Category: политика

Category was added automatically. Read all entries about "политика".

Драгунский

Денис Драгунский. Как они нас любят!

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

Драгунский

рыцарский роман

ТЕПЕРЬ УЖЕ НЕВАЖНО

Евгений Сергеевич вдруг узнал, что о нем прошел слух как о порядочном человеке. Хотя на самом деле он был, конечно, сволочью. Но не каким-то особым подлецом и гадом, чтоб людей жрал заживо и без соли. Нет, конечно. Он был обыкновенной руководящей сволочью среднего звена, которые встречаются и в администрациях разного рода, и в бизнесе, и в искусстве, и, конечно, в науке – где он и подвизался. Несколько сломанных научных судеб, десятки зарубленных проектов, сотни шлагбаумов на пути молодых карьер, а уж срезанных зарплат и заваленных диссертаций – вообще без счету. Евгений Сергеевич всё это о себе прекрасно знал, и тем забавнее было ему услышать от своей секретарши Марго Степановны, что вот, дескать, какая-то полуиностранная дама – русская, но живет на Западе – в каком-то бурном споре назвала его не только блестящим специалистом, но и глубоко порядочным, благородным человеком. Настоящим рыцарем.
- Кто это, Маргоша? – спросил он, поморщившись.
- Смешная фамилия, - ответила та. – Что-то про уши. Забыла.
Марго Степановне было уже шестьдесят два года, но Евгений Сергеевич не гнал ее на пенсию, потому что она знала всё-всё-всё. И всех-всех-всех.
- Алоиз подкрался незаметно… – хмыкнул он. – Ничего! У меня та же петрушка. Полминуты не мог вспомнить, как отчество у Павлодарского.
- Перестань! – она взмахнула рукой. – Сейчас. Что-то такое… То ли Лопоухова, то ли Вислоухина.
- Хе! И на лице вселенская скорбь, как у бассета, который конфету клянчит? И ноги такие же?
- Какие? – рассеянно спросила Марго Степановна, не отрывая глаз от компьютера и продолжая щелкать мышью.
- Как у бассета, - объяснил он.
- Нет! – сказала она, подняв на него глаза в тонких очках на толстом носу. – Совсем нет. Очень даже из себя ой.
- Угу, - кивнул Евгений Сергеевич, прошел в свой кабинет, сел за стол, открыл почту, и вдруг вспомнил.
***
Он вспомнил, как лет десять или чуть больше назад он, недавно назначенный главным редактором главного профильного журнала, выходил после конференции на теплую и нарядную июньскую улицу. Выходил из гостиницы – организаторы сняли конференц-зал аж в «Мариотте» на Тверской.
Уже на крыльце, в маленьком портике, мощеном рубленой гранитной плиткой, к нему вдруг подошла незнакомая молодая женщина. Не просто подошла, а заступила ему дорогу.
- Здравствуйте, Евгений Сергеевич! – то ли очень вежливо, то ли наоборот, слишком просто сказала она.
Он не смог сразу понять, что это – робость или напор. Поэтому буркнул:
- Добрый день. Чем могу?
- Я вас поздравляю, вы ведь теперь наш главный редактор! – сказала она, улыбаясь крупным чуть подкрашенным ртом, полным белых матово блестящих зубов. – А я когда-то ходила к вам на лекции. И на семинаре вы мне пятерку поставили.
- Очень приятно. Простите, позабыл. С кем имею честь?
- Лена Востроухова. Я теперь соискательница у Анциферова.
- Остроухова? – переспросил Евгений Сергеевич.
- Во! – сказала она. – Во!строухова. «Держи ухо востро!».
- Серьезное начало! – совершенно серьезно сказал он, внутренне усмехнулся и быстро оглядел ее с головы до ног.
Она была очень хороша. Большеглазая, с красивым носом, высокими бровями. Крупная, коротко стриженая. Волосы черные-черные – наверное, крашеная. Потому что совсем белотелая – был теплый июнь, и она была в недлинном темно-фиолетовом платье без рукавов, но в непременных колготках и лаковых туфлях. Размер, наверное, тридцать девятый, но ведь и рост метр семьдесят пять, самое маленькое. Ноги были сильные, стройные, круглые и тоже матово блестящие, прямо как зубы. Евгений Сергеевич внутренне поежился: какая ловкая. Одета безупречно формально, но выглядит до неприличия соблазнительно.
- Я хотела с вами поговорить, - сказала она.
- Я вас слушаю, - вздохнул он.
- Вы к метро?
- Я к метро.
Она рассказала, что занимается Швецией. Конкретно – политическими партиями. Пересказала свою диссертацию. Видно было, что интересуется, и вообще неглупая и, наверное, прилежная. Говорит складно. Наверное, и пишет неплохо. Тем временем дошли до Пушкинской.
- Ну, успехов, - сказал он.
Они остановились у самой лестницы, которая вела вниз.
- Евгений Сергеевич, - сказала она, глядя ему прямо в глаза. – Возьмите меня в соавторы. Пожалуйста! Я хорошо работаю. Правда. Вы не пожалеете!
И она чуть шевельнула пальцем, как будто желая прикоснуться к пуговице его пиджака, но тут же отдернула руку, сжала кулак и опустила взгляд.
***
Вот тут он все понял.
Он понял, что это Анциферов копает.
В прошлом году Евгений Сергеевич зарубил членкорство Грибоварову, над которым Анциферов уже пять лет держит руки домиком. И вот теперь такая изощренная месть. Вернее, месть простая и эффективная. «Мы не будем интриговать, чтоб тебя уволили, не будем рубить твоих аспирантов-докторантов, это мелко и глупо! – Евгений Сергеевич словно бы залез в голову Анциферова и слышал его мысли. – Ты трахнешь мою соискательницу за публикацию статьи в своем журнале. Даже не трахнешь, а просто полезешь обнимать-целовать. Этого хватит. А мы тебя выполощем в дерьме на всю страну, и на зарубеж тоже. Смотри, какая девочка! Ну, вперед! Пиль!»
- Хорошо, - сказал Евгений Сергеевич. – Давайте отбросим всю странность ситуации и рассмотрим дело по существу. Вы специалист по шведской политике, а я – по итальянской, испанской и отчасти греческой. По средиземноморской. Так? Так. Вы по своим интересам, можно сказать, северянка, а я – южанин. «О, Север есть Север, а Юг есть Юг, и вместе им не сойтись». Вот такой, извините, Киплинг.
- Но вы же вели семинары по общим проблемам политологии! – она не отставала.
- Нет, нет, нет, – он оперся рукой о парапет подземного перехода. – Что я могу об этом написать?
- Я уже всё написала, - сказала она.
- Господи! – он отнял руку от полированного гранита, отряхнул ладонь. Получилось демонстративно брезгливо. – Вы что? Чтоб я подписал чужую работу? И напечатал ее в своем журнале? Вам что, к защите срочно нужна публикация?
Она молча кивнула.
- Хорошо, – сказал он. – Покажите мне вашу статью. Я подумаю. Пришлите на мой мейл, - и протянул ей визитку.
- Я лучше ее привезу в бумаге, - сказала она, глядя ему в глаза. – Домой. Можно?
- Отчего ж нельзя? – сказал он.
***
Ему было даже весело.
За минуту до ее прихода он приспособил свой айфон на книжной полке и включил видеозапись.
Она была одета все в том же убийственном стиле: так строго, что ни к чему не придерешься, но любой мужик с ума бы сошел.
Евгений Сергеевич поставил на журнальный столик кофе и конфеты.
Она протянула ему распечатанную статью.
- Я прямо сразу прочитаю, - сказал он.
Она сидела на стуле и чинно пила кофе маленькими глоточками. От конфет отказалась. У нее был потрясающе красивый рот. Шея, впрочем, тоже. Руки вообще обалдеть; ах эти бы руки да сплелись у меня за спиною…
- Ну, что ж! – сказал Евгений Сергеевич, переворачивая последнюю, двенадцатую страницу. – Что тут скажешь… Если не трудно, подайте мне ручку, вон, видите, на столе.
Она встала, прошла к столу. Он полюбовался ее фигурой сзади. Взял у нее авторучку, написал на первой странице: «Алла Николаевна! В ред.подг.! Для № 4». Поставил дату и расписался.
- Держите, - сказал он. – Берем. Но выйдет не раньше октября. Отвезите в редакцию, отдайте Артемьевой Алле. Кофе допили? Нет? Давайте, доглатывайте. Конфетку на дорожку, а? У меня еще масса дел, простите, я бы с удовольствием с вами побеседовал, но увы.
Он встал со стула.
- Спасибо, – она протянула ему руку.
- «Ковид, ковид, всё пред тобой трепещет!» - продекламировал он. – Мы еще долго все будем жутко нерукопожатные. Спасибо, говорите? Да не за что. Вам спасибо! Нам нужны хорошие статьи.  Мы рады новому автору. Успехов!
Он покосился в айфон, который стоял ну прямо напоказ на полке.
Кажется, она ничего не заметила.

