Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

Драгунский

Денис Драгунский. Как они нас любят!

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

Драгунский

истинное происшествие, рассказанное главной героиней

О ГОРДОЙ НЕРЯХЕ ЗАМОЛВИТЕ СЛОВО!

К одной девушке пришел ее молодой человек. Не просто так пришел, сами понимаете, а с целью переночевать. Она его сама пригласила, потому что они были в отношениях, уже довольно давно.
Вот они сначала сели поужинать, а потом молодой человек взял свою и ее тарелку, и вилки тоже, и понес в раковину. А она в комнату пошла. А он стал тарелки мыть. Моет себе и моет.

Она ему кричит из комнаты:
- Ты чего там закопался?
То есть намекает, что она его уже ждет.
А он в ответ:

- Сейчас посуду домою! У тебя тут ведь полная раковина! Наверное, дня за три скопилось... Сейчас, пять минут!
Это он, конечно, зря сказал, про полную раковину.
Она прибежала в кухню вся голая, и говорит:

- Что это, блядь, за молчаливые упреки? Посуда скопилась, говоришь? А может, тебе не нравится, что у меня плита грязная? Или что котам лотки давно не меняла?
Он растерялся от такого напора, и говорит:
- Я, собственно, могу и плиту помыть, если надо...
- Не надо! – закричала она. – То есть я неряха, да? Да, блядь, я неряха! Еще раз повторить? Не-ря-ха! Вот такая, какая есть, понял, ты? И не смей мне делать замечания! Тем более таким мерзким манером, исподтишка упреки, типа «дай я тебе плиту помою!» – передразнила она.

Тут и он разозлился.
- А котам-то лотки пора поменять! – захихикал. – Ой, пора!
- Ах, так?
- А что, не так? – и носом нарочно потянул и сморщился.
- Ну и вали! – сказала она.
- В смысле на хер? – уточнил он.
- Шутки еще шутить будет! Посудомой нашелся! – кричала она, пока он натягивал ботинки в прихожей.
Хлопнула дверь.

- Ну и не надо! – громко сказала она сама себе. – Допустим, я неряха. А он не мужик после всего этого. Если ему чистая раковина важней, чем я!
Драгунский

истинное происшествие

НЕ ЛОВИТСЯ!

Однажды, на студенческо-аспирантской конференции, я в кулуарах подошел к одной приятной девушке из другого города. Она была постарше меня, но очень хороша - умна, изысканна в речи и манерах, да и просто красива, чего уж там.
Я сказал ей, этак небрежно:
- Недавно я сличал русскую рукопись XVII века, перевод апокрифического  «письма Понтия Пилата Тиберию». Там есть выражение «от всех дел упражнятися в субботу» - то есть не работать. В латинском подлиннике, и в греческом варианте этих слов нет. Мне интересно слово «упражняться» в данном контексте. Макс Фасмер, ссылаясь на Преображенского, говорит, что «упражняться» происходит от слова «праздный», но считает эту этимологию не вполне достоверной.  «Упражнение» по-гречески будет «askesis» - но Шантрен* не дает ничего подходящего для этого случая...
Она внимательно меня выслушала и сказала:
- Не ловится.
- Что не ловится? - не понял я.
- Ничего не ловится, - нежно сказала она, подняв на меня глаза (то ли агатовые, то ли фиалковые, уже не помню, но точно прекрасные). - Милый молодой человек, мне тридцать пять лет, у меня муж и двое детей, а на эту конференцию я приехала с любовником. Успехов!
- Спасибо, - сказал я.
- Да не за что! - улыбнулась она. - А у вас что, есть свой собственный Шантрен?
Но я повернулся и ушел.
__
* Этимологический словарь греческого языка Пьера Шантрена (Pierre Chantraine, Dictionnaire étymologique de la langue grecque)
Драгунский

версия

ГОСПОДИН ИЗ СТРАН НЕБЛИЗКИХ (ЧАСТЬ ВТОРАЯ)

