?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: отношения

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

мужской разговор

БЕЛОЕ БЕЗМОЛВИЕ, СОЛНЕЧНЫЙ УДАР

Андрея Лещинского пригласил пообедать Олег Маслов.
Это было странно и отчасти тревожно.

Странно потому, что с Масловым они хоть и учились на одном курсе, но почти не общались и уж точно не дружили. Тем более после института. Потому что Маслов очень быстро двинулся вверх – или его двигали? у него, кажется, был какой-то очень ловкий папа. Вхожий в круги, он этим даже хвастался. Сначала торговал металлом, потом пошел на госслужбу, сделал неплохую карьеру, потом опять в бизнес, но уже на очень хорошее место, вице-президентом одной серьезной фирмы. Лещинский же был скорее человеком науки, хотя тоже в своей области продвигался и имел некоторый вес.
А тревожно было потому, что Лещинский уже пять лет встречался с женой Маслова. Они познакомились на каком-то приеме. Она была небольшая, худая, темноглазая, смуглая, похожая на итальянку – у него никогда не было, чтоб такая женщина обратила на него внимание. А ему как раз именно такие нравились. Они сошлись в тот же вечер: прием был в ресторане при гостинице, и Лещинский тут же снял номер, и это, кажется, её просто поразило: такая решимость. Просто какой-то солнечный удар. Русская классика. Чудо.
Потом он узнал, чья она жена, и даже испугался – потому что как раз накануне, буквально позавчера от того дня, какой-то бывший однокурсник рассказывал о ребятах, о старых приятелях, и в том числе про Олега Маслова: «Ох, крутой, ох, серьезный! Танком прет! Живого места не оставляет! Маслов сказал – Маслов сделал!» Речь, конечно, шла о бизнесе, но, когда Лещинский вспомнил, ему стало страшно. Представил себе, как его найдут через две недели, уже изрядно подгнившего, в багажнике битых «Жигулей» на свалке металлолома, где-нибудь на окраине Волоколамска.
Они с Ларисой встречались редко и очень осторожно, тщательно выбирая безопасное время, когда муж был в командировке за границей, а сын – в летнем спортивном лагере. Слава богу, сам Лещинский был в разводе, ему скрываться было не от кого.
Каждая встреча была восторгом, праздником и чудом.
Лещинский много раз предлагал ей уйти от мужа к нему, но она говорила, что это невозможно. Во-первых, Олег дико ревнив. И страшно, просто патологически самолюбив. Он ее убьет, как только услышит, что она от него хочет уйти к кому-то другому. А во-вторых, ребенок. Он не отпустит ее с ребенком. У них сын-подросток, и Олег к нему безумно, просто патологически привязан. Лариса любила это слово. Она и про свою любовь к Лещинскому говорила: «Это просто какая-то патология».
***
Вот так лет пять прошло.
Вдруг звонок с неизвестного номера. Уверенно, дружелюбно, вежливо. «Старик, привет, узнаешь? Маслов моя фамилия, Олегом зовут! Андрюша, мы же с тобой уж лет двадцать не видались, есть разговор…» «Да, да, - осторожно ответил Лещинский. – А на какую тему? Предмет, так сказать, беседы?» «Там и поговорим», - мягко, но убедительно сказал Маслов.
Встретились, как назначил Маслов, в рыбном ресторане на улице Вавилова. Странное безлюдное место. Изысканное меню. Бесшумные улыбчивые официанты. Маслов посадил Лещинского в угол, а сам как будто бы закрыл собою выход. Было неприятно. Хотя очень вкусно и, наверное, дорого – но Маслов заранее предупредил: «Я позвал, я и угощаю».