Он сохранил видео на Яндекс-диске и представил себе рожу Анциферова. Хотел ему послать ссылочку, но решил погодить.
В октябре, когда вышел журнал, Лена Востроухова позвонила и сказала, что хочет прийти и поблагодарить его.
-  Букет принесете? – фыркнул он. – Или коньяк? Не валяйте дурака.
Потом она пригласила его на защиту.
Он, разумеется, не пришел.
***
- Вот ведь дура! – засмеялся Евгений Сергеевич, сидя за столом в своем кабинете.
Захотел позвонить Анциферову, сказать: «Давай вместе посмеемся!» но вспомнил, что тот умер два года назад. Да если был бы жив, то не вспомнил бы, наверное. А Грибоваров так и не прошел в членкоры, и это, по большому счету, правильно.
***
Еще через год он встретил ее в Швеции, в Упсале. Опять на конференции.

- О! – сказал он. – «Ухо востро!» Госпожа Востроухова, если я не ошибаюсь?
- Востроухова-Линдеман, - сказала она.
- Вышли замуж в Швецию?
- Как видите, Евгений Сергеевич.
- Ну и как жизнь? – они присели за столик; разговор шел на кофе-брейке.
- Нормально, - сказала она. – Муж программист. Двое детей. Я доцент на кафедре политической теории.
- Прекрасно, - Евгений Сергеевич прижал руку к сердцу. – Как я за вас рад! Мне тогда так понравилась ваша статья!
- Правда? – обрадовалась она.
- Не совсем, – вдруг усмехнулся он. – Находясь за границей, позволю себе быть честным. Статья неплохая, публикабельная, но я взял ее не поэтому. Вы же знаете, почему.
- Почему? – спросила она.
- Потому что эта вражина Анциферов решил через вас меня спровоцировать. На харассмент, или как это. Чтоб потом меня вывалять в дерьме перед всем миром. Впрочем, Анциферов, царствие небесное, имел право мне мстить. Я ему в свое время сильно жизнь попортил. Но вы, такая умная и красивая… Зачем вы на это согласились?
- Я думала, что вы благородный рыцарь, – сказала она после некоторой паузы. – А вы оказались какой-то странный параноик. Господи, как печально. Но теперь уже неважно. Я все равно вас не разлюблю, вы не думайте.
- Что? – воскликнул Евгений Сергеевич и вскочил со стула, опрокинув картонный стаканчик кофе со сливками; все полилось по столу прямо на нее; она отодвинула свои прекрасные ноги, и бежевая струйка потекла на пол.
- Да так, ничего, – сказала Лена Востроухова-Линдеман, подняв на него свои черные глаза и показывая матово-белые зубы. – Знайте же, мой дорогой, что я полюбила вас еще на третьем курсе, и люблю до сих пор.
- Какая же ты дура! – закричал он.
Закричал так громко, что проходивший мимо уборщик-пакистанец вздрогнул и обернулся, увидел пролитый кофе, подбежал к ним и стал вытирать лужу экологической веревочной шваброй.
Драгунский

возьмите талончик и следите за табло

ЭКСТРЕМИЗМ

Антон Пиксанов, студент Высшей Школы Промышленной Политики, вошел в здание Следственного управления. В просторном холле на пластиковых диванах сидели люди, глядя кто в пол, кто в планшет. Время от времени раздавался нежный звук колокольчика, люди вскидывали глаза на большое табло, там выплывали цифры, кто-то один вставал и шел в коридор, идущий из холла в освещенную неяркими плафонами даль.
Антон огляделся. К нему тут же подошла девушка, хорошенькая, улыбчивая, в синей форме с клетчатым галстуком:
- Чем я могу вам помочь?
- Мне к следователю.
- У вас повестка? Покажите, если вам не трудно, я вам дам талончик.
- Нет, - сказал Антон и сглотнул. – Я инициативно.
- Прошу вас сюда, - сказала девушка и подвела его к терминалу.
На экране светились плашки: «воровство из супермаркетов», «домашнее насилие», «иностранная агентура», «коррупция», «наркомания и наркоторговля», «нарушения ПДД», «неуплата налогов»,  «политический экстремизм», «разжигание вражды и ненависти»,  «хулиганство».
- Выбирайте, - сказала она и тактично отвернулась.
Антон нажал на «экстремизм». Вылетел талончик.  «К-204».
- Присаживайтесь, - девушка указала на диван. – Следите за табло.
Она отошла в сторону и занялась другим посетителем.

