…
То есть он уже ничего не помнил! Ну и правильно. «Закон Зейгарник». Завершенное действие тут же забывается, а незавершенное – запоминается. Это я объяснил слушателям Сереже и Валентину.
- Да, – сказал Валентин. – В самом деле. Он молодец. Не пожалел восемь двадцать восемь, и прекрасно провел свободное время на выездном семинаре.
- Да, – сказал слушатель Сережа. – А чего добились мы, соображая на троих?
- Хорошо выпивали в мужской компании, – сказал я. – Практически ежедневно.
- А неужели это именно то, к чему мы так стремились на выездном семинаре? – усомнился он. – Там, где кругом девушки просто красивые, очень красивые и безумно прекрасные?
Но у нас со слушателем Валентином не было ответа.
Драгунский

направо пойдешь, налево пойдешь

ДОРОГИЕ ЖЕНЩИНЫ И МУЖЧИНЫ
Всех ориентаций и гендерных вариаций!


К вам обращаюсь я, друзья мои, вот с каким вопросом. Представьте себе, что вам встретился человек огромной, просто поразительной сексуальной привлекательности. Красота, стройность и статность, глаза и руки, кожа и волосы – но мало того! Манеры, обращение, вкус в одежде, обаяние улыбки и взгляда, красивый звук голоса, умение общаться, вежливость, воспитанность. Эрудиция и ум, кругозор и интересы. В общем, чудо что такое. Можно сразу влюбляться!
Но при этом – это по-человечески отвратительная личность. Предатель, лжец, приспособленец, доносчик, жополиз при сильных мира сего, циник, клеветник, сплетник и вдобавок вороват.
Ваше решение?
Наверное, почти все напишут, что ни за что не смогут полюбить вот такого человека.
Но это же не мелодраматический злодей!
Все эти ужасы можно описать по-другому. Вот так:
В городском законодательном собрании, куда его избрали от СПС, перешел в «Справедливую Россию» (предатель). Работал в УИК и подкладывал бюллетени (лжец). Поменял непроходную тему диссертации на более проходную (приспособленец). Сообщил в полицию, что в квартире ниже этажом собираются наркоманы (доносчик). На ученом совете проголосовал, как надо ректору, и со смехом об этом рассказывал (жополиз и циник). Частенько перепощивает в ФБ или в ЖЖ сообщения с непроверенной и обидной информацией (сплетник и клеветник). Когда писал диплом, был пойман на плагиате (вороват).
Итак?
От ворот поворот немедленно, да?
Драгунский

из записной книжки неудачника

ПРОПАЛА ЖИЗНЬ!