Старик расплатился, они вышли.
Сели в машину. Шофер прокатил их по улицам, где стояли высокие бело-голубые или желто-розовые дома с украшениями в виде женских лиц с длинными волосами, которые свисали с шестого этажа по второй. Правда, красивый город. Старик что-то рассказывал про архитектора, который был отцом известного режиссера.
«А где эта ваша знаменитая Старая Рига?» - спросила она.
«Завтра», - сказал старик.
Они подъехали к большому дому. У подъезда стояли кипарисы в бочонках. Шофер вытащил из багажника ее чемодан. Старик понажимал кнопки на двери. Вошли в холл с мраморным полом и дубовыми перилами. В серебристом лифте поднялись на третий этаж. Старик достал ключи и объяснил, что один из замков – настоящий сейфовый, то есть отпирается только снаружи. Сгоряча поставил, пять лет назад. Надо будет переделать.
Квартира была недавно отремонтирована, мебель была современная, но – видны были поколения прочной богатой и, наверное, умной жизни. Много картин. Старые книги в новых шкафах. Дорогие ковры на темном паркете, торшеры, кресла, журнальные столики, тяжелые хрустальные пепельницы. Бронзовые статуэтки на каменных кубиках.
«Столовая, – объяснял старик. – По нынешней моде, вместе с кухней. Гостиная. Кабинет. Хозяйская спальня. А это гостевая спальня. Давайте сюда свой чемодан. А вот, извините, удобства. Вам сюда надо? Глядите, в прошлом году поставил – биде с пультом управления. Японская штучка. Выпьем кофе?»
«Да, - сказала она. – Надо, на минуточку. Выпьем, конечно».
Сидели в гостиной, за круглым столиком. Старик принес из кухни две чашки кофе – слышно было, как зудела кофемашина. Достал из шкафа коньяк, маленькие рюмки и коробку конфет. 
«Хорошо, - сказал он. – Насчет работы я понял. Ее у вас нет. Стажировка в какой-то пиар-конторе – это не работа, и вы это сами понимаете. А образование у вас какое? Профессия какая? Вообще – кто вы?»
«Никто, - сказала она. - Пока никто».
«Допустим, - сказал он строго и почти недовольно. – Ну, а кем вы хотите стать?»
Она посмотрела в сторону и вдруг сказала:
«Я могла бы стать хорошей женой».
«Вы хотите стать хорошей женой?» - старик чуть поднял брови.
«Да».
«Понятно, - сказал он. – Я верю. У вас получится».
Он замолчал и молчал минуты две.
Она почувствовала, что две струйки пота потекли с ее лба, по обе стороны носа и дальше вниз. Она встала:
«Простите. Я сейчас», - и вышла в коридор.
Старик вытащил из кармана пиджака большой бумажник, заглянул вовнутрь и положил его на столик, рядом с бутылкой коньяка.
«Ужасно, - вдруг пробормотал он, и ему самому не было понятно, что именно ужасно; и повторил с убеждением: – Это ужасно!»
Она вошла в ванную, умыла лицо. Посмотрела на себя в зеркало. Ей захотелось раздеться и вернуться в комнату голой. Лучше не совсем голой, а в одной футболке, и все. И босиком. Так гораздо соблазнительнее. Или наоборот, без футболки, но в джинсах. Или даже без джинсов, но с полотенцем на бедрах.
Соблазнительнее – для кого? Она понимала, что этот господин из стран неблизких – совсем старик, что у него, конечно же, давно не стоит, а если даже иногда чуть-чуть постаивает, то ей надо будет полчаса пыхтеть, чтоб он хоть на пять минут пришел в годность. Смешно и бестолково. Зачем?
Тем более что он ей совсем не нравился как мужчина. Даже не потому, что он старик. В школе, в девятом классе, она была влюблена в учителя истории, он был совсем седой и похож на старого индейского вождя – нос с горбинкой и гладко зачесанные назад длинные волосы. Если бы он ее тогда вдруг позвал, она бы к нему среди ночи по водосточной трубе полезла. Не в возрасте дело. Просто именно этот старик ей не нравился. Она совсем его не хотела. Наверное, он тоже ее не хотел, потому что – ни одного прикосновения, приближения, словесного намека, даже взгляда!
Но за эти четыре часа она страшно устала от неопределенности. Сначала ей было тревожно, потом интересно, а теперь стало мучительно.