**
- Сакулин, Петр Николаевич, - сказал следователь, привстав и протянув Антону визитку. – Будем знакомы! – они пожали друг другу руки. – А вы, значит, Пиксанов Антон Алексеевич… - он назвал его год рождения, место жительства, курс и номер учебной группы. Засмеялся: - Когда вы приложили палец к терминалу, сюда пришли все данные! – на секунду повернул к Антону экран своего компьютера. – Чем порадуете? Экстремизм? Ну-с, кто у нас там отметился по части экстремизма? Слушаю вас и записываю.
- Я, - сказал Антон.
- Вы? – поморщился следователь, покликал мышью. – Вы уверены? На вас ничего нет. Буквально ни капельки. Ни митингов, ни подписей в петициях, никаких ненужных связей… Шутите?
- Нет, - сказал Антон. – Все очень серьезно.
- Так. Ну и в чем же ваш экстремизм?
- Я хочу, - Антон снова сглотнул, - свергнуть президента!
- Отлично, - сказал следователь. – То есть ничего хорошего, на самом деле, но тем не менее. Итак, вы хотите свергнуть президента. Два вопроса. Кто он? Как его зовут? Где он проживает?
- Меня никто не подучивал! Не подзуживал и не агитировал! – покраснел Антон. – Я сам!
- Я не в том смысле! Вы меня не поняли. Итак, вы хотите свергнуть президента. Кто он?
- Как кто? Президент.
- Спасибо. Зовут его как? Сколько ему лет?
- Я не знаю, - Антон смешался. – Президент и есть президент. Я с детства знаю, что у нас есть президент. Хочу его свергнуть, вот.
- А где вы его будете искать? И как свергать? Конкретно что делать?
- Ну… Я подумаю.
- Какая прелесть, - улыбнулся следователь. – Второй вопрос: почему вам пришло в голову такое интересное желание?
- Откуда я знаю? – Антон отвечал зло. – Что я, психолог? Я говорю, что хочу свергнуть президента, а вы как адвокат какой-то, честное слово.
- Уважаемый, - следователь покосился на экран своего компьютера. – Уважаемый Антон Алексеевич, сдается мне, что вы лжете. Вы не хотите свергнуть президента. Вы не можете доказать, что вы действительно экстремист. Даже что вас посещали такие экстремистские мысли.
- Вот! – Антон вытащил из кармана флешку. – Тут вся моя переписка за последние двенадцать лет. Почти что с детства. С друзьями, с девочками. Вот тут я писал своей подруге в ноябре: «Страшно жить. Тоска. Тупик и бессмыслица. Кто виноват? А ты сама, что ли, не знаешь? Его давно пора убрать из нашей жизни. Раз и навсегда».
- Читал, - сказал следователь. – Ничего страшного. Во-первых, неясно, о ком это вы. Может, о Толике Смирницком? Который с октября месяца, извините, дерёт вашу подругу Алёну Санину – так ее зовут? - наперегонки с вами?

- Вы откуда знаете? – Антон чуть не заплакал.
- А во-вторых, - следователь все так же улыбался, – Допустим, вам надоел президент, и вы пишете об этом своей девочке. Ну и что? У нас свобода слова. Почитайте газеты. Загляните в интернет. Президента несут по кочкам кому не лень. И что теперь? Всех арестовывать? Тюрем не хватит. Да и зачем? Какая чепуха. Мы свободная страна, сколько раз повторять!
- Значит, я могу идти? – спросил Антон.
- Куда?
- Домой.
- Да, разумеется, разумеется, - следователь как будто задумался, прикрыл глаза и пробормотал: - Вам просто страшно, да? Вот ваши друзья. Клюев под судом, Лабуцкий под судом, Амхаров и Кутаев в СИЗО, Мандельбаум в розыске, Фадеев, Росстанёва и Кретова уже отбывают срок… А вы на свободе, и вам от этого страшно. Хотя вы ничем не лучше них. Да? – он поглядел Антону в глаза. – Признайтесь. Просто страшно. Лучше сразу в тюрьму, чем этот страх, чем это ужасное чувство, что вдруг на улице тебя схватит полиция, и вкатят пятёру за сопротивление? И вы пришли сами. То ли сдаться, то ли очиститься от этих, как бы сказать, самоподозрений. Так?
- Даже не знаю, - сказал Антон.
- Зато я знаю, - сказал следователь. – То, что вы сейчас сделали, называется «заведомо ложный донос». Это серьезное правонарушение.
- Сам на себя? – Антон растерялся.
- А какая разница, на кого? – следователь встрепенулся и сдвинул брови. - Осталось понять, зачем вы это сделали. Зачем-то вам надо оказаться под арестом. Проникнуть в места лишения свободы. Для чего? Чтобы написать репортаж и переправить на Запад? А может, вы специально решили отвлечь наших сотрудников от поисков настоящих экстремистов? Будем разбираться.
Он нажал клавишу на столе.
Антон вскочил и рванулся к двери.
Дверь открылась. Вошли двое полицейских, схватили его за руки.
- Вы задержаны, - сказал следователь. – Разъясняю вам статью пятьдесят один. Можете молчать до прибытия адвоката. Я буду ходатайствовать перед судом о вашем аресте. Находясь на свободе, вы можете воздействовать на своих друзей, склоняя их к противоправному поведению.
***
Через полтора года СИЗО ему, кроме заведомо ложного доноса, вкатили еще распространение порнографии, потому что в айфоне нашли его селфи с Аленой Саниной в полуголом виде. Адвокат настаивал, что соски не видны, но судья не внял.
***
«Может, и в самом деле свергнуть? – думал Антон Пиксанов, сидя за дощатым столом и хлебая суп алюминиевой ложкой. – Но как бы узнать, где он живет, и как его зовут…»
Драгунский