Женщины пишут про горькую и страшную любовь своей юности.
Он был талантлив, красив и добр. Он был беден и неустроен. Он работал в котельной, он чистил клетки в зоопарке, он сбрасывал с крыши снег на такой обледенелой крутизне, что остальные дворники отказывались. А он не боялся. Только требовал бутылку сверх оплаты.
Конечно, он пил.
Но он сочинял стихи, или играл на гитаре, или писал картины на фанерках от посылочных ящиков.
Он был очень худой. Курил дешевые сигареты без фильтра.
Жить ему было негде. Он приехал из поселка Каменный Мыс.
Поэтому он жил в котельной или сторожке. Зато он рассказывал, какие там, в его родных местах – скалы, камни, объеденные лисами скелеты медведей, какая нищета, злоба и пьянство.
Она приходила к нему в сторожку. Они любили друг друга на жестком топчане, под шорох мышей.
Потом он пел.
Или читал стихи.
Или, пальцем разводя краску, писал ее портрет обнаженной. На фанерке от посылочного ящика.
Она бросила школу. Убежала из дому. Жила в его сторожке, она же котельная. У папы случился инфаркт. Мама ее прокляла.
Ей было всё равно.
Она умирала от любви к нему.
Но он умер первым. Вдруг. От внезапной тяжелой болезни, от водки и дешевых сигарет.
Ему было всего тридцать.
А ей и вовсе семнадцать лет, шесть месяцев и четыре дня.
Она думала, что умрет тоже.
В морге была только она и еще какая-то тетка в синем халате. Потому что она не знала его адреса в поселке Каменный Мыс. Он не говорил, а она не спрашивала.
После кремации она шла пешком через всю Москву. Натыкалась лицом на людей, на стены, на фонарные столбы. Разбила нос до крови. Она не могла плакать. Она просто знала, что жизнь кончилась.
Но ей не хватило духу умереть самой, по своей воле. Она провалялась полгода в дурдоме.
Потом выписалась. Как следует попросила прощения у мамы. Стала заботиться о папе. Еще через полгода совсем пришла в себя. Окончила десятый класс, поступила в хороший вуз.
Вышла замуж. Потом еще раз. Родила ребенка.
Устроилась на работу и даже сделала небольшую, но приличную карьеру.
Но все равно!
На самом деле ее жизни не было ничего, кроме него. При всей любви к мужу, и ко второму мужу, и еще к одному человеку, неважно… не говоря уже о ребенке, ради которого она готова жизнь отдать и всех порвать – все равно!
Главное, самое бесценное и незабвенное в ее жизни – это вот та любовь, этот пахнущий перегаром, прокуренный, красивый, дико талантливый, худой, так быстро погибший…
И сейчас она – втайне ото всех – отмечает день его рождения; день его смерти; день, когда она его впервые увидела и тут же ему отдалась; и еще день, когда она убежала к нему из дома.
Четыре раза в год она пробуждает в себе все эти сладчайше-кошмарные воспоминания, и горько жалуется, и горько слезы льет, но строк печальных не смывает.
***
«Пропала жизнь!» – думаю я, читая такие записи в Фейсбуке.
«Бедный я, несчастный!» – думаю я.
Я не приезжал в Москву из Каменного Мыса, где нищета, пьянство и злоба.
Я не чистил клетки в зоопарке и не работал дворником.
Не умел играть на гитаре, не писал ни стихов, ни обнаженных девочек на фанерках от посылочных ящиков.
Мне бы и в голову не пришло трахаться со школьницей в грязной сторожке, да еще и подговаривать ее бросить школу и родителей. Да и девочке семнадцати лет не пришло бы в голову отдаться мне через полчаса после первого знакомства… Почему? Да очень просто. Потому что я был воспитан, вежлив, аккуратен. Фу, какая гадость! Мылся, брился, изучал языки. Носил чистые свитера, вельветовые брюки. На экзамены или на юбилей к другу отца – костюм с галстуком. Нет, конечно, у меня были романы, были приключения, не так уж мало – но без вот этих штучек.
Какая тоска.
А главное – я не умер в тридцать лет от водки и бестолочи.
Поэтому обо мне не вспомнит прекрасная женщина, с мужем, любовником, ребенком и неплохой карьерой.
Что, дескать, все это в смысле семьи и карьеры очень мило, но ведь была и у нее настоящая – нет, вы понимаете, настоящая, смертельная, чтобы головой в омут! – вот такая любовь.
К худому, нищему и талантливому.
А мне уже поздно что-то переигрывать.
Пропала жизнь, я же говорю.
Драгунский