Сначала говорили о всякой всячине. О фирме Маслова, о кафедре Лещинского, о погоде и даже немного о политике. Лещинский был консерватор-патриот, но твердых демократических убеждений, а кем был Маслов, он так и не понял, потому что тот ни с чем не спорил, но и не соглашался, а только вздыхал. Говорил: «Да, странные дела, старик! Ничего не понимаю. Кажется, они сами запутались».
***
Потом Маслов доел палтуса, запил вином, поставил локти на стол, подпер голову кулаками и сказал, глядя Лещинскому прямо в глаза:
- С Ларисой встречаешься? В смысле, с моей женой?
- Но позволь… - Лещинский попытался изобразить возмущение. – Какое ты имеешь право задавать мне такие вопросы?
- Перестань! – Маслов негромко стукнул кулаком по столу. – И, главное, не трусь. Никто тебя на дуэль не вызывает. И морду бить не собирается. Ну? Да или нет?
- Да, - сказал Лещинский.
- Давно? – спросил Маслов, но тут же махнул рукой: - Да какая, собственно, разница. Но вы и шифруетесь, ребята! Просто комар носа. Уважаю. Но ладно. Встречаетесь, и молодцы. Рад за вас. Особенно за Лару. Видишь ли, Андрюша, я собираюсь с ней разводиться. Встретил, можно сказать, на старости лет, волшебную девушку…
- Да какое на старости? – сказал Лещинский, облегченно вздохнув. – Мне сорок два. Тебе столько же. Вся жизнь впереди.
- Волшебную девушку встретил, - Маслов улыбнулся. – Вот, гляди! – он открыл свой айфон и показал Лещинскому фотографию.
О, боже! Это была юная, максимум двадцать два года, хорошенькая фотомоделька. Синие глаза, соломенные волосы, стоячая силиконовая грудь, подкачанные губки.

- Красивая, правда?
- Наверное, да, - сказал Лещинский.
- Да, да, да! – вдруг негромко, но зло и вместе с тем жалобно заговорил Маслов. – Обзови меня пошляком, мудаком, старым козлом, но я ее люблю и хочу. Я заработал себе такую, понимаешь? Имею право!
- Имеешь, имеешь, конечно, - успокоил его Лещинский. – Тем более если она добрая, милая, ласковая, и тебя любит.
- Да мне насрать, какая она! Я ее хочу! Она будет моей женой, понял?
- Олежек, - сказал Лещинский. – Чего ты кипятишься? Кто тебе мешает? Маслов сказал – Маслов сделал, ну?
- Слушай, друг, - сказал Маслов. – Раз ты так все понимаешь и на моей стороне… Ты на моей стороне?
- Нет, блядь! – засмеялся Лещинский. – Я на стороне крепкой семьи! Что ты такое говоришь? Да разводись скорее, и все будут счастливы. Ты, я и Лара.
- Тогда вот что, - сказал Маслов. – Тогда вы с Ларкой кончайте шифроваться. Покажитесь где-нибудь вдвоем. Раз, два, три. Чтоб все узнали, заговорили, и чтоб я мог красиво развестись. Это для Васьки важно, для сына моего. Парню шестнадцать стукнуло. Вот пусть он увидит, что за штучка его мамаша. И примет решение. Я хочу, чтоб он со мной остался.
- То есть ты хочешь, чтоб я с тобой вступил в сговор против своей любимой женщины? – возмутился Лещинский.
- Почему против? Сыну будет лучше со мной, это факт. Я его отправлю учиться в Англию, всем обеспечу. Я тебя уважаю, Андрюша, но сына своего я тебе не отдам. Зачем тебе мой сын? Вы с Ларкой еще сумеете, если постараетесь. Ей сорок один, все нормально. Заведет маленького, про Ваську забудет. А не забудет – пусть общается. Что я, против? Да ради бога. Я только за. Ну, по рукам?
- В смысле? – не понял Лещинский
- Если честно, я Ларку никогда особенно не любил, - объяснил Маслов. - Но все-таки восемнадцать лет вместе. Какая-то благодарность, что ли. Нельзя ее просто так, в никуда отправлять, это нехорошо. А так все нормально. По рукам?
- То есть чтоб я на ней женился?
- Это уж твое дело. Хотя я, конечно, буду рад. Просто я позвал тебя, чтобы ты знал: я в курсе, и я не против. Что-нибудь хочешь на десерт? – и он рукой подозвал официанта
- Двойной эспрессо и «павлову», - сказал Лещинский. – И рюмочку куантро как дижестив.
- Мне то же самое, - сказал Маслов. – Здесь хорошая «павлова». Только вместо куантро – самого простого коньячку, чуть-чуть.
**
Он шел домой, думая, что сейчас позвонит Ларисе и все ей расскажет, и она приедет к нему сегодня же, и снова будет чудо и восторг. Собственно, можно было позвонить и с дороги. Нет, лучше из дому.
Дома открыл компьютер, надо было ответить на десяток новых писем, прошло часа два, потом еще час, вот стало уже половина десятого, и Лещинский понял, что оттягивает звонок.
Но почему?
Неужели потому, что Олег Маслов ему разрешил?
Да, именно так и выходит – разрешил жить с его женой, и даже посоветовал на ней жениться – после того, как сам с нею разведется. Ужас.
Андрей Лещинский вдруг вспомнил, как они пять лет назад целовались в лифте, в гостинице, не в силах обождать полминуты, круги плыли у него в глазах, так он ее любил и хотел. Да, солнечный удар… Был солнечный удар, а что там бывает наоборот от солнечного удара? Арктическая буря? Или белое безмолвие? Ему казалось, что внутри него все стынет и вымерзает дочиста. А вдобавок выскочила мерзкая, гнусная, пошлая мысль: «Но ведь Олег должен будет что-то оставить ей при разводе? Он же, мягко говоря, не бедный человек».
Невыносимый, невозможный стыд.
Надо было менять телефонный номер, почту, а может быть, и адрес.
ДОСТАЛА!