рассказ моего приятеля

БЕЛАЯ ЛОШАДЬ

В 1994 году я был в Вашингтоне, и там на одной экспертной тусовке встретил какого-то нашего регионального демократа, который только что, прямо этим утром, прилетел из России. Не помню, как его звали. Но помню, что я ему представился уже по тогдашней привычке – Denis Dragunsky. C ударением на «е» в имени. Потому что я сразу не понял, кто он такой и откуда – ну, подходит какой-то мистер в костюме. В ответ он назвал свое имя. Допустим, Иван Сидоров. Я спросил уже по-русски: «Вы из России»? «Да, да!» Я, естественно, продолжал говорить с ним по-русски. Что слышно в отечестве, где он поселился, и какая тема его доклада. Но, наверное, от долгого перелета у него в голове все перемешалось, и он спросил меня: «Вы специалист по России?» «Да, конечно», - ответил я. «Как же прекрасно вы говорите по-русски! - он даже руками всплеснул. – Совсем без акцента!» «Its no wonder, - кивнул я. – Я довольно долго жил в России. Целых сорок четыре года. Я и родился там, честно говоря!» - и мы с ним оба стали хохотать.
Не так давно я вспомнил эту смешную историю и рассказал ее своему приятелю. Он тоже посмеялся, а потом сказал:
- У меня сто лет назад что-то похожее было. Не совсем, но всё-таки. Очень забавный случай.
***
«Мне в молодости не везло на девчонок, - начал он. – То есть нет, девушки у меня были, некоторые даже очень меня любили, но – не те! Не те, в которых я влюблялся, не те, которые мне снились, не те, на которых я озирался на улице. Как-то так вышло, что ко мне льнули такие маленькие, черненькие, умненькие… Ну, ты понимаешь. А я, как Тонио Крегер у Томаса Манна, тосковал по «тем, голубоглазым». Светловолосым, красивым. Не какой-то там, простите за выражение, глубокой внутренней душевной красотой, а вот так, попросту. Когда всем ясно с первого взгляда – вот красивая девушка. Да. «Самая глубокая, тайная моя любовь отдана белокурым и голубоглазым, живым, счастливым, дарящим радость, обыкновенным». Цитата, если что. Извини.
Однажды я поделился этой томас-манновской тоской со своим старшим товарищем, был у меня такой. Старше на четыре года. Друг по даче. С раннего детства, мне восемь, ему двенадцать, но он меня не презирает за мое малолетство! Играет со мной в карты, берет меня кататься на лодке! А я это ценю. Мы и в городе встречались, что вообще-то редко бывает среди дачных знакомых, но вот однако. А когда я совсем подрос, уже был в десятом, а потом в институте, мы и вовсе сдружились.
Вот он мне и сказал: «Господи! Ну что ж ты молчал все время! Устроим в два счета!» Я сразу остерегся: «Мне только блядей не надо, чтоб ты, значит, договорился, а она чтобы изображала!». Он говорит: «Ты что? Да как ты мог подумать! Сработаем на чистой искренности! Давай с тобой сочиним одну такую интересную штучку…»
Не знаю, почему он меня обхаживал. Наверное, ему что-то надо было от моего отца. Или его семье от моей семьи. Мой папа, ты помнишь, был типичный «руководитель широкого профиля». Замминистра забыл какой промышленности, потом директор большого издательства, потом даже секретарь московского обкома партии… А к тому времени он получил назначение в МИД. Может быть, этому моему другу с детства велели со мной дружить. Может, ему родители внушали, что «это знакомство надо кюльтивировать». Лев Толстой, «Отрочество». Что-то я цитатами говорю сегодня. Значит, слегка волнуюсь… А может, зря я все это, может, он просто был сначала добрый мальчик, а потом хороший парень, зачем во всем искать корысть?
Но не в том дело.
А дело в том, что папа как раз съездил за границу и привеp мне целую сумку разного шмотья, что было удивительно, поскольку раньше он меня держал на строгом партийно-советском пайке, и слово «джинсы» при нем было сказать хуже, чем «нахуй»: сразу в глаз. Но что-то в нем, видать, хрустнуло и растаяло после МИДовского назначения. Короче, тут тебе и джинсы, и курточка, и рубашечки разные, и ботинки бежевые плетеные, и чего только нет… Был семьдесят пятый примерно год, напоминаю.
Вот мой старший друг и говорит: «Do you speak English?» Я отвечаю, по анекдоту: «Yes, I do, а хули толку?»
- Толк в том, что мы тебя оденем этаким американским студентом по обмену, и вот тут тебя и полюбят белокурые и голубоглазые девушки.
- Фу! - говорю.
- Да не фу, а исполнение желаний! И вообще это же шутка, розыгрыш, ты в любой момент можешь признаться! Но мой тебе совет – признавайся не в любой момент, а после. Понял меня? После! А пока говори по-английски, но кратко. Типа «Yes, of course, I live in Houston, Texas, I study Russian history, but don’t speak Russian well». И все. Все остальное good, nice, fantastic и типа того.
- И все?
- Нет, не всё. Приходи ко мне вечером. Только не болтай, ясно?
Прихожу. Он достал из глубин книжного шкафа какую-то брошюру, в газету завернута. Сел на диван. «Садись рядом. Но поклянись, что не проболтаешься». Я киваю, а у самого пол под ногами едет. Ну, думаю, вербовка пошла. Но куда, зачем? Непонятно, а все равно страшно. «Клянешься?» «Клянусь». Тут он придвигается поближе, раскрывает эту брошюру, а там – роскошная порнуха. И говорит: «Смотри внимательно и учись. А то американец-американец, а в койке будешь как простой советский человек. Залез, всунул, потыкал, кончил и на боковую. Не годится. Смотри картинки - какой бывает настоящий западный секс в смысле разных нежностей. Чтобы поцелуйства и облизоны во все места. Долго и пристально! Никуда не торопиться! И главное, все время говори, шепчи, бормочи: sweetie, honey, oh I love you, darling и все прочее. Полистай словарик. Шучу. Хотя нет. Говорю вполне серьезно».
Вот такая подготовка.
Мне даже интересно стало. Азарт какой-то.