арифметика повседневной жизни

ПЯТЬ ТЫСЯЧ

Дима Стремокоцкий, допив чай и отерев губы салфеткой, встал из-за стола, прошествовал мимо своей жены Алисы, потрепал ее по затылку, нагнулся, нежно поцеловал в макушку, поблагодарил за прекрасный ужин и вышел из кухни.
- На здоровье! – сказала Алиса ему вслед.
Потом встала, прошлась по кухне, взяла с полки толстую замусоленную тетрадку. В такие тетрадки хорошие хозяйки обычно записывают кулинарные рецепты. Пролистала ее. Хмыкнула. Сунула под мышку и пошла следом за мужем. Нашла его в комнате, которая в большинстве обычных интеллигентных семей называется «большой». Люди побогаче и позатейливей такую комнату называют «гостиная», а всякие оголтелые западники – «ливинг рум», а люди попроще, из провинции – «зала». Но Стремокоцкие были самой обычной семьей, москвичи с высшим образованием, и ничего особенного. Поэтому в их двухкомнатной квартире была спальня и большая комната. Женаты они были уже шесть лет с небольшим – весной отметили «чугунную свадьбу», а сейчас был конец августа. Диме было тридцать четыре, Алисе – тридцать ровно. Детей у них пока еще не было.
Дима сидел в кресле и размышлял – то ли включить телевизор, то ли заглянуть в планшет, то ли вообще почитать книгу.
Алиса вошла и сказала:
- Пять тысяч.
- А? – спросил Дима, потому что не понял.
- Пять тысяч, - повторила Алиса, слегка нахмурившись.
Он слегка пожал плечами, встал, вышел в спальню и оттуда крикнул:
- Тебе какими?
Алиса пошла за ним.
Дима стоял у раскрытого шкафа, куда он уже повесил свой рабочий костюм, и держал в руках бумажник:
- Тебе пятеркой или по тысяче? – и добавил: – Видишь, я даже не спрашиваю, зачем тебе пять тысяч. Во какой я хороший муж! – и потянулся целоваться.
Алиса отшагнула к двери и сказала:
- Спрячь деньги, пригодятся. Я не про то. Пять тысяч, помнишь?
- Нет, - сказал он. – Ты про что?
- Про пять тысяч, - объяснила она, усмехаясь.
- Какие пять тысяч? – вскричал Дима. – Может, объяснишь?
- Сегодня ты встал из-за стола, отодвинув от себя свою тарелку и чашку, не сполоснув, или даже, хотя бы, не поставив в раковину или машинку. В пятитысячный раз. Даже с хвостиком, чтобы не ошибиться. Всё. Вали.
- В смысле?
- В смысле fuck off and get out of my life! – Алиса ходила на курсы английского и знала разные слова и выражения. – Уговор дороже денег.
- Какой уговор? – Дима слегка ошалел.
***
Это было в марте, дней через пять после свадьбы.
Дима – вот в этой самой кухне – встал из-за стола, отодвинув тарелку, и Алиса сказала: «Ну что за манеры! Хорошие мальчики моют за собой посуду! Или хотя бы ставят грязную тарелку в раковину!» Но Дима пробурчал, что хорошие девочки не делают замечания таким злым голосом. Алиса, однако, настаивала на своем. Оба – на своем. Она на равноправии, а он – на распределении ролей в семье. Они чуть не поссорились. Но потом Алиса сказала: «Ладно. Один раз не считается». «А два? А десять? А сто раз не вымыть тарелку?» – прицепился Дима. «И сто, и двести не считается», - сказала Алиса. «А сколько считается?» - спрашивал он, обнимая ее. «А сколько тебе надо раз не вымыть посуду, чтобы почувствовать себя настоящим мужчиной?»  «Тысячу!» - сказал он. «Чепуха! – засмеялась она. – Даю тебе пять тысяч! Но потом всё!» «Ого! – обрадовался он. – Вот это да! Согласен!» - и они повалились на диван. Все-таки первая неделя медового месяца! Хотя, конечно, до свадьбы у них всё было, но тем не менее…
***
- Вот, - говорила Алиса, заглядывая в тетрадку. – Каждый год мы на две недели ездим в отпуск, то есть пятнадцать дней долой. Остается триста пятьдесят. Из них пятьдесят уикэндов, то есть сто дней, когда мы вместе едим три раза в день, то есть триста раз. Остается двести пятьдесят дней, когда только завтрак и ужин, итого пятьсот. Пятьсот плюс триста будет восемьсот. То есть восемьсот раз в году ты вставал из-за стола, отодвинув посуду. Всего тебе было дано…
- Мне? Было? Дано? – возмутился Дима. – А кто ты такая?
- Мы так договорились, – возразила она. – Ты согласился. Шесть лет и три месяца, вот и выходит пять тысяч раз. С хвостиком, я же говорю. Сегодня в пять тысяч шестой раз ты не сполоснул тарелку и даже не отнес ее в раковину. Не говоря уже загрузить в машинку. Можешь пересчитать! – и она кинула ему тетрадку. – Я думала, ты все-таки придешь в норму. Но ты оказался неисправим.
- Бред какой-то… – сказал Дима.
- Не бред, а обещание, сказала она. – Я, например, обещала хранить тебе верность. И я тебе не изменяла.
- Да пожалуйста! – воскликнул он.
- Конечно, я бы могла изменить тебе, как бы в отместку, – задумчиво сказала она. – Но мне это почему-то неинтересно. И смешно – изменить в отместку за невымытую тарелку. Нет! Так что собирай вещички. Ну или я уйду, если хочешь, – сказала она, вышагнув на секунду в коридор и вернувшись с большой дорожной сумкой. – Но я с собой возьму всё. Всё-всё. Посуду, мебель, одежду. Свою, разумеется! Вилки и ножи, книги и телевизор, картинки со стен и даже сами стены. Ты меня понял, надеюсь? Так что лучше сам.
- Сука! – вдруг заорал Дима, вытащил со дна шкафа большой охотничий нож и метнул в Алису, целясь ей в лицо, в глаз.
Она успела увернуться буквально на сантиметр.

