Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Драгунский

Денис Драгунский. Как они нас любят!

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

Драгунский

причал межпланетных кораблей

НЕЖНОСТЬ

Мой приятель рассказывал:
«Строили что-то уж не помню, что – то ли склад, то ли коровник – в Н-ской области. Студенческая бригада типа «стройотряд». Хорошие деньги. Но и вкалывать надо ой-ой-ой. Вот не помню, что именно строили. Кажется, все-таки коровник. Но была там не совсем прямо уж деревня, а вполне себе совхоз. Даже были длинные двухэтажные дома городского типа, из белого силикатного кирпича – с квартирами, как в городе, с водопроводом и отоплением. Молокозавод, гараж, ремонтные мастерские. Котельная. Водонапорная башня. Дом культуры, библиотека в отдельном домике. Скверик, бетонный Ленин. Все, как у людей.
Но снаружи, за городской, так сказать, чертой – деревенская жизнь. Река, луга, стога, коровы пасутся.

В Доме культуры, конечно, танцы.
На танцах познакомился с девушкой. Совсем простая, но зовут Алиса. Хорошо, такая вот у нас страна чудес. Если честно, она меня сама выбрала. Подошла и пригласила, и потом ни с кем танцевать не отпускала. Там вообще девчонки смелые, смелей московских. Девчонок там, кстати говоря, было втрое больше, чем ребят. Потому что, когда приходишь на танцы в каком-нибудь таком поселке, сразу проблема: «местные». Мы, значит, приезжие, а они тут хозяева. Могут и морду набить, если на танцах что-то не так. Но вот тут «местных» почти не было. Уж не знаю, почему, но факт.

Короче, потанцевали, потом пошли гулять.
Луна светит, улица кончается и выходит к полю. Пошли по полю. Там что-то впереди – типа дом с косой крышей, под крышей окна, сквозь них звезды. Луна, поле и такая фигня – как в кино про другую планету. Сеновал, оказалось. Залезли внутрь, там сено разными кипами лежало, мы на небольшую такую забрались, и ну целоваться. Она первая начала, что характерно. Прямо раз – и в губы взасос. Потом легла на спину, руки раскинула, на нее косой такой луч лунного света ложится из верхнего окошка – красиво. Сама она тоже красивая, беленькая такая, шейка тонкая, ключицы хрупкие. Я-то как думал – сейчас трахнемся разок и обратно на танцы пойдем. Но вот я на нее посмотрел, и такая вдруг во мне нежность поднялась, господи, никогда со мной такого не было. Вот именно что нежность. Хотелось ее целовать осторожно и медленно, гладить вот эту русую стрижечку, прикасаться губами к глазам, к вискам, к ушкам и шее.
- Алисонька, – говорю, – какая ты чудесная… Девочка моя сладкая, дай я на тебя налюбуюсь, дай я тебя поглажу тихонечко, дай мне свои плечики, дай мне свои сладкие грудки, дай я их поцелую, милая моя, ласковая моя…
Вдруг она как дернется. Поднялась, села и говорит:
- Ты чего?
- А? – говорю.
- Ты вообще? Совсем уже?
Я даже не понял, что это она вдруг. Обнял ее и дальше шепчу что-то такое ласковое.
А она вырвалась и чуть не крикнула:
- Ну и не надо!
Спрыгнула вниз и убежала.
Да. Интересно любят Н-ские девушки.
Посидел, передохнул, пошел назад. Там всего ходу было минут десять. На танцах ее уже не было. Ладно. Бывает.
Следующее воскресенье опять танцы. Прихожу, верчу головой, ищу свою Алисочку. И тут ко мне подходит другая девушка. Тоже, кстати, ничего себе. Я ее еще в тот раз заметил, она была вроде атаманши. Ходит, на всех слегка покрикивает. Вот она ко мне подходит:

- Эй, москвич, как тебя звать?
- Саша, – говорю.
- А я Валентина. Пойдем покурим, разговор есть.
Вышли с танцев.
Идем по той же дороге. Луна светит, но уже не такая, как неделю назад. Молчим. Минут пять идем, вышли в поле, вот и сеновал виднеется, как ангар межпланетный.
Она вдруг голос подает:
- Я ж сказала – покурим!
Дал ей сигарету. Щелкнул зажигалкой.
Дальше пошли. Она молчит, я молчу. Потом говорит:
- Некогда мне тут раскуриваться. Гаси давай.
Затоптала сигарету и пошла на сеновал. Я тоже сигарету заплевал, выбросил, и за ней. Смотрю, она высоко забралась. Протягивает мне руку:
- Залазь сюда.
Залезли.
- Ну? – говорю.
- Баранки гну! – смеется.
- Постой, Валентина, а какая у нас с тобой, извини за выражение, тема разговора?
- То есть в смысле?
- Ты же сказала: есть разговор. Говори, я слушаю.
- Зачем ты Алиску обидел? – сказала Валентина. – Она сегодня даже на танцы не пошла. Ты чего?
- А чего я? Чего я не так? – у меня голова кругом пошла от этих заявок.
- А чего ты как баба рассюсюкался? Алиска говорит: я в него прямо втюрилась, сразу решила – мой, а он как баба. «Глазки-губки, плечики-грудочки!» – передразнила она. – Алиска прям так и сказала: «Может, он пидарас? Я в него влюбилась, а он как будто пидарас!»
- Ненормальная твоя Алиска! У меня к ней нежность проснулась, ты понимаешь?
- А может, ты правда пидарас? – спросила Валентина.
- Дуры вы обе! – закричал я и чуть не треснул ее по башке, но сдержался. – Вы хоть живого педераста видели? Охренели совсем! – я схватил ее за плечи и сказа – Нежность, понимаешь? Хотелось ее ласково поцеловать, сказать нежное слово! Поняла?
Я отпустил ее плечи и лег на спину.
Она склонилась надо мной.
- Херня это все, твоя нежность. Глупости и вранье. Вот я тебе нравлюсь, например? Чего молчишь? Алисочки стесняешься? Да она к тебе больше за полкилометра не подойдет, нежный какой… Ну, чего молчишь?
- Про что?
- Вопрос не понял? Я тебе нравлюсь?
- Ну, нравишься, – сказал я на всякий случай.
- Не «ну», а точно! – чуть не зарычала она. – Да? Нет?
- Да.
- Тогда давай, – и она ловко стянула с себя платье. – Давай, не задерживай! Стоит? Поехали. Не стоит – сейчас подыму!
Она громко причмокнула губами, как кучер лошадям, и завозилась с пряжкой на моих брезентовых стройотрядовских брюках.
***
Я лежал, то глядя в черный потолок, то косясь на Валентину, и понимал, что счастье, правда и смысл жизни – вот они. Рядом со мной. Что все слова – это вранье, что нежность – это глупость и лицемерие, что есть только сильная женщина, горячее дыхание, колючее сено и звезды в проемах под крышей сеновала.
Я точно знал, что такая не разлюбит, не бросит, не выдаст.
Но я понимал также, что не смогу остаться здесь. Что я здесь буду делать? И увезти ее с собой в Москву, жениться на ней и плюнуть на все – тоже не смогу. Потому что в Москве пятый курс, мама-врач и папа-доцент, в Москве выставки и концерты, в Москве любимая девушка Лиля Лейферт и еще одна, тоже очень хорошая и очень любящая Таня Морозова, и, хотя с этой секунды мне на них наплевать, – все равно. Да и Валентина не захочет. Я для нее забава, момент, быстрая месть болтуну-москвичу за подругу… Не говоря о ее маме-папе, братьях-сестрах, которые у нее, конечно, есть, но которых я не знаю и знать не желаю.
Но на всякий случай спросил:
- Валь, а поедешь со мной в Москву?
- Зачем?
- Жениться! – и тихо добавил: – Ты очень хорошая.
- Опять нежности! – громко и искренне захохотала она.
Я вежливо посмеялся в ответ, сунул руку в карман и нашарил там скрепку, простую канцелярскую скрепку, вчера вечером мы заполняли ведомости по нарядам. Из этой скрепки я согнул такой хомутик, чтобы газовая зажигалка не гасла, когда отпустишь палец. Чтоб этот хомутик, значит, все время давил.
Достал зажигалку, чиркнул, открутил пламя посильнее, надвинул проволоку на клавишу и кинул в самую середину сеновала.
Кажется, Валентина все-таки успела выскочить.
Я – нет».
***
- Погоди! – сказал я. – Ты чего несешь? Ты что, там сгорел?
- Дотла! – усмехнулся он. - А то ты не помнишь! Вы хоронили меня всем курсом. В закрытом гробу. Ты держал под руку Лилю Лейферт. Боже, как она плакала…
Он сжал мне руку выше запястья, встал и вышел.