Через пару дней он мне звонит. Вечером идем. Я для этого дела у отца в баре спер бутылку виски «Белая лошадь». Теперь-то мы знаем, что это, строго говоря, барахло и ширпотреб, а тогда это был самый супер, потому что другого ничего не было. «Белая лошадь» в пластиковом пакете какого-то заграничного магазина. И еще он мне дал зажигалку «Зиппо» и пачку «Лаки Страйк». Обхохочешься.
Не буду рассказывать подробности. Все было, как он сказал. Три девушки, одна его, две как бы просто так. Обе на меня запали. Танцы по очереди. Можно выбирать.  Девушки хорошие. Красивые. В точности по Томасу Манну. Живые, счастливые, дарящие радость, но очень уж обыкновенные. Но ты же этого хотел, Жорж Данден! Тебе же надоели факультетские умницы! Ты же хотел белокурых и голубоглазых! На, наслаждайся! Выбирай и наслаждайся! Американец, ё…
Под утро просыпаюсь непонятно почему. Глаз открыл: она на локте приподнялась и на меня смотрит. Видит, что я проснулся, и шепчет на корявом английском:
- You go to America to home?
- Yes, - говорю.
Она переворачивается на спину и плачет.
Я сразу «darling, honey, sweetie, what can I do for you?» Обнимаю. Она меня тихонько отодвигает. А потом говорит в потолок:
- Если бы ты был русский, я бы любила тебя всю жизнь.
Повернулась ко мне, и:
- Good bye!
Вскочила, красивая, как не знаю кто. Быстро оделась, нагнулась ко мне и поцеловала напоследок вот этим самым, бунинским поцелуем. Который запоминается до могилы. И выскочила из комнаты. Я через минуту услышал, как входная дверь хлопнула.
Вот такой смешной случай. Забавно, правда?».
***
- И ты ее не остановил? – спросил я. – Не сказал, что ты ее любишь? Не признался, что это была шутка?
- Она бы жутко обиделась, она бы меня сразу разлюбила.
- Хорошо. Сказал бы, что остаешься в Москве. Ради нее.
- Ненатурально!
- Ну, извини, - сказал я.
Он помолчал и сказал:
- Все время боялся ее на улице случайно встретить. Даже первые полгода носил темные очки, смешно, да?
- Ничего, - сказал я. – «Велика Москва, и много в ней народу». Тоже цитата, если что. Знаешь, откуда?
- Нет, - он, видно, думал о своем.
- Ну и ладно, - сказал я.

- Иногда думаю, - сказал он, - что с ней потом сделалось?
- Да ни чего особенного, - сказал я. – Два раза побывала замужем. Сейчас в разводе. Двое детей, от каждого мужа по одному. Внучка от старшего сына. Уже на пенсии. Окончила какой-то юридический вуз, работала по специальности. Звезд с неба не хватала. Но была на хорошем счету.
- А ты откуда знаешь?
- Я на ней чуть не женился, - сказал я. – Очень красивая была девушка.
- А почему ты думаешь, - он прямо задохнулся, - что это была она?
- Ровно по той же самой причине, по которой я на ней не женился.
- Что за шарады?! - возмутился он.
- Включите логику, Ватсон, - я тоже почему-то разозлился. – Совсем я было собрался на ней жениться, как вдруг она, в порыве доверия и откровенности, рассказала, как в двадцать лет на один вечер без памяти влюбилась в одного американского студента-стажера. Какой он был ласковый и нежный, никогда таких не встречала. Сказала вот эту самую фразу: «если бы он был русский, я бы с ним ни за что не рассталась». И что на прощание утащила колпачок от бутылки «Белой лошади». Сделала себе типа брошки и носила года три. Ну сам скажи, на что мне такая жена?
- Ты все врешь, - сказал он, налившись краской.
- Да и потом, - продолжал я, не слыша его возмущения. – Ну хорошо, грехи молодости забыты, вот мы, допустим поженились… Но ведь мы с тобой примерно двадцать лет назад познакомились и начали дружить, так? И вот ты меня зовешь в гости, как положено, с супругой – и вы узнаёте друг друга! Это же скандал!
Он замолчал, перевел дух и спросил:
- Погоди. Вы же давно расстались, да? Очень давно! А откуда ты знаешь, что с ней теперь?
- Иногда заглядываю к ней в Фейсбук. У нее там, кстати, та самая Белая Лошадь на аватарке.
- Как ее зовут? Понимаешь, я даже не спросил ее фамилию. Я не знаю ее фамилию!
- И не надо, - сказал я.
- Скажи!
- Не скажу.
- Тогда скажи, что ты всё это выдумал. Выдумал, признавайся!
- Не скажу, - повторил я.

Драгунский

искусство семейных отношений

ПРОПИТКА И СВЕРКА

Эту историю когда-то давно рассказал мне мой отец.
Есть такая радиодеталь, называется «конденсатор», и в процессе его изготовления есть такой технологический этап, называется «пропитка».
У моего отца был дальний родственник, занимавший серьезный пост в одном из промышленных министерств. Так вот. Примерно раз в месяц он объявлял своей семье – жене, теще и восьмилетней дочери – что он уезжает на пропитку конденсаторов.
Он объяснял, что пропитка конденсаторов – это важнейший и опаснейший процесс. Поэтому он проходит на отдаленном секретном заводе, и непременно в субботу и воскресенье, чтобы на заводе не было рабочих, во избежание жертв в случае возможной аварии. В цехе пропитки остаются только главный инженер, восемь мастеров-пропитчиков, пожарный расчет – и он, представитель головного министерства.
Жена его была концертмейстер-репетитор в театре оперы и балета, а теща – учительница французского на пенсии. А дочь была вовсе дитя. Так что им можно было с серьезным видом излагать эту чушь.
Ему заботливо собирали чемоданчик. Две свежие сорочки, две смены белья, несессер, и даже крепкий чай в термосе.
Ласково и строго попрощавшись с семьей, в пятницу вечером он садился в служебную машину, и шофер его отвозил на вокзал. На вокзале, дождавшись, когда шофер уедет, он брал такси и ехал по заветному адресу, где три ночи с наслаждением предавался «пропитке конденсаторов». Возвращался в понедельник, якобы с утренним поездом, усталый, озабоченный, быстро принимал душ и уезжал в свое министерство.
Все было прекрасно. Все вокруг него на цыпочках ходили.
Но однажды он спросил у дочери, как они без него проводили время.
- Хорошо, папа! – сказала девочка. – Мама на ночь почитала мне книжку, а потом уехала…
- Куда?!
- На сверку партитур! – отвечало невинное дитя. – Мама сказала, что в субботу и воскресенье они в театре будут ночью сверять партитуры. С главным дирижером. Когда спектакль закончится и все разойдутся. Это очень важно, папа! Чтобы ноты не пропали!
Драгунский