Нож воткнулся в дверную притолоку, вбив в нее пышную прядь Алисиных волос. Алиса дернулась и зашипела от боли: она оказалась за волосы пришпилена к двери ножом.
Дима зачем-то снял рубашку и бросил ее в сторону. Он был хорошо мускулист. Поиграв плечами, приблизился к ней, плюнул ей в лицо и сказал, расстегивая домашние брюки:
- Сучка… Тарелку ей не сполоснули… Сейчас я тебя так сполосну…
Алиса сбросила тапочек и правой ногой пнула Диму, остро заточенным стальным когтем большого пальца взрезав ему живот.
Дима рухнул на пол, пачкая белый ковер кровью и пытаясь руками удержать выползающие наружу кишки.
Алиса с натугой вышатала нож из притолоки, сдула с него два своих золотистых волоска, нагнулась над Димой и аккуратным тычком под левый сосок закончила дело.
Подумала, что надо бы сразу все поджечь и бежать, но все-таки сначала решила вымыть посуду.
Пять тысяч шестой раз.
Драгунский

вот говорят - "миллениалы, миллениалы"...

Я ПРЕДЛОЖИЛА ПРОСТО ИСКУПАТЬСЯ!

Мой приятель рассказывал: июнь, сессия, подготовка к экзаменам. Со своей одногруппницей едут к нему готовиться. Пока дошли от метро до дома, жутко взмокли – жара была под тридцать.
Она говорит:
- Слушай, давай в душ пойдем, сполоснемся? Можно? У тебя полотенце есть чистое, дашь?
Он, в некотором офигении:
- Ну... Да... Вот...
Она:
- Давай вместе, чтоб время не терять!
Он:
- Прямо вместе голые?
- Ну да, да, да! – и раздевается, бежит в ванную, включает воду, становится под душ. - Давай, скорее! Ой, какая водичка!
Он тоже раздевается, лезет под душ... и начинает ее, как бы это сказать, пытаться потрогать. А она ему - по рукам, по рукам! И смеется.
- Ты что? Ты же сама предложила! – он в еще большем офигении.
А она, вылезая из ванны и вытираясь:
- Я предложила принять душ. И все.
- Ну ты даешь! – сказал он.
- И вовсе не даю! – смеется она. – И не собираюсь. Еще раз повторяю: я сказала «искупаться!» А вовсе не «поебаться»! Пошли, пошли, нечего время терять.

И они пошли готовиться к экзамену.
***
Это я к чему? Это я к тому, что в 1969 году, когда родители нынешних т.н. «миллениалов» были еще, извините, в жидком виде – наши ровесники – то есть бабушки и дедушки «миллениалов» – уже умели говорить и договариваться обо всем.
И уважали друг друга, и понимали друг друга прекрасно, и не считали любой взгляд и жест – вплоть до раздевания и совместного купания в голом виде (что не раз бывало ночами на море или на речке) – намеком, приглашением и позволением.
И никогда не называли «динамисткой» девушку, которая расхотела или вовсе не собиралась, как вот эта купальщица. Потому что «крутить динамо – это совершенно другое, это когда, грубо говоря, проститутка обманывает клиента. Когда девица прямо и недвусмысленно обещает секс – но только после ужина в ресторане. За ужин, иными словами. А из ресторана, хорошенько наевшись и напившись, удирает. Так что не надо путать понятия.
Liberte

на свете счастья нет, но есть мораль и право

ЦИВИЛИЗАЦИЯ. ОРАТОРИЯ В ПРОЗЕ.