На руке осталась черная пятерня, след жирной сажи.
Драгунский

никто не хочет быть простым исполнителем

ДОЧЬ ВОЕННОГО ПЕНСИОНЕРА

- Папа, мне не очень приятно это говорить, но, раз ты не понимаешь сам, придется уж словами, - сказала отставному подполковнику НН его дочь, красивая и ухоженная дама лет сорока пяти.
Она была преуспевающей сценаристкой сериалов.
А он, ее папаша, был обыкновенным военным пенсионером.
- Да, да, доченька, говори, – простодушно сказал он.
- Папа, – сказала она. – Ты считаешь, что я капризничаю, или, как ты выражаешься, корчу из себя хозяйку. Но папа! Давай смотреть правде в глаза. Ты живешь на моей даче. Поэтому я имею полное право…
Подполковник засмеялся.
- Эк! – сказал он и даже хлопнул себя по коленям.
Дело в том, что подполковник овдовел, когда его единственной дочери было всего четырнадцать лет, и он, как говорится, «ради ребенка» не стал жениться, и – как тоже принято выражаться – «посвятил себя дочери». Но теперь, за семьдесят лет, он вдруг завел себе какую-то симпатию и даже несколько раз привозил ее на дачу – и дочке это не понравилось.
Может быть, она просто ревновала.
Потому что она так и не вышла замуж, и жила сначала дочкой при заботливом папе, а потом – состоятельной дамой с… с кем? Как то есть с кем? С пожилым отцом,  который продолжает о ней заботиться и вообще безраздельно ей принадлежит.
И вдруг – какие-то старческие фокусы. Поэтому она сначала пожимала плечами, потом фыркала, намекала, и вот решилась на неприятный, но необходимый разговор.
- Я не корчу из себя хозяйку, терпеливо говорила она, улыбаясь и время от времени прикасаясь пальцами к рукаву его свитера. – Я на самом деле здесь полная хозяйка. И сам дом, и всё, что здесь есть, куплено на мои деньги.
Она говорила это, зная, что отцу деваться некуда: небольшую квартиру, в которой они раньше жили, он теперь сдает, чтоб иметь свободные деньги; от нее принимать деньги он решительно отказался. Живет на ее даче, у него две комнаты с отдельной ванной и собственной верандой. Но вот чтобы он сюда водил баб, и тем более ночевать оставлял – она против. Почему? А нипочему. Против, и всё. Потому что хозяйка.
Так что если папа обидится, то ничего. Во всяком случае, никаких хлопаний дверью и убеганий в ночь – не будет. Некуда убегать. Квартира-то сдана. Нет, можно удрать в гостиницу, выплатить жильцам неустойку, перевезти отсюда вещи… Но не в семьдесят два года! А потом остаться со скудной пенсией. Ничего. Он все поймет.
- Ты понимаешь? – спросила она с самой доброй улыбкой.
- Да! – сказал он. – Но, раз пошла такая беседа, дай-ка я тебе расскажу одну историю. Не бойся, недолго. Минут десять-пятнадцать.
***
- Когда у нас снова ввели смертную казнь, – начал подполковник НН, – то вспомнили старое время. Советское. Спросили знающих людей. Оказалось, тогда расстреливали по-разному. Гуманно или сурово. Гуманно – это когда человека приводили как будто еще на одну комиссию. Бумагу какую-то заполнить. Вроде как дополнительную просьбу о помиловании. А потом контролеры его выводят, и тут сзади-сбоку выходит исполнитель – и ему в затылок.
- А сурово? – спросила дочь?
- А сурово – проще и грубее. К нему в одиночную камеру заходит начальник учреждения, врач, те же контролеры на всякий случай, и исполнитель. Начальник сообщает: «Прошение о помиловании отклонено». И командует: «Приказываю приговор привести в исполнение!» Исполнитель поднимает пистолет, и в лоб ему.
- И что, никогда не было, чтоб он стал драться, пистолет отнимать?
- Нет. Ни разу. Сидит на койке, глазами хлопает, и всё.
- А чтоб на колени бросился, сапоги обнимать? – спросила она. – Умолять, рыдать, Христом-Богом просить? Еще хоть пять минуточек! Еще водички попить, еще покурить!
- Ах ты сценаристка ты моя! – засмеялся он. – Нет. Честно скажу, такого тоже не видал. Но контролеры все-таки тут. На всякий случай.
Он замолчал ненадолго.
- Ну и? – спросила она.
- Да! Так вот. Я был тогда, как ты уже поняла, начальником учреждения. И приговоры по Москве и вообще по России до Волги – включая Самару, но исключая Казань – исполнялись у нас. Исполнитель у нас был один, лейтенант… Ну, неважно, как его фамилия. Тем более что его уже на свете нет. Короче, один раз он захворал. Причем серьезно, надолго, желудок, операция. Потом от этого и помер. Ну вот. А вместо него никто не хочет. Такие нежные, страшное дело. Я, знаешь ли, уже сам собрался было, но мне один старичок сказал: нельзя. Начальник не может расстреливать.
- Почему? – удивилась дочь.
- Не знаю! – подполковник пожал плечами. – Заключенные не будут уважать, и вообще плохая примета. Но давай дальше. А у нас сидел приговоренный один маньяк, насильник и вообще зверь. И вот где-то в гостях зашел разговор об этом деле. Ну и конечно, споры о смертной казни, ее как раз недавно восстановили. Доводы «за» и «против» известные, что тут повторять. Вдруг один мужик говорит: «Я, конечно, против. Решительно против! Вообще это была ошибка, снова вводить смертную казнь. Но вот этого нелюдя я бы сам лично расстрелял! Вот своей рукой!»
Вышли мы потом на улицу, а я ему тихонько говорю: «Слушай, добрый человек, а может, ты его и расстреляешь? Лично? Своей рукой? А то у нас исполнитель заболел, а остальные какие-то нежные… А?» В общем, взял я его на слабó.
Ничего так сработал. В камере. В лоб.
