Category: птицы

Category was added automatically. Read all entries about "птицы".

Драгунский

Денис Драгунский. Как они нас любят!

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

Драгунский

родные люди вот какие

ПОГОВОРИТЬ

Быстрая встреча не располагала к разговорам, но Елена Ивановна не могла без этого. Она даже говорила: «Между сексом и поболтать, если уж такой жесткий выбор будет, либо-либо, то предпочитаю поболтать. Особенно с хорошим человеком. Но лучше, конечно, и то, и другое».
Сережа Петров был хорошим человеком. И моложе Елены Ивановны лет на шесть. Или даже на десять.

Встреча была быстрая, потому что Сережа зашел к ней забрать отзыв на реферат. У его аспиранта была защита, это был его первый аспирант, и он очень волновался, и поэтому вдруг поцеловал Елену Ивановну. Как бы в благодарность. Ручку поцеловал, а потом щечку, а потом они очнулись, лежа на узком диване в гостиной. Потом оба сели, переводя дыхание и глядя на свое голое отражение в темном экране телевизора.
Сережа поднял с пола рубашку и прикрылся.
А она так и сидела, водя пальцем по своему худому вялому животу.
- Твой папа изменял твоей маме? – вдруг спросила она.
- Нет, - сказал Сережа. – То есть, насколько я знаю, нет.
- То-то ты такой смущенный, - улыбнулась она. - А мой папа изменял.
- Направо и налево? – нарочно спросил Сережа.
- Не ехидствуй, - сказала Елена Ивановна. – Нет. Не направо и налево.

…но я знала, что у него были женщины. Но не знала, кто. Но про одну он вдруг проговорился. При мне по телефону сказал: «Галюсенька, встретимся завтра». Я сказала: «Вот это да!» Он обернулся и беспомощно на меня посмотрел. Он уже был сильно немолод. У него были две сотрудницы, две одиноких дамочки-подружки. Галя Саенко и Вера Чибис. Они даже приходили к нам в гости, вдвоем.
Потом папа умер. А потом мама сказала, что ей звонила Верочка Чибис, она уже совсем старенькая…
Я спросила: «А Галя? Помнишь такую?»
Мама сказала, что Галя одна растила дочку. Верочка ей помогала. Потом Галя умерла, но девочка уже выросла к тому времени…
Вот это да.
Я взяла у мамы телефон этой Веры Чибис.
Мама сказала: «Да, да, позвони ей. Она будет рада. А то она совсем одна».
Но я всё не звонила, тянула. Непонятно, почему. Ведь я так хотела узнать всю правду. А вдруг у меня есть сестра?
Потом мне совершенно случайно сказали, что Вера Марковна Чибис скончалась в преклонных годах. Всё. Больше некого спросить...

Она вздохнула.
- Спросите меня, - сказал Сережа.
- Мы опять на «вы»? – засмеялась Елена Ивановна.
- Она моя жена.
- Кто? – Елена Ивановна голая вскочила с дивана.
- Наташа Саенко. Все сходится. Мама Галя, и тетя Вера. И отчество Ивановна.
- Ах, какое редкое отчество! Она говорила, кто был ее отец?
- Нет. Мама родила меня от любимого человека, и всё. Но я могу попробовать, повыспрашивать.
- Не надо, - вдруг спокойно сказала Елена Ивановна; взяла с дивана плед, накинула себе на плечи. - Сережа, с вами очень приятно беседовать. Но вам уже пора.
Драгунский

рассказ неизвестного человека

ПЕЙЗАЖ 

Когда долго живешь в деревне, два километра пешком от шоссе, а по шоссе пять километров до ближайшего городка, когда живешь в деревне даже не просто долго, а всегда, вот тогда – когда это всегда снова превращается в долго – начинаешь понимать, что никакой особой прелести жизнь в деревне не дарит. Тем более – мудрости, или каких-нибудь чрезвычайных чувств. Например, чувства близости к природе, или отстраненности от мирской суеты, – кстати, хотелось бы знать, что это такое, если не просто слова?
Жизнь, в общем, та же, что и в большом городе, и в среднем, и в маленьком, и в России, и в Европе, и в Америке. Это я знаю точно. Не знаю, может быть, в Индии или в Африке как-то по-другому, готов поверить, но подтвердить не могу – не бывал, не живал.