Первый:
Мы целовались под яблонями, в мае, никогда не забуду этот вечер, эти осторожные поцелуи, этот запах ее простеньких духов и свежей, как будто горячей, только что отглаженной кофточки. Завтра я уходил в армию: она обещалась ждать. Мой лучший друг сказал, что присмотрит, что он клянется – если какой-то гад на нее только поглядит, не говоря там в кино или на танцы – он этому гаду все зубы выбьет. И что же? Через неделю он к ней стал клеиться, а потом они поженились, ребеночек родился. Я как вернулся и все узнал, их обоих ножичком покоцал, в районе живота: чтоб не просто сдохли, а помучились как следует. А ребеночка не тронул, что я, скот?
***
Второй:
Мы оставляли город. В тюрьме оставалось... сейчас скажу точно... четыреста двадцать восемь человек, мне доложили. Враги государства и уголовный элемент. Что бы вы стали делать на моем месте? Оставили бы их так? Забыли бы про них? Но если бы они оказались в руках противника, то ясно, на чьей стороне они бы стали воевать. Это две стрелковых роты, даже больше! У командования не было никакого иного выхода. Нет, я не получал директив из Центра. Я никогда не заслонялся приказами начальства, я сам принимал решение. Вы думаете, это всё? Нет, это не всё. Было нечто похожее через полтора года. Мы опять отступали. Болотами, реденькими лесами. С нами было около ста пятидесяти пленных. На второй день надо было принимать решение. По-вашему, их надо было тащить их за собой, отвлекая солдат на охрану? Отнимая у солдат хлеб, чтобы их кормить? И вы же понимаете, что эти жалкие, усталые люди – в случае чего стали бы живой силой противника. Повторяю свой вопрос: что бы вы стали делать?
***
Третий:
Двое темнокожих в толпе разрезали мне сумку и вытащили бумажник; когда я обернулся, они уже убегали. Я кинулся вдогонку, я был в ярости, там были деньги отдавать проценты по кредиту, у меня крохотная квартирка, жена, ребенок и мы ждем еще одного... Последние деньги, в поте лица заработанные деньги, чтоб нас не выкинули на улицу, а этим - за три дня пропить в окрестных барах. Я бросился за ними, догнал на следующем перекрестке. Они стояли, лыбились своими белыми зубищами и нагло так спрашивали: «В чем дело, земляк? Кто тебя обидел, друг?» Может, конечно, это были не они. А может, они. Они все одинаковые, если честно. А может, и нет. Я не расист, ни капли. Но не в том дело. Просто я был в ярости, как любой человек, у которого украли последнее. Я был в бешенстве, я уже ничего не соображал.
***
Четвертый:
Минуточку! Для меня это был просто объект, который мне было приказано уничтожить. Военный объект противника, точка на карте, не более того. Вы думаете, с высоты четыре тысячи метров видно, кто там внутри? Разумеется, там кто-то был внутри, а как же. Но почем я знаю, кто и зачем там внутри? Что я, должен был сверху свистнуть и крикнуть: «Разбегайтесь, господа мирные жители»? Сказано - объект.
***
Пятый:
Государь меня поставил блюсти губернию. Губерния - часть державы. Тем самым я должен был блюсти державу. Когда бунтовщики пришли на площадь и потребовали выдать им на расправу начальника полиции - это была угроза всему порядку в державе. Я пытался уговаривать, но с распаленной толпой беседовать бессмысленно. В ответ на мои уговоры доносилась грубая ругань. Они напирали. Я приказал командующему сделать предупредительный залп. В воздух. Но когда они в ответ бросились на солдат - вот тут уж пришлось стрелять в толпу.
***
Шестой:
Она назвала меня козлом и лохом, эта прошмандовка дешевая, на себя бы посмотрела! Я – козел и лох? Да я самый четкий пацан на районе! Все меня знают и уважают! Козел и лох? Вот и получи… Шестнадцать ножевых ран, из которых семь смертельные? Ну, доктора дают!
***
Седьмой:
Я? Убивал? Расстреливал? Уничтожал? Извините. Я просто нажимал на гашетку. Сам вызвался? Какой бред, кто это подтвердит? Мало ли что написано в этих дневниках – кто тогда вел дневники, бог с вами! Даже смешно. Ах, в мемуарах! Но еще надо посмотреть, кто их сочинял. Где, когда и с какой целью. А допустим даже, сам вызвался. Представляю себе, что было бы, если бы до пулемета допустили любого из наших, ну вы же видели их рожи. Звери! Нелюди! Они бы стреляли прицельно, а я нарочно мазал. Каждая вторая очередь - поверх голов. Поэтому столько выжило. Вот этот старый хмырь, который сейчас дает показания против меня. Он выполз из-под горы трупов и остался жив. Почему он остался жив? Потому что я стрелял не прицельно, а специально вот так, не целясь, спустя рукава, абы как, лишь бы пулемет слышно было. Специально, чтобы поменьше убить! То есть я его спас. А теперь он свидетельствует против меня. Вот ведь люди!
***
Восьмой:
Мы были убеждены в своей исторической правоте. Мы были очарованы, опьянены лозунгами. Лозунги говорили нам о прекрасном будущем. Будущее казалось нам чудесным садом. Цветущим яблоневым садом, в котором майскими ночами будут гулять любящие пары – добрые, красивые, чистые люди, у которых потом родятся веселые и милые дети, граждане нашей великой и прекрасной страны. А сейчас – ну, в смысле, тогда – а тогда нам надо было тщательно выпалывать сорняки. Да, теперь я понимаю, что собственноручно расстрелять шесть тысяч сколько-то человек – это, наверное, как-то чересчур. Иногда болит рука. В прямом и переносном смысле. Да, я делал это по приказу, но не только из страха, что в случае отказа расстреляют меня. Нет! Я знал и верил, что делаю тяжелую работу ради будущего.
***
Все восемь хором:
Но в любом случае мы живем в цивилизованной стране, и поэтому требуем, чтобы нас судили по всем стандартам современной демократической цивилизации. С хорошими адвокатами, с возможностью свиданий с родственниками, с тщательным исследованием улик, с презумпцией невиновности, с трактовкой всех сомнений в пользу обвиняемых, с прессой в зале суда, с возможностью апелляций в вышестоящие судебные инстанции, вплоть до международных, с правом свободно обращаться к общественности; и разумеется, с присяжными.
Мы уверены, что нас если и не оправдают совсем, то назначат мягкое наказание. Скорее всего, не связанное с лишением свободы.
Liberte