Приключение должно закончиться – так, как оно должно закончиться. Так, как это определилось на небесах. Но какое дело небесам до красивой московской девочки, попавшей в богатую рижскую квартиру? О, нет! Небесам есть дело до всего.
Она задрала футболку до подбородка. Полюбовалась своими маленькими торчащими грудками – бюстгальтера на ней не было. Расстегнула пояс джинсов, стянула их вниз, так, чтобы завиднелся выбритый лобок со специально оставленной узенькой дорожкой темных подстриженных волос. Подвигала бедрами и замерла, глядя на себя в зеркало – и видя, и чувствуя, как у нее краснеют ее маленькие очень красивые уши. Смотрела и не могла решить, в каком виде ей выйти из ванной. Сердце билось медленно и глубоко. Ей даже показалось, что она по-настоящему захотела.
Старик меж тем сидел в гостиной в кресле и листал айфон.
Он открыл ленту новостей. Там было про нескончаемую войну на Ближнем востоке. Он пробежал несколько сообщений, как вдруг строчки вспыхнули перед ним стеклянным блеском, шея его напружилась, глаза выпучились очки слетели с носа... Он рванулся вперед, хотел глотнуть воздуха – и дико захрипел; нижняя челюсть его отпала, обнажив розовый пластик искусственных десен, из которых торчали сияющие белоснежные зубы, голова завалилась на плечо и замоталась, грудь рубашки выпятилась коробом - и все тело, извиваясь, задирая ковер каблуками, поползло на пол.
Она услышала стук и громкий стон.
Поддернула джинсы, опустила футболку и выбежала из ванной. Пробежала через коридор, сунулась в спальню, вбежала в гостиную.
Он лежал на полу, перед креслом, и уже головой перестал мотать. Сизое, уже мертвое лицо постепенно стыло, прерывистое дыхание слабело. Вот оно оборвалось, и по его лицу медленно потекла бледность, и черты его стали утончаться и светлеть.
Ей стало страшно.
Через много лет она вспоминала и рассказывала – не просто страшно, а первый раз в жизни физически страшно. Всем телом, руками и ногами, которые заныли и заломили, сердцем, которое закололо и зашлось, и животом - печенкой и кишками. Особенно кишками. Схватило и закрутило. Она испугалась, что обделается от страха, и побежала назад, в ванную комнату, на ходу снова расстегивая джинсы.
Уселась на теплый унитаз, вцепилась пальцами себе в колени и с наслаждением облегчилась. Это было, как оргазм. Это было лучше любого оргазма. Зубы ее коротко стиснулись и даже скрипнули, но дыхание тут же выровнялось, и сердце больше не болело. Ничего не болело. Во всем теле была усталая сладость.
Она встала, спустила воду, помыла унитаз ершиком и пересела на биде с пультом управления. Долго сидела, ловя попой теплую щекотную струю, делая ее то сильнее, то слабее, то горячее, то прохладнее, и старалась не думать о мертвом старике в соседней комнате.
О чем же она думала? О том, что вряд ли она когда-нибудь еще раз окажется в такой роскошной ванной? О том, что жизнь несправедлива ко всем – и к миллионам некрасивых женщин и небогатых мужчин, и к ней, совершенной красавице, и к богатому старику, который так глупо и некстати умер? А ведь она могла его хоть капельку приласкать напоследок: теперь, когда он валялся мертвый на ковре, она почувствовала к нему что-то вроде прощальной сочувственной нежности. Может быть, может быть – вспоминала она потом. Но о том, что надо бежать отсюда со всех ног – она почему-то не думала совсем.
На низкой скамеечке была стопка небольших полотенец. Она взяла одно, хорошенько вытерлась, бросила его в ивовую корзину, стоявшую рядом. Подтянула трусы, потом брюки. В последний раз оглядела ванную. Большая, метров десять, как целая комната, и с окном. Подошла к окну, сильно высунулась наружу.
Квартира была на третьем этаже. Внизу через узкий переулок было кафе, столики в саду, там люди пили пиво и ели чипсы. Ее увидели, кто-то помахал ей рукой. Она помахала рукой в ответ и поняла, что удрать через окно уже не получится. Да и высоко, ноги переломаешь.