А потом вдруг он мне звонит и говорит, что есть разговор, надо повидаться. Ну, так и есть. «Не надо ли еще?» Глазки сверкают. Скулы дрожат. Понравилось! Я говорю: «Посмотрим, подумаем».
Короче, я решил так. Никто из наших в исполнители не хочет. То ли в Бога веруют, то ли нежные такие, не знаю. Да и какая мне разница, почему? Дело добровольное. Но у меня очередь уже в восемь человек, и еще, я знаю, идут суды, и не сегодня-завтра еще пришлют. Ну, не сразу. Сначала апелляция, потом прошение… но все равно они мои. Никуда я от них не денусь.
Выход, выход, где же выход? Выход один: аутсорсинг!
- Чего? – дочь даже присвистнула.
- А чего? – усмехнулся подполковник. – Электриков можно на аутсорсинг? Уборщиков? Сантехников? Поваров, наконец? А почему нельзя исполнителя? Все оформили, как положено.
- Ну и сколько же вы платили исполнителю? – спросила дочь.
- По ведомости – сущие копейки. Пять тысяч до налогов.
- И что? – поморщилась она. – Я понимаю, тот первый, который хотел «своими руками», он был какой-то шиз. Или у него маньяк ребенка убил.
- Никто никого у него не убил, – сказал подполковник. – Это у него чистые эмоции взыграли. А насчет шизов... Кто не шизы? Все кругом шизы!
- Погоди! – она не отставала. – Так что, находились люди, которые согласны были за пять тысяч убить человека?
Подполковник вытащил из кармана большой свежий носовой платок, промокнул глаза. Отвернулся к окну.
- Папа, ты что?
- Доченька моя! – сказал он, спрятал платок в карман, взял дочкины руки и поцеловал их, сначала одну, потом другую. – Доченька моя милая, какая же ты добрая и хорошая… По ведомости пять тысяч. А так-то они сами платили! – он сверкнул глазами. – Мне! В смысле фирме. Миллионы, если в рублях! За несравненное удовольствие безнаказанно загнать человеку пулю в лоб! Поняла? У нас там даже аукцион сам собой образовался. Кто больше! Тук-тук-тук – продано! Самая большая цена была, кажется, сто сорок три лимона. Примерно два миллиона долларов. А смертные приговоры всё выносились, всё выносились… Ты знаешь, мне в какой-то момент показалось, что кто-то даже, как бы тебе сказать, не то, чтобы платит судьям, фу, это невозможно, нет! Но как-то их стимулирует, что ли… Чтобы побольше, так сказать, мишеней… Когда я об этом подумал, у меня прямо мороз по коже!
Потом это кончилось очень смешно. То есть печально. Веду я по коридору очередного такого «аутсорсера» – можно так сказать? А?
- Можно, – сказала дочь. – И что?
- Веду я такого, значит, исполнителя-аутсорсера, он, как положено, в форме – и вдруг в коридоре учреждения ему навстречу наш замминистра! Инспекция какая-то. Идет группа, а во главе наш замминистра. И он вдруг: «Матвей Максимыч? Это ты? Что ты тут у нас делаешь? Ты что, младший лейтенант? Что за хрень?»
А этот Матвей Максимыч – довольно крупная фигура в бизнесе. Плюс его жена, известная благотворительница – крестная мама дочери этого замминистра. Страшное дело! Скандал! Кошмар! Бедняга Матвей Максимыч так перепугался, что со страху всадил две пули замминистру в грудь. Но его тут же охранники застрелили. Тут мы быстренько фирму закрыли. Меня сначала на бумажную работу в аппарат, а потом на пенсию. Судебный процесс никому не нужен был: такие фигуры! Страшное дело!
***
- Готовый сценарий, – сказала дочь.
- Выброси из головы, – махнул рукой подполковник. – Никто его не снимет.
- Это еще почему?
- По двум причинам. Первое – цензура. Я, конечно, за свободу творчества, но я бы на месте начальства запретил: надо же край знать! Зачем людям смотреть такие мерзости? Ужас! Надо что-то доброе, светлое, нежное. Утешительное. Например, про любовь двух пожилых людей. Которые приехали на дачу, а дочка старика недовольна. Лирическая комедия.
- Перестань! – отмахнулась она и спросила: – А вторая причина?
- Вторая причина грустнее, – сказал подполковник. – У меня деньги почти кончились. Все эти сотни лимонов – увы! Иссякли.
- При чем тут? – она не поняла.
- Доченька, – покаянно сказал он. – Я отмывал деньги через тебя. Все твои грандиозные гонорары оплачены мной в полтора раза. Если тебе за какой-то потрясающий сериал продюсер платил двадцать миллионов – то только лишь потому, что я ему заносил тридцать. Арифметика ясна? Ну и вообще. Извини, но какой ты сценарист, если честно? Ни ВГИКа, ни Высших курсов. Ходила на какие-то левые семинары. За тебя всё дописывали, опять же за мои деньги.
- Зачем? – закричала она.
- Затем, чтоб у моей дочери был высокий легальный доход. Чтоб она построила хорошую дачу в хорошем месте, и чтоб там жил ее старенький папа-пенсионер.
- Врешь! – сказала она.
- Пойди сама проверь. Напиши сценарий, отнеси куда хочешь, и жди ответа.
Она замолчала.
- И еще, – сухо сказал он. – Надеюсь, ты поняла, что твои слова «всё здесь куплено на мои деньги» – это некоторая бестактность. Разве нет?
- Ну и что же мне теперь делать? – спросила она неожиданно осипшим голосом.
Подполковник встал, вышел из комнаты и скоро вернулся, держа в руках пистолет. Положил на диван рядом с нею.
- Зачем? – покосилась она.
- Либо застрелить меня, либо застрелиться самой. Не бойся. Смертную казнь в прошлом году снова отменили, а церковь недавно разрешила отпевать самоубийц. Так что решай.
- Я подумаю минут пять.
- Хорошо – он встал, достал из кармана пачку сигарет. – А я пока пойду покурю на террасе.
- Кури здесь, – сказала она.
Драгунский