питерские

БРОДСКИЙ И ПУТИН

Недавно я прочел, что Бродский сказал о Блоке:
"На мой взгляд, это человек и поэт во многих своих проявлениях чрезвычайно пошлый".
Что это значит? Это еще раз указывает на то, что Бродский в поэзии - это как Путин в политике. Зачищал вокруг себя поэтическое поле. Как Путин - политическое. Путин ведь величайший политик, ловчайший и умелейший, и это должны признать даже те, кто его совсем не любит. В частности, он велик еще и потому, что смог сформировать всенародное мнение о своей полнейшей безальтернативности. "Если не Путин, то кто?" Так же и Бродский. Есть Бродский - айсберг, Монблан, громада, небожитель, нобелиат. И все остальные вокруг. Смешно же сказать - "если не Бродский, то Кушнер (или, скажем, Ирина Евса или Максим Амелин)" - при всем моем личном интересе и почтении к творчеству указанных поэтов. Но сказать так - как-то язык не поворачивается. Все равно что: "Если не Путин, то Борис Титов (или Катя Гордон)".

Но всё это само собою не получается. Бродский говорил своему другу Евгению Рейну: "Наверху места мало, надо постоянно вести оборонительные и наступательные бои". Он в своем самом первом интервью за границей низводил Чухонцева с пьедестала первого московского поэта. Тогда среди ценителей неофициальной позии считалось: первый питерский поэт - Бродский; первый московский поэт - Чухонцев. Наверное, Бродского не устраивало такое двоевластие... Он мешал публикациям Аксенова и Саши Соколова. Упорно боролся с Евтушенко.

Иногда говорят: Бродский не мог завидовать Евгению Евтушенко. Еще как мог! Мы ошибаемся насчет зависти, мы думаем, что бронзовый медалист завидует серебряному, а тот - золотому. Что миллионер завидует миллиардеру, и т.д. Так тоже бывает, но это не зависть, а конкурентный зуд. Настоящая зависть асимметрична. Люди завидуют не тому, чего у них мало, а тому, чего у них нет и никогда не будет. Богатый завидует красивому, красивый - талантливому, талантливый - популярному. Вот это последнее ("талантливый завидует популярному") и есть случай Бродского и Евтушенко. Бродский, конечно же, вряд ли завидовал Евтушенко-поэту - уж больно они разные. Но Бродский мог завидовать славе Евтушенко, его национальной и всемирной популярности в самых широких массах - от простого народа до министров и генералов. То есть Бродский мог завидовать тому, чего у него никогда не было и быть не могло.
Бродский очень ревниво относился к своей, так сказать, медиа-позиции "первого из первых", и тут уж прозаиков и поэтов, а также классиков и современников - не различал.
Зато вокруг себя (ну прямо как Путин в политике) он сложил группу преданных ему помощников, поклонников, биографов, критиков и литературоведов.

И я вовсе не осуждаю Бродского, как не осуждаю, например, Рокфеллера, давившего своих конкурентов, чтобы стать нефтяным королем Америки. Бизнес есть бизнес, господа. Ничего личного. Ради собственного успеха можно и Блока назвать пошляком, и Горация бездарностью, и Гомера - плодом трудов когорты переписчиков...

Драгунский

литературные досуги

ВАРИАЦИИ НА ТЕМУ ЧЕХОВА И КАМЮ


«Молодой человек собрал миллион почтовых марок, лег на них и застрелился».

(А.П. Чехов)


«Просит поймать программу новостей Би-Би-Си, которая, по его мнению, всегда интересна. Ему ловят Би-Би-Си. Он усаживается у приемника и засыпает».

(Альбер Камю)


Гость долго говорил, что обожает вино «Шато-Икем», особенно урожая 1929 года, что ничего лучше нет. Хозяин, кряхтя, достал из своей коллекции эту бутылку, раскупорил, налил. Тот чуть пригубил, отставил бокал и заговорил о футболе.


Человек мечтал приобрести картину Фалька. Искал по коллекционерам. Чтобы подлинный Фальк! Наконец, за большие деньги купил на аукционе. Но все никак не соберется повесить на стену.


Политик стремился попасть в парламент. Истратил на это кучу времени, сил и средств. Став членом парламента, пообещал какому-то мафиозо пролоббировать поправку к закону, взял аванс, был уличен, лишен неприкосновенности, изгнан из депутатов, а денег уже нет. Едва вымолил у мафии унизительную рассрочку долга, и теперь отдает, и живет бедно…


Ну и наконец: влюбился, полгода ухаживал, носил цветы, делал предложение буквально на коленях стоя. «Если не вы, Оливия, то никто и никогда…» Уже в свадебном путешествии стал спать отдельно. Говорил друзьям и психоаналитику: «Сам не знаю, что за дьявол... даже обидно».

Драгунский

этнография и антропология

КОНФИДЕНЦИАЛЬНО!
(быль)

Эта история произошла несколько дней назад с одной моей знакомой, которая работает заместителем директора крупного государственного предприятия в одном областном городе.