- А в чем дело-то? - сочувственно спросил Виктор Иваныч.
- Она мне надоела! - в сердцах сказал Петр Васильевич.
Для убедительности он попилил горло ладонью: вот, мол, где она у меня сидит! Достала!

Разговор шел о неожиданном разводе Петра Васильевича с его женой Анной Николаевной, которую все звали Асенькой за свежесть и красоту. Петру Васильевичу было шестьдесят, недавно справляли, а сколько было Асеньке - никто точно не знал.
Говорили, что ей тридцать пять. Хотя находились и такие, которые шептали, что на самом деле ей сорок шесть. Сорок шесть, восемь месяцев и три недели, то есть на самом деле уже сорок семь, то есть почти полтинник, а она всего лишь нещадно молодится, но погодите, скоро вся штукатурка отвалится, пластика разъедется, и будет ужас-ужас.
Но были и другие, которые считали наоборот.
Что ей на самом деле двадцать два, ей стыдно, что она вышла за такого старого козла, вот она себе и накручивает возраст - для приличия. Тут начинались возражения, особенно от старых друзей: что-то слишком долго ей двадцать два. Уже, наверное, четверть века, а то и дольше, ей всё время двадцать два да двадцать два, так не бывает.

Тогда вступали третьи.
Они шепотом под страшным секретом открывали ужасную тайну. Дескать, старый мерзкий педофил Петр Васильевич чуть ли не раз в три года женится на шестнадцатилетней девушке. «А бывших куда девает?» «А бывшим дает хорошего отступного и отправляет на ПМЖ в Турцию!»
Некоторые увлекались этой версией, но старые приятели Петра Васильевича смеялись: не с его доходами так фокусничать!