оптика, такая оптика

НОЗИТ  -  НЕ НОЗИТ

На днях я здесь в ЖЖ вывесил рассказ "Восемь двадцать восемь" - как молодой человек (в 1975 году дело было) произвел впечатление на девушку в студенческом лагере, пригласив ее в бар и сделав шикарный (по тем временам, разумеется!) заказ: коктейли, мороженое, кофе, пирожные, ликер, и все на сумму аж целых восемь рублей двадцать восемь копеек. Как девушка была этим очарована, и как друзья молодого человека обсуждали это и завидовали его щедрости и умению ухаживать: эк он сумел обаять прекрасную незнакомку!
Среди комментов я обратил внимание на один.
Некая читательница сказала, что в этом рассказе ее что-то сильно "нозит". Что именно? То, что речь идет о женщине как о вещи, которую можно купить за деньги. В общем, объективация и дегуманизация. А что такое "нозит"? Как то есть что? "Нозит" от слова "заноза". Ранит, то есть. Больно царапает.
Ну, мы ее, конечно, изо всех сил разубеждали. Потому что это ей явно показалось. Ухаживание она приняла за "покупку", а обсуждение галантного и щедрого ухаживания - за констатацию факта "покупки".
Это у нее сработала какая-то особая оптика.
Но дело не в этом.
Дело в том, что следующие вывешенные в ЖЖ рассказы были как раз наоборот. Об объективации мужчины, о циничном отношении к мужчине.
О том, как любовника действительно почти что продают, как вещь (рассказ "Ампир").
О том, как девушка отвозит парня к другой девушке, опять-таки распоряжаясь им, как бессловесной тварью (рассказ "Всем добра и света").
Еще один - о самоуверенной "альфа-самке", которая абьюзит и харассит троих мужчин-спутников, да и всех, кто ей попадается; поэтому ее прошлая жертва, прошлый слуга и паж - прячется от нее (рассказ "Рудольф").
Собственно, и в последнем рассказе "Обычная нормальная жизнь" Калерия Павловна со страшной силой объективирует и дегуманизирует Стасика.
Все это я тоже вывесил в ЖЖ, повторяю.
Но это никого не "нозило". Не кололо и не ранило.
Оптика, страшное дело.
Драгунский

красивая девушка и завидный парень

ВСЕМ – ДОБРА И СВЕТА!

Одна женщина написала, как потеряла планшет, и вдруг ей позвонили и сказали: «Мы нашли ваш планшет» (там была какая-то примета, телефон хозяйки на футляре). Она обрадовалась, сказала: «С меня вознаграждение!» - а эти люди сказали: «Ах, да что вы!» Но она все равно им что-то подарила.
Эта женщина написала об этом в Фейсбуке, и попросила поделиться такими же добрыми и светлыми историями про бескорыстных и добрых людей.
Там было много рассказов, как кому-то вернули кольцо, кошелек, портфель с рукописной рукописью романа, как подвезли на машине из Серпухова в Пущино, хотя не по дороге, и так далее.
Надо бы и мне поделиться чем-то похожим. Я долго думал. Полчаса или даже минут сорок.
И вот, вспомнил!
***

Однажды, совсем молодым парнем, я пошел на танцы с девушкой. Это было не в Москве, в одном небольшом русском городе. Там, где бескорыстие и честность еще ценились (а в Москве кругом уже были совсем прожженные ребята, даром что до перестройки и реформ было еще жить и жить). Так вот, пошел я на танцы с девушкой, там было много народу и громкая музыка – и девушка меня потеряла.
Я озираюсь – нет моей девушки, что делать? Танцы тем временем идут, музыка играет, народ веселится, а я - весь потерянный хожу. Постепенно народу становится все меньше. И тут меня находит какая-то девушка. Очень красивая, рослая, ловкая осанкой и слегка бензином пахнет, я прямо обалдел. Стиль техно! Хотя тогда так не говорили, но все равно. Сама из местных. Спрашивает, почему я один. Я честно отвечаю: меня потеряли. Она говорит, что сейчас мы поедем к ней, а там она уже все устроит. Посадила меня на свой мотоцикл марки «Ява», на заднее сиденье, и повезла куда-то далеко.
Приехали. Я слез. Она загнала мотик во двор, пригласила меня войти. В комнате она меня стала раздевать, и тут из кармана у меня выпал номерок от камеры хранения того пансионата, где я жил со своей девушкой. С той, которая меня потеряла.
Эта вторая девушка все сразу поняла, одела меня, завела свою «Яву», усадила меня сзади, велела держаться крепко - и через полчаса мы уже были в пансионате. Название «Заря».
- Эй! - закричала она и забибикала: - Кто тут парня посеял?
Моя девушка прямо с балкона спрыгнула - это был первый этаж, так что ничего.
- Я! - кричит.
- Твой? - спрашивает мотодевушка у моей девушки.
- Мой!
- Забожись!
- Падла буду! - сказала моя девушка. - Ежа мне куда хошь, если брешу, и вообще век счастья не видать!
- Верю, - сказала мотоциклистка. - Бери!
- Я тебе чего должна? Ну типа вознаграждение за возврат?
- И не думай. Здесь не Москва, здесь девки четкие, своего не отдадут, но и чужого не хапнут.
Но моя девушка все равно подарила ей почти целый флакончик польских духов «Пани Валевска». Которые я ей неделю назад подарил.
Ну и что? Ну и не жалко.
Вот такой бескорыстный, светлый и добрый случай был в моей жизни в 1973 году.
***
Когда я рассказал об этом, одна моя знакомая даже удивилась: как это незнакомая девушка, красивая и на мотоцикле, честно вернула меня моей девушке, которая своего парня (т.е. меня) столь небрежно посеяла.
«Ах, как это она могла отдать такого завидного парня!»
Дело, однако, в том, что тогда, в 1973 году, я вовсе не был завидным парнем. Я был беден, неустроен, худ и космат, усат и прокурен, ну вот и все. Жил при маме. Знаменитый папа уже год как умер. Ну, еще я знал латынь и греческий. Делов-то.
Завидным парнем я стал годам к пятидесяти. Известный политический публицист, главный редактор научного журнала, частый гость радио и ТВ. Ну в крайнем случае к сорока: уже начал достаточно широко печататься, а в театре Моссовета шла детская сказка по моей пьесе.
Всерьез завидным парнем я стал примерно к шестидесяти пяти. Автор полутора десятков книг и все такое.
Но уже на танцы не хожу.
Впрочем, и та чудесная девушка в стиле техно, очень красивая, рослая, ловкая осанкой и слегка пахнущая бензином – тоже, наверное, несколько повзрослела с 1973 года.
Вот так обстоят дела с завидным парнем и красивой девушкой.
Как сказал поэт Гумилев:
«О, как божественно соединенье
Извечно созданного друг для друга!
Но люди, созданные друг для друга,
Соединяются, увы, так редко».
Увы.
А может, к счастью.
Драгунский