Она шла по коридору мимо приемной директора своего предприятия. Дверь была открыта, и она услышала, как секретарша директора говорит по телефону:
- Мобильный Натальи Петровны? Сейчас, сейчас… Да вот она идет, вот она, сейчас я ей трубку дам! – поманила ее рукой и, передавая трубку, шепнула: - Из Москвы, из министерства!
- Да! – сказала Наталья Петровна, моя знакомая.
- Добрый день, Наталья Петровна, - сказал голос в трубке. – Такой-то, референт заместителя министра. Продиктуйте мне номер своего мобильного телефона. Заместитель министра такая-то (он назвал хорошо известную Наталье Петровне фамилию) должна сообщить вам весьма конфиденциальную информацию. Вам необходимо пройти в свой кабинет, закрыть дверь и ждать звонка.
Наталья Петровна сделала всё, как велено.
Мобильный зазвонил через пару минут.
- Здравствуйте, Наталья Петровна! – услышала она женский голос. – Это такая-то, заместитель министра.
- Здравствуйте.
- Я должна сообщить вам строго конфиденциальную информацию. Поэтому прошу вас покинуть территорию предприятия, вы меня поняли?
- Да.
- Не вешайте трубку. Выйдите куда-нибудь, где нет стен и деревьев, и рядом нет людей.

Наталья Петровна довольно долго покидала территорию предприятия (оно немалых размеров), слушая в трубке терпеливое дыхание высокопоставленной собеседницы. Наконец она вышла за проходную, перешла шоссе и оказалась на пустой площадке рядом с какой-то начинающейся стройкой.
- Всё, - сказала она. – Никого и ничего вокруг.
- Прекрасно, - сказала собеседница. – Сообщаю вам, что по вашему директору принято решение, он будет уволен.
Действительно, разговоры об этом шли уже месяца два. Говорили даже, что директор уже фактически уволен и досиживает последние дни, и что скоро пришлют нового.
- Понятно, - сказала Наталья Петровна.
- Прекрасно. Так вот, информация. Мы долго думали, кого поставить на замену. Наталья Петровна, мы остановились на вас. Вся коллегия почти единогласно. Иван Иванович (она назвала имя министра) в принципе за. Вы сами, надеюсь, не против?
- Право, я не знаю, - растерялась Наталья Петровна. – Прежде всего, мне не очень ловко перед Сергей Сергеичем (она назвала нынешнего, пока еще не уволенного директора). Не получится, что я его подсидела?
- Ах, ну что вы, Наталья Петровна! Я повторяю, вопрос с вашим Сергеем Сергеевичем решен, приказ о его увольнении уже на столе у Иван Ивановича со всеми визами. Это дело двух-трех дней. Его уволят независимо от того, согласитесь ли вы стать директором. Не согласитесь – очень жаль, придется искать другую кандидатуру… Ну, что вы молчите?
- Я работаю здесь уже много лет, - сказала Наталья Петровна. - Я пришла сюда сразу после института.
- Да, да, - сказала собеседница. – Именно поэтому мы считаем, что именно вы и должны… Ну, что вы скажете?
- Это предприятие – мой родной дом, этот коллектив – моя семья, - сказала романтичная Наталья Петровна. – И если руководство считает, что я должна работать на посту директора – я не имею морального права отказываться.
- Прекрасно, - сказала собеседница. – Значит, вы согласны. Отлично. Значит, так. Сегодня вечером к вам прилетает самолет с новым региональным куратором отрасли. Он решит все вопросы с вице-губернатором, и тут же вылетит обратно в Москву, и завтра же ваш вопрос будет решен… Должен быть решен. У вас есть с собой бумага и карандаш?
- Да, - Наталья Петровна прижала мобильник плечом к уху, расстегнула сумочку, достала блокнот и авторучку. – Да, я пишу. Что я должна писать?
- Записывайте, - и высокопоставленная собеседница стала диктовать какие-то цифры.
Всего шестнадцать цифр. Четыре раза по четыре.
- Повторите.
Наталья Петровна повторила и спросила:
- А что это?
- Номер карты, - сказала собеседница.
- Зачем?
- Чтобы ускорить прохождение документов, - строго объяснила собеседница, – надо перевести на эту карту некоторую сумму.
- А, простите, сколько?
- Не так уж много. Пятьсот тысяч.
- Все это как-то странно… Необычно…- сказала Наталья Петровна.
Хотя конечно, она поверила. Потому что она много раз слышала, читала, в кино и по телевизору смотрела – про такое. Она понимала, что ситуация непривычная для нее, но вообще-то нормальная. Ни капельки не странная и очень обычная.
- У меня нет такой суммы, - сказала она.
- Ну, одолжите у кого-нибудь! – заволновалась собеседница. – У вас ведь есть дети, родные, знакомые? Это нужно срочно! До вечера! Сейчас у вас сколько времени?
- Пять с минутами, - сказала Наталья Петровна.
- У нас еще только два! У вас есть еще целых четыре часа! До шести по московскому! Вы обязательно успеете! Вы должны успеть! Иначе куратор не полетит за вице-губернатором, и ваше назначение сорвется! И вам, - вот тут собеседница сама сорвалась, - и вам пришлют директора с Москвы! Наплачетесь!

И в этот миг моя романтичная знакомая, моя милая Наталья Петровна вспомнила, что замминистра, которую она пару раз видела на больших совещаниях в Москве – что эта самая замминистра – высокомерная рафинированная дама из Петербурга, и что она ни за что бы не сказала «с Москвы».
А еще через секунду она поняла, что это – всего лишь разводка.

Но – не очень банальная.
Даже, можно сказать, оригинальная. Наверное, у мошенников был свой человек в управлении кадров этого министерства. Это тебе не «мама, срочно кинь на этот номер 1000 р., а мне не звони, я завтра все объясню».
Хотя на самом деле – то же самое.
Liberte

утренняя заря в восхождении

ДЕНЬ ВЫБОРОВ

Все негодуют, что оппозицию не допускают до выборов.
Это правда. Но причина не в злодействе Кремля, а в устройстве нашего общества, где власть спаяна с собственностью.

На региональном уровне кандидатов от оппозиции не пускают и, надо полагать, не пустят в местные парламенты не потому, что местные элиты так уж ненавидят либералов, западников и пр. и пр.
Увы, всё гораздо проще. Местное заксобрание - это клуб влиятельных людей области или район
а. Все места поделены давно и крепко. Уже оплачены в самом широком смысле слова: не только деньгами, но и лояльностью, но и взаимными услугами, деловыми и даже родственными связями и т.п.
Какого черта пускать в этот клуб чужаков?