Вдруг она услышала песенку Раймонда Паулса. Известная мелодия, но на латышском. Сначала тихо, потом громче, потом на весь дом.
Выскочила в коридор. В прихожей что-то мигало.
Ага! Это звонок. Светился экранчик видеодомофона. Хорошо было видно, что у подъезда стоит Борис. Она нажала клавишу с изображением колокольчика. Песенка замолчала. Потом – клавишу с изображением громкоговорителя.
«Ludzu?» - спросила она нарочно не своим голосом.
«Аркадий Павлович дома?» - вежливо спросил Борис.
«Labi!» - сказала она и нажала клавишу с изображением ключа.
Открыла дверь и ждала Бориса, заранее приготовив все слова. Что-то вроде «Сдал меня в аренду? Ну и говно же ты. Сколько получил? Не прикасайся ко мне!»
Но Борис воскликнул:
«Ты здесь! Я тебя нашел!» - и протянул к ней руки.
Он был одновременно рад и растерян, и это ее на полсекунды обезоружило. Но только на полсекунды. Она отступила на два шага и сказала:
«Сейчас ты мне будешь врать. Сочинять истории. Как ты ему починил айфон за две штуки евро, штуку в руки, штуку в долг. За пять минут, пока я ходила пописать. Не надо. Помолчи. Он умер. Только что. Надо вызывать скорую и полицию. Иди сюда, поможешь».
Борис вошел в комнату, присвистнул, потом перекрестился. Потом покосился на нее и насмешливо спросил:
«Отчего же он, бедненький, умер?»
«Дурак!» – крикнула она.
«Батюшки!» - сказал Борис, увидев бумажник, лежавший на столе.
«Не трогай!» - закричала она еще громче.
«Да мне копейки чужой не надо! – фыркнул Борис. – Я так только, полюбоваться чужим счастьем! - взял его в руки, раскрыл. – Бабла-то, бабла…»
Из бумажника выпал синий паспорт. Republic of Kenya. Значит, старик правду говорил, что он из дальних стран. Как это он выразился? Из стран неблизких. Она взяла паспорт. Его фамилия была Крейс.
В коридоре что-то громко щелкнуло.
«Аркадий Павлович!» – крупный и рослый парень со связкой ключей стоял в прихожей. В другой руке его был бювар. Он спрятал ключи в карман, расстегнул бювар и вытащил пачку бумаг, и вот тут наткнулся глазами на нее; она вышла ему навстречу.
«Приветствую! – сказал парень. – Вы помощница Аркадия Павловича? – он произнес слово “помощница”, сдерживая губы от усмешки. – Ага. А, вы, наверное, водитель? – обратился он к Борису, который тоже вышел в коридор. – Аркадий Павлович обещал тут подписать кое-какие бумаги. Скажите ему, что Андрис принес кое-что на подпись… Сами передадите? – он не услышал ответа и нахмурился. – Или все-таки пустите меня к нему?»
Шагнул вперед, отодвинув ее плечом, через открытую дверь увидел лежащего на полу старика. Обернулся. Поглядел на них. У нее в руках был синий паспорт, а у Бориса – бумажник.
«Ну, молодцы!» - закричал парень, метнулся к двери, выскочил наружу.
Дверь захлопнулась.
Она услышала, как ключи со щелканьем поворачиваются в замках.
«Всё», - сказала она и обняла Бориса.
«В смысле?» - не понял он и тоже обнял ее.
«Здесь дверь запирается только снаружи. Нас заперли. В окно не выпрыгнешь. Сейчас приедет полиция. Мы теперь навсегда вместе, - шептала она. – Нас посадят в разные камеры, но мы все равно теперь вместе. Нас оправдают, я верю. Мы никого не убивали. Нас выпустят, и мы будем вместе. Давай танцевать, пока они не приехали. Медленный танец, в обнимку. Я хочу быть твоей женой. Я буду хорошей женой, вот увидишь. Потому что ты мой единственный. И я тоже твоя единственная. Я люблю тебя».
Раздалась музыка. Это полиция звонила в дверь.
Они прижались друг к другу и стали медленно танцевать. Она положила голову ему на плечо, он обнимал ее за талию, и казалось, что все хорошо и прекрасно, светло и радостно, любовно и нежно, как будто бы не было остывающего мертвеца в соседней комнате за полуоткрытой дверью, как будто не было мертвецов в соседних домах и на кладбищах, мертвецов недавних и старых, и совсем истлевших, как будто не было ста миллиардов мертвецов, едва спрятанных под тонкой коркой почвы, окутавшей еле теплый шарик Земли, которая тяжко одолевала космический мрак, океан, вьюгу…