почти в упор

ИЗБАВЛЕНИЕ

Он, то есть НН (имя его никому ничего не скажет, но у него есть жена и двое детей, поэтому пусть будут инициалы) – он, этот НН, приехал в город Т (который давайте тоже обозначим одной буквой) – приехал ненадолго по делам службы, устроился в квартире – вместо гостиницы это выгодно на неделю – и зашел тем же вечером в супермаркет; там не было народу почти никого, а на кассе сидела беленькая кассирша она же продавщица, лет тридцати пяти самое большее, да и этому НН было хорошо если чуть за сорок; и он сразу ее узнал, хотя за двенадцать лет она изменилась, естественно, но не потеряла ничуть ни прежней миловидности, ни синих глаз, ни легкой улыбки тоже; расплатившись, он окликнул ее по имени – она взглянула на него и вздрогнула, потому что узнала тоже; но он улыбнулся ей так же легко, как она всем, так, как будто мимоходом, и она кивнула, и занялась следующим покупателем, но он не отошел от прилавка; сначала сделал вид, что аккуратно укладывает хлеб, печенье, фасованный сыр, пачку масла, банку зеленых оливок с лимонной начинкой, мармелад, пастилу, две колбасные нарезки и один карбонад тоже в вакуумной упаковке и еще чай в пакетах и апельсинов пяток и бутылку вина – все это в белый пластиковый пакет; но косился на нее, пока она не закончила с этим мужиком, у него был творог, йогурт и какая-то мелочь типа упаковка батареек, пакет с бритвенными станочками и плоская, как сигаретная, пачка презервативов; сигареты тоже. НН вспомнил что забыл презервативы, хотя раньше он о них и не думал, они ему были не нужны, но, когда увидел кассиршу, сразу вспомнил.
Вспомнил потому, что вспомнил, как десять или даже двенадцать лет приехал в Т в командировку и в гостинице друг ВС уговорил его взять девушек на ночь; там была своя история: НН хотел взять просто двух – тебе и мне – но ВС разыгрался, чтоб это были подружки, и чтобы с разными фокусами типа стриптиз и лесби-шоу; сутенер, паренек деловой и тихий, покашлял и попросил час времени, и через час постучался в дверь номера: у НН был двухкомнатный люкс; однако ВС подвел, к тому моменту напившись совсем уж сильно, просто в стельку, неужто со страха? смешно! но лежал и храпел; так что НН с трудом стащил его с дивана в своем номере – в гостиной своего номера, вот – и довел-таки до дому, то есть до его номера, который был этажом ниже; нашел ключ у него в кармане, отпер дверь и кинул на кровать, и пошел назад – и вот тут, ровно через час, пришел сутенер с двумя подругами, как заказывали. Постучался в дверь: здрасте, вот, как заказывали, смотрите, годится? Годится, годится! Зачем-то сказал сутенеру, что товарищ напился и спит уже у себя, но что ничего, двое так двое, даже лучше.
Они были похожие – короткие юбки, каблуки, чулочки в сеточку, но совсем разные – одна небольшого роста, беленькая и крепенькая – Роза, а вторая длинная, черная, стройная, Лили – как-как? Роза, Роза, так мама с папой назвали, и я тоже Лилия на самом деле, вот так совпало, бывает, ничего, Лили и Роуз – выпить дадут или сразу? Сразу, сразу, пить будем в перерыве. Роза была за главную, дирижер она была, директор безобразия, как сама, хохоча, сказала; Лили иногда, странно сказать, смущалась капельку – но Роза смотрела на нее синими глазами, как туманными фарами, не «противо-», а именно что туманными, как будто из них шел синий туман – и Лили все делала, что Роза ей приказывала-дирижировала быстрыми жестами своих белых-белых с золотыми веснушками рук.
Было прекрасно. НН никогда не было так прекрасно ни в постели, ни в жизни вообще, хотя у него к тому году уже было много успехов, радостей, наград и побед, не говоря уже о сексе, но тут был даже не секс, даже не радость, не игра и восторг, а что-то выше, какой-то полный отлет души от тела и потом подброс этого тела туда, в облака, где душа – глупо, конечно, думать такое про маленькую забаву с двумя девчонками за деньги – но, однако, именно так. Потом в перерыве Лили натянула платье, побежала в бар, принесла вино; НН внимательно осмотрел пробку и открыл сам, и сам выпил свою долю из горла, а девчонкам разлил в тонкие стаканы. Поговорить хотелось – о чем, девчонки, мечтаете? – оказалось, о разном: Роза хотела дом и семью, мужа и много детей и лучше не работать, а Лили – замуж ни-ни, еще чего, мужиков навидалась на всю жизнь, дочкам и внучкам хватит, да на хера они мне; работать в библиотеке, и всё, и всё, и всё, и больше в жизни ничего не надо: выдавать книги и самой читать побольше: «люблю читать!» «а трахаться вот так любишь?» спросила Роза и поглядела на нее своими глазами-фарами – «не вообще, а вот как сейчас?» «Не скажу!» сказала Лили.
Потом они назавтра встречались еще раз.
«Это больше, чем просто так» вот такую фразу сказал НН своему другу-пьянице ВС, объяснив, почему он вечером занят и его с собой не берет.
Потом уже дома он тренировался перед зеркалом – бросать, как Роза, такой туманный сильный взгляд; иногда казалось, что получается, но чаще – нет
Но вот теперь он снова попробовал – у кассы в супермаркете. Окликнул раз и еще раз: «Роза!» и поглядел ей в глаза – и поймал ответный синий туман, и она спросила: «Узнал, что ли?»
НН сбегал домой – то есть на снятую квартиру – отнес покупки. Снова пришел в этот магазин, купил совсем хорошего вина и еще торт, дождался, когда у нее смена кончится, повел к себе, уже по дороге расспросил – ну конечно, у девушек всё вышло наоборот от их молодых мечтаний. У Розы нет никого, ни мужа, ни «человека», ни тем более детей, ни своей квартиры, живет, как жила, при маме-старушке и лежачем папаше, зарплата маленькая, жизни нет – она доверчиво всплакнула, прислонившись щекой к его плечу – а Лилька ого! Лилька поднялась! не шибко круто, ясен пень, но не сравнить, муж-сын-квартира-машина-дача, и она, Роза то есть, ходит к ней по средам уборку делать; иногда целуются немного по старой памяти, но не всякий раз – через два на третий, да Лилька-то не настоящая лесба, в тот раз она просто за бабки подписалась, за лишнюю штуку, да и сама Роза теперь уж так, не очень, разве что вдруг внезапно захочется.
Это она говорила, уже раздеваясь и раздевая НН, целуя его и опрокидывая на постель, которую днем приготовила квартирная хозяйка. НН увидел, как ей приятно лечь на свежую простынку, на целиковую двуспальную кровать, что у нее такого давно не было, разве что в годы ее блядской юности, а теперь уже не будет никогда, и от этого ему стало ее очень жалко, даже захотелось сделать какую-то совсем уже глупость – например, позвонить жене и объявить о разводе, и жениться на этой Розе – но увидел, что Роза ни о чем таком не мечтает, а хочет вволю потрахаться, выпить дорогого вина, и закусить испанской колбасой, карбонадом и тортом – а зачем человеку предлагать то, о чем он не мечтает? – только обижать; поэтому он предложил Розе позвать Лили. Тем более что она жила тут недалеко, километр пешком по набережной, не больше.
НН не слышал их разговора по телефону, и не знал, что Роза ей сказала, но Лили пришла – сняла длинный плащ в коридоре и в комнату вошла вот так, как двенадцать лет назад – в короткой черной юбочке, в чулках в сеточку, на каблуках и прозрачная кофточка полурасстегнута, красные губы, ну блядь блядью – не скажешь, что жена-мать-хозяйка. «А ну деточка, потанцуй нам!» сказала Роза, уже голая сидя на кровати, приказывая движением белой весноватой ноги с рыжими отросшими после бритья волосками на икрах и над коленками.
- Девочки, дайте я вам что-то скажу! вдруг сказал НН.
- Ну?
- Вы все равно не поймете, но я скажу. У меня есть работа, уважение, деньги. Госнаграды, две медали! Цель жизни в творчестве и созидании, а? Тоже есть. Жена, дети, отец и мать. Все как надо. Но на самом деле, девочки, нет ничего на свете кроме вас. То есть кроме любви. А другой любви я не видел и не увижу, поэтому – нет ничего, кроме вас. Смешно? Мне тоже. Но все равно. Давайте уедем. Деньги есть. Уедем прямо завтра. Неважно, куда. В Сочи! И будем вместе жить. Не верите?
- Верим, засмеялась Лили. – Я очень даже верю! Только смысл?
- Да! – подхватила Роза. – Какой смысл?
- Другого смысла в жизни нет и не бывает, - уперся НН.
- У меня час времени, сказала Лили. – Я не про в жизни, а сейчас. Хорош танцевать, давай я разденусь, и по-быстрому.
Потом они с Розой остались вдвоем, и то засыпали, то просыпались снова, а под утро НН вдруг сказал:
- Она про нас все расскажет!
- Ну или мы про нее! засмеялась Роза.
- Тебе-то что! сказал НН. – А я зам начальника департамента, у меня жена – дочка генерала, и двое детей. Папа тоже не последний человек.
Роза спросила:
- А зачем говорил, что нет никого на свете, кроме нас с Лилькой?
- Я правду сказал, – вздохнул НН. – Мне душно. Пошли гулять.
Была половина пятого утра, совсем светло, и никого народу; шли по набережной, сбоку текла серая холодная река.
- А где живет твоя подружка?
- Да в этом доме.
- А то заглянем? – засмеялся НН. – Все равно пропала жизнь.
- У нее тоже семья-дети! Имей совесть.
- Наплевать! – заорал он. – Лили! Любимая! Красивая! Желанная! Иди к нам!
Открылась балконная дверь на втором этаже; вышла Лили; посмотрела сверху, помахала рукой и сказала не очень громко, но слышно:
- Постойте, я сейчас, я буквально сейчас, только не уходите, не уходите, умоляю, я сейчас, минуточку, сейчас…
НН и Роза обнялись от утреннего холода; на балкон вышла Лили с охотничьей двустволкой и влепила в них картечью из обоих стволов.
«Страсть и страх правят миром – подумал НН, валяясь на газоне, с пробитой в пяти местах грудью и шеей – страсть и страх – обливаясь кровью – обнимая мертвую Розу, которой картечина попала в глаз – страсть, когда ничего не хочется, только вот таких девочек, и страх, что о твоей страсти узнают, будут смеяться над ней… Поэтому спасибо, Лили, и дай тебе Бог как-то вывернуться».
Драгунский