отрывок сериала про миллениалов

УТРО ВЕЧЕРА МУДРЕНЕЕ

Вечер.
Молодой человек и девушка сидят на диване в ее комнате.
ОН. Может быть, мне лучше пойти домой?
ОНА. Нет, что ты! Оставайся!
ОН. Я чувствую, что тебе как-то неловко, неуютно…
ОНА. Да нет же! Все хорошо, что ты!
ОН: Я хочу тебя обнять, ты не против?
ОНА: Я совсем не против.
ОН: А если я тебя поцелую, ты не рассердишься?
ОНА: Нет, конечно!
ОН: Давай погасим свет.
***
Свет гаснет, наступает темнота.
Голоса из темноты:

ОН: Ты не боишься того, что будет дальше?
ОНА: Ни капельки!
ОН: Дальше будет секс, ты должна это знать.
ОНА: Я знаю.
ОН: Ты не против?

ОНА: Нет, я не против. Наоборот, я очень этого хочу.
ОН: Но, может быть, у тебя какие-то сомнения? Опасения?
ОНА: Нет никаких сомнений. Я хочу, я же сказала.
ОН: Ты уверена, что точно хочешь именно секса, именно со мной, именно вот прямо сейчас?
ОНА: Уверена! Секс, с тобой, сейчас.
ОН: Но я все-таки должен сказать…
ОНА: Хватит! Замолчи!

ОН: Хочу сказать, что я могу остановиться в любой момент.
ОНА: Хорошо. Но лучше не останавливайся!

ОН: Но в случае чего, если ты вдруг ощутишь любой физический или психический дискомфорт, тревогу, страх, неловкость – ты обязательно скажи, и мы тут же прекратим. Хорошо?
ОНА: Ну же! Давай же! А-а-а!
ОН: Ты что, уже кончила?
ОНА: Конечно, нет! Давай еще!!!
***

Раннее утро.
Она сидит на том же диване, укутавшись в плед, водит пальцем по айфону. Он протягивает руку, трогает ее за коленку. Она бьет его по руке:

ОНА: Не смей ко мне прикасаться!
ОН: Ты что?!
ОНА: Я уже написала письмо декану. Копия проректору и всем моим и твоим друзьям и подругам.
ОН: Что я такого сделал? (плачет)
ОНА: Ты еще спрашиваешь! Своими бесконечными идиотскими вопросами ты абсолютно парализовал мою волю! Ты все время что-то бубнил! И этим бубнежом ты меня программировал! Ты нарушил мою субъективную систему принятия решений! В работе Ширази, Кнудсена и Шунь Джанли на большой кросскультурной выборке доказано, что шесть-семь предложений на отказ в 87% случаев провоцируют согласие! А ты сделал пятнадцать таких квазинегативных персуадивов, по Джонсу-Шикамацу. Это было агрессивное психическое манипулирование! Отвернись, я встану и оденусь.
ОН (утирая слезы): Я сделал запись на свой айфон…
ОНА: Ты вдобавок еще и старомодный негодяй! Записывать свое свидание! Фу, какая пошлость, какая гадость! Ну, дай послушать.
ОН: Послушай!

достает из-под подушки свой айфон, включает. Там слышится:
«Дальше будет секс». «Я знаю». «Ты не против?» «Нет, я не против». «У тебя есть сомнения или опасения?» «Нет никаких сомнений».