Однако выйти вечером за околицу, дойти до крутого спуска к реке и посмотреть – в многотысячный раз – как птицы на закате усаживаются рядком на провода, как клочок прибрежной высокой травы неуловимо отплывает от мокрой кромки и замирает на едва рябой воде и не решается двинуться ни вправо, ни влево – но это уже было описано, я читал и учил это в ранней молодости –
Flumen est Arar incredibili lenitate, ita ut oculis, in utram partem fluat, iudicari non possit (Река Арар невероятно спокойная, так что глазами невозможно определить, в какую сторону она течет. Записки о галльской войне, I, 12).
Нам говорили, что это первое описание пейзажа в европейской литературе – если не считать таковым весьма условный «дым, от родных берегов вдалеке восходящий» (Одиссея, α, 57).
Да. В деревне выйти вечером поглядеть на закат – хорошо.

Впрочем, и в городе, стоя на балконе, локтями опершись на разогретое за день железо ограды, я видел то же солнце, тех же птиц на проводах. Только клочка прибрежной травы, качающегося посреди недвижной протоки – в городе нет. Но есть окно напротив. Там цветы и синяя бутылка с водой на подоконнике. Там кусок шкафа, подвеска люстры и лоскут коврика на стене. Там толстый человек в майке. Он высовывается в окно покурить, сгоняет муху с лысины, и думает – остаться в этой тоске или убежать в деревню? Он нерешителен, как тот плавучий островок. Да и течение его не слишком подгоняет. Он гасит окурок. Он приплевывает на него. Быстро оглядевшись, он кидает окурок вниз. Он закрывает окно. Он остается здесь.
Окурок с неслышным звоном падает на сизый асфальт. Солнце садится.

У нас оно тоже садится, в тот же самый час, несмотря на все особости сельской жизни. Птицы по одной слетают с проводов. Вдали едет мотоциклист. Въезжает в заречную деревню. Видно, как он сворачивает во двор. Мотор замолкает. Еще через минуту в том доме загорается свет. Можно дождаться, пока он погаснет.
А можно идти домой.

Драгунский

между небом и землей

ГРЕХ

 

У меня однажды умерла птичка, и в этом я сам был виноват. Мне было лет пятнадцать или шестнадцать. Это был певчий щегол, так называемый "турлукан", красавец и весельчак, пел великолепно, а я его сгубил от неразумия и странной, жестокой беззаботности.

 

Дело было так. Я вечером в субботу, накормив и напоив его (то есть насыпав в клетку нужное количество зернышек и поставив воду) уехал на дачу навестить родителей, и вернулся в воскресенье днем. Я зашел в комнату, увидел, что он все склевал, и что вода кончилась. Щегол застрекотал и запрыгал с жердочки на жердочку. Он, наверное, просил есть. И я сказал себе: "сейчас". Сейчас накормим-напоим. И вышел в кухню, где был корм и вода. И увидел что-то вроде "Литературки". И стал читать. А потом с газетой плюхнулся на диван в папином кабинете, через стенку от моей комнаты. Я почему-то безумно увлекся чтением. Из-за стенки я слышал, как там скачет и щебечет птица. А я все читал, читал, читал – как будто нанялся прочитать все, от передовицы до юмора и сатиры на 16-ой полосе. Потом щегол (я отметил это сквозь чтение) как-то затих. А я продолжал читать. Потом встал, пошел на кухню, попил чаю с чем-то черствым и с газеткой (уже с другой). И только часа через два или три вспомнил про щегла. Он сидел на полу клетки, втянув голову. Я посыпал ему зернышек и налил воды. Он не стал клевать и вообще не пошевелился. Потом вытянул шею, выпил одну каплю, проглотил ее, запрокинув голову, снова нахохлился и закрыл глаза. Я вышел из комнаты. Спать лег в кабинете. А когда вошел к себе - щегол лежал на спине, выставив кверху холодные лапки.

 

Мне было неприятно, но не очень. Я понимал, что виноват, но особенно не угрызался. Я почти забыл о щегле через неделю или две. Но с каждым годом мне становилось все тяжелее и горестнее об этом вспоминать. До сих пор тяжело.

Когда со мной случается что-то отменно нехорошее, я сам себе говорю: это мне за то, что я птичку погубил.

Драгунский

воззрите на птиц небесных, иже не сеют, не жнут

ДЛЯ ДОМА, ДЛЯ СЕМЬИ

 

Ее первый муж был человек очень энергичный. Он делал карьеру, он работал и подрабатывал, он ходил на рынок, он сам готовил шпигованное мясо для гостей, он умел выгодно продать старую машину и купить новую, он летом возил семью к морю или снимал хорошую дачу.

Он сделал вообще невозможное – после смерти матери отвоевал родительскую квартиру, хотя давно не был там прописан, и полагался ему как наследнику жалкий паевой взнос. А большая квартира в центре, в роскошном ведомственном кооперативе, должна была уйти, таков был закон, поскольку дело было в 1970-х. Но нет! Он в лепешку расшибся, сто судов прошел и добился своего.