а чего добились мы?

ВОСЕМЬ ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ

Много лет назад, больше сорока лет назад, мы со студентами – то есть, простите, со слушателями Дипломатической Академии – поехали на летний семинар в Костромскую область.
Молодежный лагерь. Три корпуса на берегу Волги. Жаркое лето, теплый залив реки, нас человек сорок общим числом – и две сотни отдыхающих, студенты и студентки. Студенток значительно больше.
Утром и после обеда мы занимались. Жара стояла такая, что начальство разрешило нам заниматься прямо на пляже. Расстелив полотенца и тканые одеяла, разложив бумаги и книги, мы сидели, а то и лежали в кружевной тени невысоких кустов, а мимо ходили красивые, очень красивые и поразительно, безумно, неописуемо красивые девушки.
Вечером развлекались. Танцы через день, кино два раза в неделю. Еще там было что-то вроде бара или кафе. Цены, кстати, совсем не студенческие. Ну а нам что? Пива бутылку, или водки сто грамм, ну и чипсов пакет. С рубля еще сдачи дадут.
Вот мы толчемся в этом баре, и вдруг входит один наш слушатель, со знаменитой генеральской фамилией Гурко (правда, с ударением на «о», и ни капельки не родственник). Сам такой небольшой, но очень крепкий. Кажется, у него был разряд по самбо. Негромкий, уверенный в себе человек.
Входит, значит, этот Гурко, а с ним девушка.
Девушки там, я уже говорил, были трех категорий: просто красивые, очень красивые и обалдеть какие красивые. Эта была просто красивая. Небольшая, даже маленькая, ему под стать – чуть меньше его ростом. Он был примерно метр шестьдесят пять, а она на ладошку короче. Метр шестьдесят, наверное. Слегка подкрашенная блондинка. Милая, стройная, изящная, ну, в общем, всё как надо.
Подходят они к бару, становятся рядом с нами, и он начинает заказывать: коктейль такой, коктейль сякой, два мороженых, два пирожных, рюмочку ликера, то да сё, бармен все это перед ними выставляет на маленький поднос, и говорит:
- Восемь двадцать восемь!
Ого! Для 1975 года это была весьма серьезная сумма! Бутылка водки стоила три рубля с копейками. А вино вообще, рубль с чем-то, ну два, особенно портвейн.
Мой слушатель Сергей, против всей субординации, слегка ткнул меня кулаком в бок. А другой слушатель, не мой, но хороший мой приятель Валя Ковалев – аж крякнул.
Тем временем Гурко достает из заднего кармана бумажник, вынимает червонец, протягивает бармену, и даже, кажется, оставляет ему сколько-то копеек на чай. Берет поднос, и они с девушкой уходят за столик куда-то в угол.
- Οκτώ και είκοσι οκτώ! – негромко сказал слушатель Сергей.
Что по-гречески и означает «восемь двадцать восемь».
Потом мы много раз спугивали Гурко и его девушку в разных камышах и кустах – не нарочно, конечно. Как-то так получалось: пойдешь пройтись по лесу или по бережку, или поищешь скрытую от глаз заводь, чтоб голышом макнуться, да или просто поссать отлучишься в кусты за полсотни шагов – и вот они, красавчики…
- Знаете, Денис Викторович, – сказал мне слушатель Сережа. – А ведь наш «восемь двадцать восемь» ни разу больше в бар не ходил. В смысле – ее не водил.
- То есть? – я не сразу понял, о чем речь.
- А то. Умный человек. Один раз выложил восемь двадцать восемь, и целых две недели никаких проблем.
- Да прямо уж!
- А вот я вам говорю.
Мы этого Гурко потом дразнили «восемь двадцать восемь».
Идет он навстречу, а слушатель Сережа страшным басом:
- Οκτώ και είκοσι οκτώ!!!
- Чего? – вздрогнет Гурко. – Переведи!
- «Восемь двадцать восемь»! – говорит Сережа.
- А что это значит?
- Пароль. Из греческого кино. Комедия-боевик «Победитель блондинок».
- А…
То есть он уже ничего не помнил! Ну и правильно. «Закон Зейгарник». Завершенное действие тут же забывается, а незавершенное – запоминается. Это я объяснил слушателям Сереже и Валентину.
- Да, – сказал Валентин. – В самом деле. Он молодец. Не пожалел восемь двадцать восемь, и прекрасно провел свободное время на выездном семинаре.
- Да, – сказал слушатель Сережа. – А чего добились мы, соображая на троих?
- Хорошо выпивали в мужской компании, – сказал я. – Практически ежедневно.
- А неужели это именно то, к чему мы так стремились на выездном семинаре? – усомнился он. – Там, где кругом девушки просто красивые, очень красивые и безумно прекрасные?
Но у нас со слушателем Валентином не было ответа.
Драгунский

направо пойдешь, налево пойдешь

ДОРОГИЕ ЖЕНЩИНЫ И МУЖЧИНЫ
Всех ориентаций и гендерных вариаций!