- Чем она тебя так достала? - спросил Виктор Иваныч. - Она же у тебя такая милая. Моложавая.
- Вот именно! - сказал Петр Васильевич. - Ты знаешь, сколько ей лет? Не гадай, не угадаешь! Шестьдесят один!
- Ты что?
- А то... Понимаешь, она лет тридцать пять назад вошла в одну японскую программу. Что-то там типа «вечная молодость». Большой риск за серьезные деньги. В общем, много женщин отвалилось, некоторые даже умерли. А ей повезло. Совпала вся биохимия, ну и хрен что вообще, я в этом не разбираюсь. В общем, она теперь всегда такая будет. Если не погибнет от несчастного случая. Не дай бог, конечно.
- Ты что? Правда? Это же класс! Прямо не верится!
- Красив корабль с берега, а берег - с корабля, - мудро вздохнул Петр Васильич, тем более что он когда-то служил на флоте. - Ты сам бы попробовал...
- А что? - Виктор Иваныч даже руки потер. - Я могу!
- Не сможешь, - сказал Петр Васильевич.
- Это еще почему? - возразил Виктор Иваныч. - Я еще очень даже! Ко мне вот буквально вчера одна приходила. Сорок пять лет. Огонь девка! По-моему, ей понравилось!
- Да ты хоть костыль себе туда вставь! Я же не про секс!
- А про что?
- Про жизнь, - нахмурился Петр Васильич.- Ну вот ты представь себе. Утром она вскакивает с постели, перед этим сделав тебе очень сладенько, бежит на кухню, ставит кофейник, потом заскакивает в душ, потом, напевая, разливает кофе по чашечкам и кричит звонким голосом: «Петюша! Завтракать!» Ты нашариваешь тапки, выходишь, а она там в коротком халатике, ножки стройненькие, сисечки торчат, попка - как яблочко...
- Так это же отлично!
- И вот так - тридцать семь лет! Никакого целлюлита, никакого даже намека на пузико. Или на косточки на ногах. Тоска. И морщин совсем нет. И шея, как раньше. Не говоря уже о седине. Кошмар. Я больше не могу.
- Может, она тебя сексом замучила?
- Что ты... Она такая тактичная... И умелая... И вот еще что. Никакого повода сходить налево! Типа там: жена стала скандальная, сварливая. Асенька в смысле скандалов - ни-ни!
- Так вы что, серьезно развелись? - спросил Виктор Иваныч после долгой паузы.
- Штамп поставили.
Виктор Иваныч помолчал еще минуту и осторожно спросил:
- А ты на меня, в случае чего, не будешь обижаться?
- Обещать не могу. Но постараюсь. Но - не советую!
ДУРА И ТРУС.

Саша Котов лежал под кустом сирени и слушал соловья.
Соловей пел где-то совсем рядом, казалось – руку протяни, и можно выключить. Лучше выключить, потому что соловей пел очень громко, слишком громко, по ушам бабахал. А у Саши болела голова.
Он вечером выпил бутылку водки с Валей Гимпелем. История была такая: он проспорил эту бутылку Цыплакову, спор был о том, сколько лет разным героям из «Войны и мира». Цыплак говорил, что граф писал небрежно и часто путался, одни у него стареют быстрее других, а Саша держался мнения, что Лев Толстой – гений, и это мы дураки, если что-то недопоняли. Но потом не поленился, перечитал с карандашом и тетрадкой и увидел, что так и есть. Ему Гимпель помогал считать, Гимпель был на его стороне, но увы! Amicus, как говорится, Plato, но истина дороже. Цыплак прав. Купили бутылку – то есть Саша покупал, а Гимпель занимал очередь, пока Саша стоял в кассу.
Купили и поехали на Ленгоры. Было часов шесть вечера. Цыплакова в общежитии не нашли, а соседи сказали, что он вообще уехал, досрочно сдал последний экзамен и домой, в Свердловск. Уже до осени. Потому что было самое начало июня. Саша Котов остался как дурак с бутылкой и Гимпелем. «Спрячь до сентября», - сказал честный Гимпель. «Да ну, прокиснет!» - сказал Саша, спер на общежитской кухне неизвестно чью луковицу, и они пошли в сад.
Там был университетский ботанический сад, с забором, но пройти можно было. Лучше, чем просто на горах, где люди и менты. А тут народу никого. Только вдали тетка с тачкой и метлой. Устроились среди сирени. Было уже к восьми, и Гимпель начинал дергаться, потому что мама-папа ждут. А у Саши мама-папа как раз были в отъезде, поехали вместе с младшей сестрой кататься на пароходе Москва-Ленинград, поэтому он никуда не торопился. Открыли, разрезали перочинным ножом луковицу. «У тебя хоть пирожок есть?» - спросил Саша. Гимпель помотал головой, к тому же пить он не хотел, не умел и боялся. Хотя взрослый мужик, третий курс. Саше пришлось почти все самому доканчивать. Пили из горлышка, болтали о Льве Толстом, смысле истории и роли личности в ней, а также о девчонках. Гимпелю нравилась Ксана Беляева. «Она ангел, светлый ангел!» - повторял он, краснея. Саша все знал про Ксану Би – так ее звали ребята – но не стал рассказывать это бедному Валечке Гимпелю; зачем другу ломать кайф возвышенных фантазий? Сказал только: «Вообще-то пить начинать следует с утра, и более ни на что во весь день не отвлекаться… Кто сказал?» «Лев Сергеич Пушкин!» - ответил умный Гимпель и сказал, что уже половина двенадцатого ночи – вот ведь проболтали! – и скоро взаправду утро, потому что ночи короткие – пятое июня – и надо скорее к метро.
Саша встал и тут же сел снова. Голова поехала, и затошнило. Все-таки грамм триста пятьдесят, а то и четыреста он осадил под пол-луковицы. Сел, потом лег на спину. Сирень крутилась над головой на фоне бледно-звездного неба. Застонал. Гимпель посоветовал проблеваться. Саша возразил, что всё уже впиталось в голодный желудок и пошло прямо в нервную систему. Гимпель сказал, что поможет добраться, а если надо – то останется с больным товарищем.
Саша едва умолил его уйти, поклявшись, что не умрет.Read more...Collapse )