Драгунский

Сергей Петрович и вокруг. Опять женщины

ВЕРОНИКА ИВАНОВНА


У Вероники с детства была цель в жизни, и даже не одна. Бесконечная цепочка целей: не шепелявить; не косолапить; подтянуть русский и алгебру; стать председателем совета отряда; научиться плавать под водой с маской и аквалангом; поступить в вуз; получить красный диплом; руководить коллективом. Главная цель ее была – ставить цель и достигать ее.

Вероника любила воду. Когда все текущие планы были на рельсах выполнения, она ездила в Сухановку – там был затон с удивительно прозрачной водой. Вероника ныряла с маской. На дне лежали огромные суковатые деревья. Она поднимала голову и видела дробящееся солнце.

Вероника жила вдвоем с мамой. Мама заведовала отделением в детской больнице. Вместо папы был портрет молодого майора. Лет до двенадцати Вероника серьезно думала, что это ее папа, и что он погиб при исполнении. Даже спрашивала маму: «если папа погиб, то где дедушка с бабушкой?» Потом мама ей объяснила, что папа не был ее мужем. Так бывает. Так иногда случается. Поэтому дедушка с бабушкой с папиной стороны вообще ничего не знают. «А если им рассказать, они будут рады?» - спросила она. «Не знаю», - сказала мама. Папу-майора звали Иван Николаевич Чупров, поэтому Вероника была Ивановна, но фамилия у нее была мамина – Раздольская. А еще потом, уже в пятнадцать лет, Вероника поняла, что всё это выдумки. Но маме не стала говорить, чтоб ее не обидеть.

Вероника была красивая. Русые волосы, прямой нос, большие глаза, чистый лоб и черные брови дугой. Стройная, рослая, сильная.

Мамин кавалер Василий Семенович все время смотрел на нее. Он уже три года ухаживал за мамой, иногда оставался ночевать, или даже на два дня, как будто жил у них. Преподавал в институте, разведенный. Но на маме никак не женился. Один раз мама куда-то ушла, Вероника сидела в своей комнате и читала, она была уже на первом курсе. Он встал в дверях и сказал:

- О, как на склоне наших лет нежней мы любим и суеверней...

- А? – она подняла голову.

- Сияй, сияй прощальный свет любви последней, любви вечерней, - вздохнул он.

- Сами сочинили? – спросила Вероника.

Он усмехнулся и поглядел ей в глаза. Так, что у нее в голове поплыло. Как будто нырнула, а воздуха не хватило. Но она справилась с этой волной и сказала:

- Василий Семенович, женитесь на маме поскорей.

- И что тогда? – он подошел к ней и положил руку ей на плечо, и смотрел в глаза.

- И всё будет хорошо, - сказала она.

- Обещаешь? – спросил он.

- Обещаю, - сказала она. – Я буду послушная падчерица. Честное слово.

Честное слово, она не имела в виду ничего такого! Она ни в чем не виновата. Она как раз имела в виду, что не надо на меня засматриваться, женитесь на маме, и будем жить веселой дружною семьей, как говорится. И что она будет его уважать и слушаться.

А он, наверное, по-другому понял. Но она все равно не виновата.

В общем, через неделю, когда мама была на дежурстве в больнице, он ее ночью скрутил и изнасиловал, и всё приговаривал: «Ну, поцелуй меня, обними, ты же обещала, ты же мне сама обещала, что всё будет хорошо». Она царапалась и кусалась. Но он все равно сладил. Потом пошел спать в мамину комнату. А утром встал на пороге и сказал: «Ты меня обманула. Всё!»

Ушел и больше не показывался. Позвонил маме и сказал, что всё. Мама плакала, она же не знала, что случилось.