К вам обращаюсь я, друзья мои, вот с каким вопросом. Представьте себе, что вам встретился человек огромной, просто поразительной сексуальной привлекательности. Красота, стройность и статность, глаза и руки, кожа и волосы – но мало того! Манеры, обращение, вкус в одежде, обаяние улыбки и взгляда, красивый звук голоса, умение общаться, вежливость, воспитанность. Эрудиция и ум, кругозор и интересы. В общем, чудо что такое. Можно сразу влюбляться!
Но при этом – это по-человечески отвратительная личность. Предатель, лжец, приспособленец, доносчик, жополиз при сильных мира сего, циник, клеветник, сплетник и вдобавок вороват.
Ваше решение?
Наверное, почти все напишут, что ни за что не смогут полюбить вот такого человека.
Но это же не мелодраматический злодей!
Все эти ужасы можно описать по-другому. Вот так:
В городском законодательном собрании, куда его избрали от СПС, перешел в «Справедливую Россию» (предатель). Работал в УИК и подкладывал бюллетени (лжец). Поменял непроходную тему диссертации на более проходную (приспособленец). Сообщил в полицию, что в квартире ниже этажом собираются наркоманы (доносчик). На ученом совете проголосовал, как надо ректору, и со смехом об этом рассказывал (жополиз и циник). Частенько перепощивает в ФБ или в ЖЖ сообщения с непроверенной и обидной информацией (сплетник и клеветник). Когда писал диплом, был пойман на плагиате (вороват).
Итак?
От ворот поворот немедленно, да?
Драгунский

из записной книжки неудачника

ПРОПАЛА ЖИЗНЬ!

Женщины пишут про горькую и страшную любовь своей юности.
Он был талантлив, красив и добр. Он был беден и неустроен. Он работал в котельной, он чистил клетки в зоопарке, он сбрасывал с крыши снег на такой обледенелой крутизне, что остальные дворники отказывались. А он не боялся. Только требовал бутылку сверх оплаты.
Конечно, он пил.
Но он сочинял стихи, или играл на гитаре, или писал картины на фанерках от посылочных ящиков.
Он был очень худой. Курил дешевые сигареты без фильтра.
Жить ему было негде. Он приехал из поселка Каменный Мыс.
Поэтому он жил в котельной или сторожке. Зато он рассказывал, какие там, в его родных местах – скалы, камни, объеденные лисами скелеты медведей, какая нищета, злоба и пьянство.
Она приходила к нему в сторожку. Они любили друг друга на жестком топчане, под шорох мышей.
Потом он пел.
Или читал стихи.
Или, пальцем разводя краску, писал ее портрет обнаженной. На фанерке от посылочного ящика.
Она бросила школу. Убежала из дому. Жила в его сторожке, она же котельная. У папы случился инфаркт. Мама ее прокляла.
Ей было всё равно.
Она умирала от любви к нему.
Но он умер первым. Вдруг. От внезапной тяжелой болезни, от водки и дешевых сигарет.
Ему было всего тридцать.
А ей и вовсе семнадцать лет, шесть месяцев и четыре дня.
Она думала, что умрет тоже.
В морге была только она и еще какая-то тетка в синем халате. Потому что она не знала его адреса в поселке Каменный Мыс. Он не говорил, а она не спрашивала.
После кремации она шла пешком через всю Москву. Натыкалась лицом на людей, на стены, на фонарные столбы. Разбила нос до крови. Она не могла плакать. Она просто знала, что жизнь кончилась.
Но ей не хватило духу умереть самой, по своей воле. Она провалялась полгода в дурдоме.
Потом выписалась. Как следует попросила прощения у мамы. Стала заботиться о папе. Еще через полгода совсем пришла в себя. Окончила десятый класс, поступила в хороший вуз.
Вышла замуж. Потом еще раз. Родила ребенка.
Устроилась на работу и даже сделала небольшую, но приличную карьеру.
Но все равно!
На самом деле ее жизни не было ничего, кроме него. При всей любви к мужу, и ко второму мужу, и еще к одному человеку, неважно… не говоря уже о ребенке, ради которого она готова жизнь отдать и всех порвать – все равно!
Главное, самое бесценное и незабвенное в ее жизни – это вот та любовь, этот пахнущий перегаром, прокуренный, красивый, дико талантливый, худой, так быстро погибший…
И сейчас она – втайне ото всех – отмечает день его рождения; день его смерти; день, когда она его впервые увидела и тут же ему отдалась; и еще день, когда она убежала к нему из дома.
Четыре раза в год она пробуждает в себе все эти сладчайше-кошмарные воспоминания, и горько жалуется, и горько слезы льет, но строк печальных не смывает.
***
«Пропала жизнь!» – думаю я, читая такие записи в Фейсбуке.
«Бедный я, несчастный!» – думаю я.
Я не приезжал в Москву из Каменного Мыса, где нищета, пьянство и злоба.
Я не чистил клетки в зоопарке и не работал дворником.
Не умел играть на гитаре, не писал ни стихов, ни обнаженных девочек на фанерках от посылочных ящиков.
Мне бы и в голову не пришло трахаться со школьницей в грязной сторожке, да еще и подговаривать ее бросить школу и родителей. Да и девочке семнадцати лет не пришло бы в голову отдаться мне через полчаса после первого знакомства… Почему? Да очень просто. Потому что я был воспитан, вежлив, аккуратен. Фу, какая гадость! Мылся, брился, изучал языки. Носил чистые свитера, вельветовые брюки. На экзамены или на юбилей к другу отца – костюм с галстуком. Нет, конечно, у меня были романы, были приключения, не так уж мало – но без вот этих штучек.
Какая тоска.
А главное – я не умер в тридцать лет от водки и бестолочи.
Поэтому обо мне не вспомнит прекрасная женщина, с мужем, любовником, ребенком и неплохой карьерой.
Что, дескать, все это в смысле семьи и карьеры очень мило, но ведь была и у нее настоящая – нет, вы понимаете, настоящая, смертельная, чтобы головой в омут! – вот такая любовь.
К худому, нищему и талантливому.
А мне уже поздно что-то переигрывать.
Пропала жизнь, я же говорю.
Драгунский