НОВЫЕ ЦЕЛИ ПОСТАВИЛА ЖИЗНЬ

Хорошо разведенная женщина – вершина эволюции современного российского общества.
Раньше перед каждой молодой женщиной, кроме небольшого числа монахинь и революционерок, неизбежно маячил брак. Поэтому важнейшим делом была подготовка к замужеству, к семейной жизни.
Теперь диспозиция изменилась. Перед каждой (ну хорошо, почти перед каждой) неизбежно (ну хорошо, с высокой степенью вероятности) маячит развод. За исключением тех, кому развод не грозит по самой простой причине – они и так не замужем.
Поэтому теперь задача совершенно другая – подготовиться к разводу. И развестись так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы семейной жизни, чтоб не жег позор за стирку, глажку, готовку и уборку, и чтобы, разведясь, могла сказать, что все силы были отданы самому прекрасному в мире – борьбе за свободную, обеспеченную, красивую жизнь.

Потому что главное – это не полученные от бывшего мужа материальные блага, от виллки на Лазурке до двушки на Каширке. Хотя их значение тоже не надо преуменьшать, и лучше взять всего побольше, и уж ни в коем случае не следует выбегать на улицу в одном ситцевом платьице, вечером под дождь.
Самое важное – это свобода. Я работаю, у меня есть ребенок, у меня есть где жить, у меня есть деньги – и при этом я свободна! От чужих комплексов, привычек и причуд. Я не должна ни к кому приспосабливаться, и отвоевывать свои права я тоже не должна, какое счастье! Я могу стирать, гладить, убирать и мыть посуду, когда мне удобно. Я могу готовить по-своему, а не так, как в его детстве готовила его мама. Зачем мне чье-то детство и чья-то мама? Я сама уже довольно давно мама. Конечно, ребенок – это трудно. Но это благодарный труд: дитя растет, и душа радуется. А когда рядом еще один великовозрастный ребенок, который на полном серьезе ревнует тебя к сыну или дочери, капризничает, требует постоянного внимания, и при этом считает, что ты должна с него соринки сдувать – зачем эта дополнительная нагрузка, кто-нибудь может внятно объяснить? Без глупостей типа «так издавна повелось»?
Вот как повелось, так и развелось.

Колонка на «Частном Корреспонденте»:
http://www.chaskor.ru/article/dorogoj_denis_viktorovich_18616