Вероника ей ничего не сказала, и никому не сказала. В мае было дело. А в начале августа Вероника его выследила. Он ездил в Сухановку купаться. Вода была теплая, потому что лето было жарче жаркого, и Сухановский затон весь прогрелся. Один раз он пошел вечером купаться с какой-то девчонкой. Вероника спряталась в кустах, которые торчали прямо из воды. Стемнело, но луна ясная. И звезды, большие и зеленые. Она всё боялась, что они вдвоем купаться полезут. Но нет. Он один. Она пошла длинным нырком ему навстречу. Луну было видно снизу. Вот и он нырнул, голубчик. Она под него поднырнула. Бритвенной остроты ножик ему под ложечку, развалила живот до самого хера, и вниз. Под топлое дерево запихнула, между сучьев. Пусть его там сомы сожрут. Воздуху отлично хватило, всего дел на полторы минуты, даже меньше, включая заплыть за кусты и там переждать, перевести дыхание.

Когда она сидела в кустах, то услышала на берегу крики и возню. Какие-то пацаны нагло клеились к этой девчонке, с которой Василий Семенович пришел купаться. Конечно, сразу захотелось кинуться на помощь, но вдруг ледяная мысль: «если найдут Василия Семеновича, то на них подумают, ведь как удачно». Она длинными нырками ушла за полкилометра от этого места – туда, где у нее был спрятан сарафан, полотенце и босоножки. Посушила голову, дошла по Каракаевскому шоссе до Обыденки, села на автобус и приехала домой. Мама опять была на суточном дежурстве. Она брала много дежурств – чтоб заработать.



Мама лет через пять спросила: «Вероничка, а ты вообще замуж собираешься? Ну или ладно уж, просто друга завести?» Она ответила, что нет. «Почему?» «Я просто не люблю мужчин. Но ты не бойся, мамочка, я не в этом смысле».

Так у нее никого и не было до тридцати шести лет, пока она в Москве не встретила Сергея Петровича.

Драгунский

une mésalliance fatale

А ВОТ ЕЩЕ БЫЛ СЛУЧАЙ

Один мальчик учился в одной группе с дочкой очень богатого и важного человека; правда, он не знал, чья она дочка, потому что она держалась скромно. Она ему нравилась, а он ей - ну, так. Один раз она заболела гриппом, он это узнал через ФБ и написал ей в личку: "привет если надо принесу лекарства". Она взяла и написала: "спасибо надо сосалки от горла".


Он пришел и принес ей пачку стрепсилса, и еще полкило слив, два апельсина, два нектарина и пакет яблочного сока. Она заплакала. Он сказал: "Ты чего?" - и погладил ее по голове. Она сказала: "Я хочу за тебя замуж. Ты меня возьмешь?"

Он чуть не свихнулся от счастья и робости: думал, она прикалывается.
Они поженились, несмотря на ее папу-маму. Но он оказался психопат, мелкий семейный деспот, орал на нее и даже пытался бить, когда выпивал.


Она от него ушла через два года. Вернулась к папе-маме. Папа-мама сказали: "Ну, кто здесь дурак, а кто умный?" Она снова закричала: "Дураки, вы ничего не понимаете!" Взяла у папы-мамы деньги и уехала за границу. Сначала в Париж, а потом, кажется, в Колумбию. Там связалась не пойми с кем, и ее застрелили во время облавы, в газетах было.


А этот бывший мальчик прочел про это в газете, там даже фотография была, и показал своей второй жене - с гордостью. Вот, мол, какие женщины меня любили. А вторая жена крикнула: "Что ты мне своих блядей под нос суешь?" - вырвала у него газету и бросила в помойку. Он обиделся и стукнул ее бутылкой по голове. Насмерть. Хотя случайно. Но насмерть же! Поэтому его осудили-посадили, а на зоне его прикончили блатные, потому что отец его второй жены был крупный мент, он сказал куму, ну и сами понимаете.


Печально. Но увы, закономерно.

Драгунский

прощай, Миша

Мой бесценный друг детства, мой дорогой Мишка (Михаил Слоним)
погиб вчера в девять вечера, в Петербурге, его сбила машина.
Невозможно поверить, понять.
Простите, пока не буду отвечать на комментарии. Сил нет.
Заранее спасибо за ваше сочувствие, за то, что вы разделите со мной мое горе.