арифметика повседневной жизни

ПЯТЬ ТЫСЯЧ

Дима Стремокоцкий, допив чай и отерев губы салфеткой, встал из-за стола, прошествовал мимо своей жены Алисы, потрепал ее по затылку, нагнулся, нежно поцеловал в макушку, поблагодарил за прекрасный ужин и вышел из кухни.
- На здоровье! – сказала Алиса ему вслед.
Потом встала, прошлась по кухне, взяла с полки толстую замусоленную тетрадку. В такие тетрадки хорошие хозяйки обычно записывают кулинарные рецепты. Пролистала ее. Хмыкнула. Сунула под мышку и пошла следом за мужем. Нашла его в комнате, которая в большинстве обычных интеллигентных семей называется «большой». Люди побогаче и позатейливей такую комнату называют «гостиная», а всякие оголтелые западники – «ливинг рум», а люди попроще, из провинции – «зала». Но Стремокоцкие были самой обычной семьей, москвичи с высшим образованием, и ничего особенного. Поэтому в их двухкомнатной квартире была спальня и большая комната. Женаты они были уже шесть лет с небольшим – весной отметили «чугунную свадьбу», а сейчас был конец августа. Диме было тридцать четыре, Алисе – тридцать ровно. Детей у них пока еще не было.
Дима сидел в кресле и размышлял – то ли включить телевизор, то ли заглянуть в планшет, то ли вообще почитать книгу.
Алиса вошла и сказала:
- Пять тысяч.
- А? – спросил Дима, потому что не понял.
- Пять тысяч, - повторила Алиса, слегка нахмурившись.
Он слегка пожал плечами, встал, вышел в спальню и оттуда крикнул:
- Тебе какими?
Алиса пошла за ним.
Дима стоял у раскрытого шкафа, куда он уже повесил свой рабочий костюм, и держал в руках бумажник:
- Тебе пятеркой или по тысяче? – и добавил: – Видишь, я даже не спрашиваю, зачем тебе пять тысяч. Во какой я хороший муж! – и потянулся целоваться.
Алиса отшагнула к двери и сказала:
- Спрячь деньги, пригодятся. Я не про то. Пять тысяч, помнишь?
- Нет, - сказал он. – Ты про что?
- Про пять тысяч, - объяснила она, усмехаясь.
- Какие пять тысяч? – вскричал Дима. – Может, объяснишь?
- Сегодня ты встал из-за стола, отодвинув от себя свою тарелку и чашку, не сполоснув, или даже, хотя бы, не поставив в раковину или машинку. В пятитысячный раз. Даже с хвостиком, чтобы не ошибиться. Всё. Вали.
- В смысле?
- В смысле fuck off and get out of my life! – Алиса ходила на курсы английского и знала разные слова и выражения. – Уговор дороже денег.
- Какой уговор? – Дима слегка ошалел.
***
Это было в марте, дней через пять после свадьбы.
Дима – вот в этой самой кухне – встал из-за стола, отодвинув тарелку, и Алиса сказала: «Ну что за манеры! Хорошие мальчики моют за собой посуду! Или хотя бы ставят грязную тарелку в раковину!» Но Дима пробурчал, что хорошие девочки не делают замечания таким злым голосом. Алиса, однако, настаивала на своем. Оба – на своем. Она на равноправии, а он – на распределении ролей в семье. Они чуть не поссорились. Но потом Алиса сказала: «Ладно. Один раз не считается». «А два? А десять? А сто раз не вымыть тарелку?» – прицепился Дима. «И сто, и двести не считается», - сказала Алиса. «А сколько считается?» - спрашивал он, обнимая ее. «А сколько тебе надо раз не вымыть посуду, чтобы почувствовать себя настоящим мужчиной?»  «Тысячу!» - сказал он. «Чепуха! – засмеялась она. – Даю тебе пять тысяч! Но потом всё!» «Ого! – обрадовался он. – Вот это да! Согласен!» - и они повалились на диван. Все-таки первая неделя медового месяца! Хотя, конечно, до свадьбы у них всё было, но тем не менее…
***
- Вот, - говорила Алиса, заглядывая в тетрадку. – Каждый год мы на две недели ездим в отпуск, то есть пятнадцать дней долой. Остается триста пятьдесят. Из них пятьдесят уикэндов, то есть сто дней, когда мы вместе едим три раза в день, то есть триста раз. Остается двести пятьдесят дней, когда только завтрак и ужин, итого пятьсот. Пятьсот плюс триста будет восемьсот. То есть восемьсот раз в году ты вставал из-за стола, отодвинув посуду. Всего тебе было дано…
- Мне? Было? Дано? – возмутился Дима. – А кто ты такая?
- Мы так договорились, – возразила она. – Ты согласился. Шесть лет и три месяца, вот и выходит пять тысяч раз. С хвостиком, я же говорю. Сегодня в пять тысяч шестой раз ты не сполоснул тарелку и даже не отнес ее в раковину. Не говоря уже загрузить в машинку. Можешь пересчитать! – и она кинула ему тетрадку. – Я думала, ты все-таки придешь в норму. Но ты оказался неисправим.
- Бред какой-то… – сказал Дима.
- Не бред, а обещание, сказала она. – Я, например, обещала хранить тебе верность. И я тебе не изменяла.
- Да пожалуйста! – воскликнул он.
- Конечно, я бы могла изменить тебе, как бы в отместку, – задумчиво сказала она. – Но мне это почему-то неинтересно. И смешно – изменить в отместку за невымытую тарелку. Нет! Так что собирай вещички. Ну или я уйду, если хочешь, – сказала она, вышагнув на секунду в коридор и вернувшись с большой дорожной сумкой. – Но я с собой возьму всё. Всё-всё. Посуду, мебель, одежду. Свою, разумеется! Вилки и ножи, книги и телевизор, картинки со стен и даже сами стены. Ты меня понял, надеюсь? Так что лучше сам.
- Сука! – вдруг заорал Дима, вытащил со дна шкафа большой охотничий нож и метнул в Алису, целясь ей в лицо, в глаз.
Она успела увернуться буквально на сантиметр.

Нож воткнулся в дверную притолоку, вбив в нее пышную прядь Алисиных волос. Алиса дернулась и зашипела от боли: она оказалась за волосы пришпилена к двери ножом.
Дима зачем-то снял рубашку и бросил ее в сторону. Он был хорошо мускулист. Поиграв плечами, приблизился к ней, плюнул ей в лицо и сказал, расстегивая домашние брюки:
- Сучка… Тарелку ей не сполоснули… Сейчас я тебя так сполосну…
Алиса сбросила тапочек и правой ногой пнула Диму, остро заточенным стальным когтем большого пальца взрезав ему живот.
Дима рухнул на пол, пачкая белый ковер кровью и пытаясь руками удержать выползающие наружу кишки.
Алиса с натугой вышатала нож из притолоки, сдула с него два своих золотистых волоска, нагнулась над Димой и аккуратным тычком под левый сосок закончила дело.
Подумала, что надо бы сразу все поджечь и бежать, но все-таки сначала решила вымыть посуду.
Пять тысяч шестой раз.