Ну, сами посудите - допустим, в городе N вы создали очень элитарный клуб "Утренняя заря". Туда, после многочисленных утрясок, споров и ссор вошла следующая компания: мэр города, главный режиссер театра, начальник полиции, ректоры университета и пединститута, владельцы трех банков, редакторы двух газет, начальник главного городского телеканала, директоры пяти заводов, хозяин сети супермаркетов, главврач больницы, владельцы двух строительных компаний, и еще ваша жена и двое сыновей. На заседаниях клуба вы вместе, в товарищеской обстановке, обсуждаете дела города, принимаете важные решения. И вдруг приходят какие-то незнакомые люди и говорят: "Мы тоже хотим в ваш клуб!" "Позвольте, но по уставу число мест ограничено, - мягко объясняете вы, - и пока все места заняты". Но вам нагло и напористо возражают: "Вот этого банкира и своего сына выгоните, а вместо них - нас!"
Ответ тут может быть один: "Да вы что, ребята, мыла объелись? Вон отсюда!"

Вот так же и здесь. И не надо, ради Бога, про священные принципы парламентаризма. Мы их профукали довольно давно.
Но представим себе, что в Кремле решили: нет, пусть "несистемная" оппозиция будет. Хоть чуточку! Хоть по три-пять депутатов в каждом заксобрании. И для этого Кремль специально выделит квоту. Прежний состав плюс еще три-пять мест. Чтобы не трогать тех, кто уже врос в Заксобрание.
Что получится в итоге?
В итоге настоящую "несистемную" оппозицию все равно не пустят. Потому что они будут делать депутатские запросы, задавать неприятные вопросы - в общем, болезненно нарушат гармонию власти, денег, влияния и обмена услугами. Поэтому местные элиты наберут на места "несистемной оппозиции" точно таких же своих людей. Разве что на публике у них глаза будут гореть этаким независимым, протестующим огнем. Для дурачков.

Это я к тому, что в нынешних обстоятельствах внедрить настоящую конкурентную политику едва ли возможно. Не надо обвинять оппозицию в том, что она не может бросить раздоры и придумать зовущие лозунги. И не надо обвинять администрацию президента, что она не хочет дать оппозиции шанс, или не может справиться с местными элитами.
Может, хочет - какая ерунда. Устроение общества у нас такое.

P.S. Это я не всё сам придумал, это я по большей части прочитал, а тут лишь постарался внятно изложить.
Драгунский

решение принято, забудьте

ЧЕСТЬ И СОЧУВСТВИЕ

«Что такое благородный человек? – сказала Наташа. – Сейчас объясню. У меня защита висела на волоске, я точно знала, что мне накидают черных шаров, потому что моего руководителя увольняли по политической статье, но я же не виновата, и я объехала всех членов совета. Зачем? А так. Воззвать к порядочности. К корпоративному духу. К совести, наконец. Они же меня восемь лет знали, пять лет студенткой плюс три в аспирантуре, вроде любили, хвалили, поглаживали, «ах ты, наша умница». А тут стоп. Пятеро вообще не захотели, чтоб я приехала. Но так, спокойно. Прости, Наташенька, сердце прихватило, на даче крыша протекла, юбилей у друга юности и в таком роде. Остальные – морды корчили. «Будем рассматривать работу по существу». Ни один не пообещал, что мол, я буду «за». Кошмар. Я к нему к последнему приехала. В полном отчаянии уже – от того, что вдруг такая стена вокруг. А он, самое страшное, давно ко мне клинья подбивал. Он, кстати, красивый был, но не в моем вкусе. Такой южный красавец. Итальянский тенор… Я ему последнему звоню: «мне срочно нужно к вам приехать, можно?» «Да, - говорит, - конечно». И так нагло: «жена как раз в санатории, сын на даче у приятеля, давай, заскакивай…» На «ты», что характерно.
Вваливаюсь к нему, и просто-таки, прости меня, прямо ему в объятия падаю. В коридоре. Он меня ведет в комнату, сажает на диван, сам рядом садится. Меня всю трясет, но чувствую – отдамся за один белый шар. С восторгом и страстью.
- Дайте выпить чего-нибудь, - говорю.
- У тебя же завтра в два часа защита, - брови поднял.
Я вместо ответа ему на шею кидаюсь.
Он меня отцепил от себя и говорит:
- Моя дорогая. Вы мне (на «вы» перешел) очень нравитесь. И я бы в другой момент, конечно… Но. Во-первых, я не люблю, когда за плату.
Я просто озверела:
- А зачем тогда мне приехать позволил? (сама на «ты» перешла) Какого черта?
Спокойно отвечает:
- Есть вещи, которые надо говорить в глаза… Но не это главное. Главное другое. Допустим, мы с тобой сейчас… И я в отплату проголосую «за». Но тебя ведь все равно решили валить. Политическое решение уже принято. И мой голос ничего не изменит. Вот и получится, что ты мне давала – зря. И я это заранее знал. Но взял. А это нечестно. Неблагородно. Так что вот.
Так что вот, ушла я домой, нагладила блузку, стала учить выступление.
Назавтра, конечно, как заказывали. Десять черных, шесть испорченных, но целых два - «за». Обалдеть. Политическое решение, куда деваться.
Потом человек пять или даже семь ко мне подходили и шепотом клялись, что именно они-то как раз голосовали «за», ибо так им велела их научная совесть.
Но не сразу подходили, а лет через десять. Когда вся политика переменилась, и мой уволенный шеф наоборот, стал почти героем и отчасти культовой фигурой».

- И он тоже подходил? Этот благородный красавец? – спросил я у Наташи.
- Нет. Я сама к нему подошла и спросила: «Ну, теперь-то расскажите». А он говорит безо всякого стеснения: «Я голосовал против. Черный шар кинул». «Почему?» - спрашиваю. «Да потому что диссертация у тебя никудышная. И шеф твой дурак, недоучка и позёр. Хотя он честный человек, и пострадал без вины, и я ему очень сочувствую. Но это, дорогая Наташа, ничего не меняет в смысле научной ценности ваших с ним, так сказать, открытий».
- Кошмар, - сказал я.
- Никакого кошмара! – закричала Наташа. – Наоборот! Я даже влюбилась в него. Примерно на полдня.
- Ого! – засмеялся я.
- Бог с тобой, - тоже засмеялась она. – Так, облачко пролетело. Жаль только, что это был один-единственный благородный человек в моей жизни.
- А я? – обиделся я.
- Извини, не было случая проверить, - серьезно сказала она.