Драгунский

самые разные книжки

БИБЛИОТЕКА ДЛЯ ЧТЕНИЯ. 63

ТАМАТИ РАНАПИРИ

Я буду теперь говорить о духе, или «лесном хау» (hau). Это хау - не ветер, который дует. Я буду осторожно объяснять вам. Представьте себе, что у вас есть какая-то вещь (taonga), и вы даете ее мне, бесплатно. Мы не торгуемся из-за нее. Теперь я отдаю эту вещь третьему человеку, который, спустя некоторое время, решает как-то ее возместить (utu), и тогда он дает мне в подарок какую-то вещь. Так вот, вещь, которую он дает мне - это дух (hau) той вещи (taonga), которую я сначала получил от вас, а потом отдал ему. Вещи, которые я получил за этот предмет, я должен вручить вам. С моей стороны было бы неправильно (tika) хранить такие вещи у себя, желанны они мне или нет. Я должен отдать их вам, потому что они – «хау» той вещи, которую вы мне дали. Если бы я стал держать у себя эту равноценную вещь, то серьезные несчастья обрушились бы на меня, даже смерть. Это и есть «хау», «хау» личной собственности, или лесное хау.
И довольно об этом.
(перевод Эйлдона Беста)

То же, но в переводе Брюса Биггса:
Теперь что касается «хау леса». Этот хау - не тот хау, который дует, не ветер. Нет. Я буду осторожно объяснять это вам. Вот, у тебя есть что-нибудь ценное, что ты даешь мне. Мы не договариваемся о плате. Теперь, я даю это еще кому-то, и много времени проходит, и тогда этот человек думает, что у него есть ценное и что он должен дать мне что-нибудь взамен, и он так и делает. Так вот, это ценное, что мне дали, это хау того ценного, что было мне дано раньше. Я должен отдать его тебе. Это было бы неправильно оставить его себе, все равно - хорошее это что-нибудь или плохое, это ценное должно быть отдано тебе мною. Потому что это ценное и есть хау другого ценного. Если я присвою это ценное, мне будет плохо. Таков хау - хау ценностей, хау леса.
И так много об этом.
(1900-е годы)
В кн.: Маршалл Салинз. «Экономика каменного века». М. О.Г.И., 2000 (статья «Дух дара», С. 142 – 169; впервые опубликована 1969).

Комментируя этот знаменитый отрывок, Салинз пишет:
«Итак, как мы и подозревали, хау леса – это его плодородность, подобно тому как хау подарка – это материальная прибавка на него. Так же как в мирском контексте обмена хау – это прирост на даримой вещи, так и в своем духовном качестве хау – это принцип плодородности. Как в одном, так и в другом случае блага, полученные человеком, должны вернуться к своему источнику, чтобы поддержать его как источник благ. Именно в этом состоит вся мудрость Тамати Ранапири».
(там же, с. 156)

Теперь если попросту:
Изъятая прибавочная стоимость - а также изъятая рента – должна (хотя бы частично) вернуться к своему источнику.
Иначе на изымающего обрушатся серьезные несчастья, даже смерть.
Вот экономический механизм революции.
Старый колдун-маори это прекрасно понимал.
Драгунский

Эхо Москвы, 8 июня, 13.00

...ОТЪЕЗД ЭТИХ МОЛОДЫХ ЛЮДЕЙ,

активных, тех, которые не могут устроиться, он только укрепляет режим. «Поменьше бы вас было, вот этих, которые…» И сразу станет легче. Никто не будет мешать управлять страной так, как хочется нынешней власти...
К. ЛАРИНА: Это же самоубийство. Неужели там (т.е. во власти) нет ни одного человека, который отнесся бы к этому по-другому?
Д. ДРАГУНСКИЙ: Ксения, почему самоубийство? Они прекрасно устроены в этой жизни. В крайнем случае, они всегда сядут на самолет и улетят туда же, потом будут вместе ходить в рестораны. Правда, в разные, наверное. Будут встречаться на какой-нибудь «рю», или «авеню», или «штрассе». Почему самоубийство? Всё в порядке, всё путем.
Д. ВОЛКОВ: В долгосрочной перспективе, может быть, и самоубийство.
Д. ДРАГУНСКИЙ: Самоубийство кого? Эти люди не доживут до революционного взрыва или до оккупации китайцами. Это будет не завтра. Всё в порядке. Все эти идеи патриотизма, которые к нам пришли из эпохи национальных государств XIX, середины XX века, всё это уже давно, к сожалению… Для меня к сожалению, потому что я сам человек старого времени. Это всё уже проржавело и рухнуло. «Уезжают – и слава богу, нам без них здесь лучше будет жить, нефтью торговать, простыми людьми управлять».
А. АРХАНГЕЛЬСКИЙ: Кстати, это ведь логика эффективизатора. Скажется ли на России убытие 1,2 млн. человек? Нет, не особенно скажется. Бывали убыли и побольше. Посвежее станет, попросторнее.