 

С выписанным ордером на груди он приехал к ней, как солдат с войны. Она с ребенком жила на даче. Муж-победитель привез трофеи.

А она вздохнула:

- Ладно. Значит, придется переезжать. Хотя ужасно не хочется.

Он почувствовал – сейчас он либо убьет ее, либо сядет на пол и расплачется, как маленький. Как уже плакал сегодня, войдя в отвоеванную родительскую квартиру, которая год простояла под пломбой. Остатки еды после поминок почернели на невымытых тарелках.

Поэтому он спустился с крыльца в темноту сада, дошел до калитки, обернулся:

- Может быть, мне лучше вообще уехать?

- Как хочешь, - сказала она.

Он уехал.

 

Потом она снова вышла замуж. За человека веселого и беззаботного. Он не стремился к деньгам, успехам, квартирам и машинам. Бывало, хлеб забывал купить.

Она рассказывала:

- Прихожу домой, никого нет, всё вверх дном, а на столе записка: "Посуду не вымыл, но люблю!"
И просто сияла от счастья.

Liberte

Мария Мишуровская. Невоспетый пингвин

Тихие шаги Командора

От нечего делать я читаю газеты. Всякие газеты, в том числе электронные. Попадаются такие замечательные заметки. Просто прелестные статьи иногда попадаются. Например, про книжку Немцова (долго как ребята отписываются), про план Путина, про нефтедоллары и нерасторопную политическую элиту, которая в 90-е, интригуя меж собой, вела себя неразумно. Теперь многие ее представители стали памятниками на политической обочине.

А сами виноваты – жестокий вывод одной из прелестных статей. Надо было предвидеть процветание России, не интриговать, сметая со стола как бы последние крошки. Жадными руками отправляли вкусные крошечки прямо в жадный рот? Отправляли. Увлеклись – и забыли о голодной смене. Смена пришла. Победили исполнители – труженики всяких служб, администраций и министерств. Теперь они кушают. Их подкатило время.

Я думаю так. На этой самой обочине разная публика скопилась. Не только политические памятники и бюсты. Здесь людей интеллигентного ремесла – навалом. Кто-то до сих пор не понял, как здесь оказался. Кто-то сам обочину выбрал, чтобы не замели. Кто-то кричит, глядя в заранее написанную шпаргалку: «Долой режим! Где у чиновников совесть, а у бабушек – хлебушек?!» «В п…!» – отвечает злое эхо. Кто-то благоразумно сберег на черный день трудовую копейку и, сидя на даче, пьет чай (или водочку) и книжки пописывает. Созерцает тонкости природы – желтизну осенних листьев на мокрых ветках и поплевывает на чужую географическую принадлежность. Этому последнему «кому-то» я сильно завидую. Берут меня страшные завидки: и я бы, и мне бы… Как хорошо, эх, тогда было бы жить. Невозмутимо хорошо.

Иногда на обочине случается заварушка. Зачинщик – пингвин. Он буянит на обочине, просит бури. Что может быть хуже затишья на обочине? Плохо пингвину без бури. Буквально дурно.

Без бури нет к пингвину никакого внимания со стороны разных певцов истории, разных творческих (но коммерческих) союзов – распределителей сбывшихся здесь и сейчас биографий: с дачами, с заслуженным отдыхом где-нибудь на Капри. Нет тщеславной перспективы. Он просто обыкновенный невоспетый пингвин. Его больше не зовут в песню.

Позовут ли еще разок? Когда-нибудь? Нет, не позовут. Пингвина уже «отработали», настало время других несмышленых птичек. И тело пингвинье дрожит от возмущения. Не укутать его не утесами, не обещаниями грядущей социально-экономической бури. Выпал пингвин из бурного контекста и потому - стал мятежным среди затишья. Не по своей воле, по чужой. Попался на привычке к славе, вот и просит бури, как будто в буре есть покой. Грубая жизнь ему отвечает: «Уймись, птица. Сиди на своей кладке и не звучи». А он все не соглашается с таким ответом. Не хочет согласиться.

«Нет никакого интереса к жизни. Ничего, кроме бесконечного ряда котлет, которые мне предстоит скушать в жизни. … Тоскливо, скучно, а главное одиноко…» – писал Дима Богров – убийца Столыпина, член анархо-коммунистической группы и заодно – работник охранки (100 – 150 рублей в месяц). Работал Дима на себя. Был «сам себе партия». Игры хотел «острой», смеялся над «хорошим» и «дурным». Сволочной был пингвин. Просто дрянь существо.

На этой обочине, если присмотреться, много народу. И я сама – тоже на ней.

Что такое эта обочина? Обочина – это шаги Командора. Тихие шаги истории, которая не рядом идет, а сзади подкрадывается. Неприятное место.