ОНА: Ну и что?
ОН: Вот видишь! Я спросил: «Ты не против?» а ты ответила…
ОНА: А я ответила: «Нет».
ОН: Погоди. Ты отвечала: «Нет, я не против». «Нет, у меня нет сомнений». «Нет, я не рассержусь».
ОНА: Какой ты тупой! «Нет» всегда значит «нет»!
Драгунский

не стану рассказывать, что там было дальше

ЗАВЕЩАНИЕ

Сергей Иванович стал себя как-то неважно чувствовать, особенно по утрам, особенно когда серые облака низко и быстро летели по небу, не давая дождя, но принося тоску и слабость. Как будто грязной мокрой тряпкой по голове шлепало. Голова слегка кружилась, ломота была в затылке и в глазах, и теснило в груди.
«Погода, погода! – думал Сергей Иванович. – Это всё от погоды!»
Тем более что именно это ему говорила жена Катя, когда он жаловался на ломоту и боль во всем теле. «Это ничего, это погода такая тяжелая!»
Да, наверное. Однако двадцать, десять, да что десять – всего пять лет назад никакая погода на него не влияла, и он посмеивался над своими старшими друзьями, которые кряхтели и стонали, что-де погода такая – так бы весь день на диване провалялся. А он, что в дождь, что в туман, что в жару – бодрячком бежал по своим делам.
Так что, видать, не погода, а возраст.
Впрочем, кое у кого из товарищей еще были живы отцы. Да, отцы! Бодрые сухощавые старики, смуглые, жилистые и зеркально лысые, они бегали на лыжах, играли в теннис, а один такой дед даже курил трубку, во всю грудь затягиваясь синим дымом с настырным запахом каких-то аптечных цветов. А у Сергея Ивановича от этого дыма кружилась голова и болело сердце.
Видно, каждому здоровье и долголетие дается от Бога. Ну или там от природы, от наследственности – неважно. Важно, что дается однажды и навсегда. Жребий.
Поэтому Сергей Иванович решил позаботиться о Кате.
Она и так была законной наследницей всего, что Сергей Иванович нажил и накопил, но у него были еще дети. Две дочери, уже вполне зрелые дамочки, с которыми он был в невылазной ссоре уже очень давно, а особенно после того, как женился на Кате. Тем более что она была точная ровесница младшей. Но это, в сущности, без разницы, потому что у него были дочери-погодки. Жена, царствие небесное, решила, наверное, сразу отделаться от этой странной обязанности – родить непременно двоих детей.
Дочери были прекрасно устроены в этой жизни, они были, если уж совсем грубо выражаться, гораздо богаче Сергея Ивановича. По мужьям, разумеется, но это неважно.
Важно другое. Они ненавидели Катю и Сергея Ивановича тоже. Он был убежден, что дочери непременно подадут на наследство, и не просто на свою долю – это было бы по одной шестой на каждую, оно бы и ладно.
Но они вполне могут начать унизительную процедуру «изъятия из наследственной массы всех вещей, которые не были нажиты в браке» Сергеем Ивановичем и Катей, а достались Сергею Ивановичу от бывшей жены, то есть от их матери. Например, несколько предметов старинной дорогой мебели – два секретера, шкафчик «Буль», горка позапрошлого века, письменный стол из дерева «птичий глаз». Это и правда было от родителей прежней жены. Брильянтовый гарнитур, который родители прежней жены подарили ей на свадьбу – серьги, кольцо и колье. Еще какие-то побрякушки. Наверное, треть книг в библиотеке, причем самые дорогие, двадцатых-тридцатых годов, почти полный подбор знаменитого издательства «Academia», и еще много всего. Дача, наконец! Дача тоже досталась Сергею Ивановичу от жены, по ее завещанию, целиком. Потому что она тоже терпеть не могла своих дочерей. За лихость, наглость, напор и пронырливость.
Так что вот.
Сергей Иванович не знал, насколько такая эскапада может быть успешной, и даже позвонил знакомому адвокату. Тот сказал, что процедура сложная, выиграть дочерям вряд ли удастся, но… Но хохотнул и напомнил старый анекдот, как бабка откормила борова, он вырос такой здоровый, что она сама не смогла его заколоть. Наняла двух мужиков, дала им по стакану водки, топор, нож, и погнала в сарай убивать этого громадного порося. Через час они возвращаются. «Ну что, хлопчики? Убили?» «Нет, бабка! Убить не убили, но уж зато таких пиздюлей ввалили!» То есть отбить они ничего не отобьют, но до инфаркта довести могут. Ну или нервы помотают.
Так что Сергей Иванович занялся завещанием.
Но сначала ввел Катю в курс дела.
Сказал, что чувствует себя все хуже и хуже, и вот, пора уже, как говорится, приводить свои дела в порядок. Она его обнимала и говорила, чтоб он не дурил и зря ее не расстраивал. Он возражал, объяснял ситуацию со здоровьем и со своими дочками от прежнего брака.
Он подробно показывал ей все бумаги – на квартиру и на дачу. А также банковские выписки, текущие счета и депозиты. На даче познакомил ее с членами правления кооператива, с бухгалтером, комендантом и главным водопроводчиком – потому что до этого он занимался всеми дачными делами только сам.
Потом он достал из потайного места и преподнес ей тот брильянтовый гарнитур – Катя прямо ахнула, она в первый раз увидела. Попросил примерить, полюбовался ею, все-таки сдержал вздох – уж больно Катя не была похожа на его прежнюю жену! – и написал на бумажке нечто вроде дарственной – в простой письменной форме, адвокат сказал, что так тоже можно, поскольку брильянты – это не недвижимость, и не требуют регистрации в госорганах. Ну вот и отлично. Написал дарственную и велел ей внизу приписать: «Я, такая-то, принимаю с благодарностью»; число и подпись. Показывал ей книги, объяснял, какие они ценные. Мебель тоже. «Это все будет твое, только твое! – он поднимал палец. – И ничьё, ничьё больше! Поняла?». Катя кивала, целовала его.
Все это заняло две недели.
Потом он сходил к нотариусу, составил завещание.
Вернувшись домой, он собрал все документы в одну папку, она была ярко-синего цвета. Похлопал по ней рукой. Помотал головой. Посмотрел в окно. Облака улетели. Небо было тоже синее, как эта папка; открыл балконную дверь: солнечно, но не жарко. В голове было ясно, в груди легко, в руках и ногах свободно, как десять лет назад, когда он впервые увидел Катю.
***
Она тогда шла по двору, вот по этому самому, и он увидел с балкона третьего этажа, как она восхитительно прекрасна. Как ее задержать, что делать? Он сделал вид, что уронил айфон – то есть на самом деле бросил его с балкона и заорал: «Девушка! Девушка! Я айфон уронил! Постерегите, умоляю! Я сейчас!».