(Программа «Культурный шок» вчера на «Эхе»)

http://www.echo.msk.ru/programs/kulshok/1089894-echo/
Драгунский

…и вечная к ней рифма – «младость»

ТРИ ДЕВОЧКИ, ТРИ ШКОЛЬНИЦЫ

- Я вообще вот так чтобы конкретно, пока еще не знаю, - сказала одна. – Ну, ясно, конечно, что про наших и разговора нет. Смешно даже.
- Точно, - сказала другая. – Разговор начинается от двадцати восьми.
- А не много? – сказала первая.
- Сейчас много, конечно. Но я ведь не сейчас выйду. В двадцать два нормально. Диплом или на последнем курсе. А он пусть уже будет взрослый человек. Обеспеченный. С квартирой, машиной. Понятно, в общем.
- Дико скучно, - сказала первая. – Которые в тридцать лет обеспеченные, от них потом ничего не дождешься. Я вот по сестре вижу. Как был «обэспэчэнный», - передразнила она, - так и до сорока остался. Третья машина, и опять юзаная, по трейд-ину. Тоска. Я бы вот, например, за артиста вышла. Не за любого, а за известного, конечно.
- Артист изменять будет, - сказала вторая.
- Если совсем знаменитый, то ладно. Тогда пускай.
- Ага, конечно, пускай. А потом разведется, и привет!
- Если его удерживать, еще скорее разведется! А ты чего? – обе повернулись к третьей девочке.
- А? – рассеянно спросила она.
- Что, замечталась?
- А? – переспросила она. – Да, девчонки. Есть у меня мечта…
- Ну, расскажи!
- Да ну…
- Расскажи! – запрыгали те. - Олигарх? Иностранный бизнесмен? Депутат?
- Ой, да ну вас, - она махнула рукой. – Совсем другое. Вот представьте:

Вот представьте – наша свадьба. Народу куча. Все машины в шариках и лентах. Лето. Июль, к примеру. Расписались во Дворце Бракосочетаний. Выпили шампанского. Сели в белый лимузин. Едем на Воробьевы горы. Там съемка. Потом в церковь, венчаться. Повенчались. На крыльце – выпустили голубей. Потом едем к мостику, ну, где эти железные деревья. Вешаем свой замок, запираем, ключ в воду. Еще раз шампанское и фото. Вот уже время к шести. Разворачиваемся и едем к ресторану. Ресторан, конечно, загородный. Типа «Царская охота». Или даже круче.
Едем, значит, по загородному шоссе.
И вдруг! Впереди затор, полиция, пожарки, телевидение! Что такое?
Террористы захватили заложников!
Нам кричат: «проезда нет, разворачивайся!» И тут мой жених выскакивает из лимузина, вот как есть, в костюме с бабочкой и бежит вперед! Выхватывает у мента пистолет и кидается туда, где заложники! Шум, грохот, взрывы! И вдруг двери открываются, заложники выходят, террористы убиты! Он их сам убил! Но последний террорист последней пулей его смертельно ранит в сердце. Я бегу туда, чтоб увидеть его живого в последний раз, но не успеваю. Он уже мертвый.

- И что? – огорошенно спросили подруги. – И всё?
- Всё только начинается, - сказала она. – Моему жениху - в смысле, мужу! мы же уже расписались и повенчались! - посмертно присуждают звание «Герой России». Путин в Кремле вручает мне этот орден, в смысле золотую звезду. Меня показывают по всем каналам. Мэр Москвы дает мне новую отдельную квартиру. Государство назначает пенсию. Спасенные заложники дарят подарки. И еще все время приглашают на разные тусовки, интервью и все такое. Жизнь!
- А потом замуж? – спросили подруги.
- Вы чего? Вдова героя – это самый супер! Уважение, деньги, а главное – всего этого делать не надо, что мужчины хотят.
И она поморщилась, как будто ее сейчас стошнит.