Ах, как это было легко и хорошо!
***
Сергей Иванович закрыл балкон и позвал Катю.Показал ей папку. Раскрыл ее. Дал ей прочитать завещание. Быстро перелистал все остальные бумаги. Отдал ей папку и сказал:
- Спрячь. Ну и… Ну и сама понимаешь. Как только, так сразу.
- Спасибо, - серьезно сказала она. – Да. Все будет, как ты велел.
Поцеловала его. Взяла папку и понесла в спальню.
- Но полагаю, это будет очень нескоро! – сказал он ей вслед.
Она остановилась.
- А вообще все это чепуха, – сказал Сергей Иванович.
Она обернулась.
- Просто плохая погода! – засмеялся он.
- Это что, шутка была? – спросила она. У нее дрожали губы.
- А? – не понял Сергей Иванович.
- Ты надо мной шутил! – закричала она и заплакала.
***
Не стану рассказывать, что там было дальше…

Драгунский

из подслушанного в метро

ЧТО КУПИТЬ?

Девушка рассказывает подруге:
- Он звонит, что вот, типа сижу дома, скучно, никакого настроения, давай приезжай вечером, время проведем…
- А ты? - спрашивает подруга.
- А я что? Ну, раз зовет, чего ж нет? Я спрашиваю типа чего купить. Все-таки в гости еду, да? А он сразу внаглую: «Купи пачку презиков, гель для секса без запаха, и еще эту, ну, извиняюсь, виагру. Пятьдесят мэгэ доза. Две таблетки. Я тебе деньги отдам сразу, честно. А то на улицу вылазить неохота».
- Ну дает! - говорит подруга.
- Я ему тоже: «Ну ты типа даешь!» А он: «Ну ты по ходу сама спросила, чего тебе, трудно?»
- Погоди! - перебивает подруга. - А ты с ним уже...
- Да нет! В том-то и дело! Но думаю - так, значит, так. Я тоже наглая, если надо. Купила все, что просил. Еще сухого две бутылки. Оделась как надо. Ну, раз такое дело. Прихожу. Он сразу: «Давай!»
- Что давай? Прямо сразу? - вздрагивает подруга.
- Давай, говорит, что принесла. Чек есть? Ага. Держи бабки. И орет куда-то в кухню: «Сергей Петрович! Купила! Порядок!» Выходит, значит, мужик такой пожилой, за пятьдесят, лысый, жирный, в костюме. Он ему, значит, пакет передает, а мне объясняет: «Это, знакомься, дядя Сережа, материн брат, он сейчас в Питер в командировку едет, на двое суток. Сейчас он уедет, а мы с тобой тут посидим, время проведем…»
- А дальше? - подруга совсем сбита с толку.
- А что дальше? Посидели, время провели. Выпили.
- И?
- Не-а.