Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

Драгунский

Денис Драгунский. Как они нас любят!

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

Драгунский

дело было вечером...

ПОСОВЕТУЙТЕ ХОРОШИЙ СЕРИАЛ, ПОЖАЛУЙСТА!

Но не такой длинный, как «Две минуты Мэрилин Доу», «Парк в Орландо» или «Наш берлинский корреспондент».
Но не слишком короткий, как «Кладовая», «Хирург и гомеопат» или «Непорочная».
Не такой страшный, как «Пропуск в рай», «Возвращение с Нептуна», «Шестая печать» или «Внутри кольца».
И не такой тоскливый, как «Сумерки», «Бисер», «Профессия: безработный» или «Послезавтра увидимся».
Но и не слишком уж веселый, как «Спокойно, мамочка!», «Венеция» или, например «Ловец девчонок».
Не такой заумный, как «Личный фотограф миссис Кинки», «Пейзаж с пятью фигурами» или «Каникулы Михаэля».
Но и не такой тупой, как «Остров счастья», «Второй состав» или «Вексель».
И чтоб не детектив, как «Виртуальная смерть», «Школьный друг», «Отель “Зоммерштайн”» или «Ваш звонок очень важен для нас».
И, упаси бог, чтоб не костюмная историческая чепуха, типа «Битвы при Нанси», «Элеоноры» или «Трех Дугласов».
Чтобы секса было не очень много, не как в «Тридцать шестом этаже», «Бумбоксе» или «Греческих богах», но и совсем без секса, как в «Северо-Западе», «Окнах» или «Верхнем течении» - тоже не надо...

В общем, что-нибудь вот как я объяснил.
Драгунский

по мотивам комментария в чужой ленте

ДЕНЬГИ. ЖЕСТОКИЙ РОМАН

Один человек полюбил одну девушку, и она его тоже. Он был довольно богат. Даже, можно сказать, весьма богат. А она была очень красива, изящна, мила. Казалось, что у них намечается что-то серьезное.
Однажды девушка собралась по своим делам на несколько дней за границу, и он дал ей банковскую карточку с какими-то щедрыми словами. Вроде «ни в чем себе не отказывай». Ну и конечно, заплатил за гостиницу и за билеты туда-обратно.
Вот она добралась до места, до гостиницы, позвонила ему, что все в порядке, и минут через пять на его телефоне пискнула смска – сняты 300 евро. «Понятно, - подумал он. – Приехала, ей нужны наличные». Но ровно через четыре часа новая смска – еще 300 евро. Через четыре часа – еще. Что за черт? Он позвонил в банк, и ему объяснили, что у этой карточки – вот такое ограничение: в банкомате можно снять не более 300 евро за четыре часа. Уж не знаю, зачем и почему, но вот такой факт. Такая фича, или такой баг. В общем, такая жизнь. Но зато платить в ресторане и магазине можно безо всякого.
Ну и дальше понеслась. Каждые четыре часа с его карточки в банкомате снимались по 300 евро. При этом девушка ходила в рестораны, и кое-что себе покупала. Не особенно разгуливалась, надо сказать правду. Но каждые четыре часа, днем и ночью, методично снимала в банкомате означенную сумму. То есть в сутки она могла снять 1.800, что и проделывала.
Этот человек рассказал своему приятелю, что происходит. Показал ряды смсок. «Заблокируй карту, и дело с концом!» - сказал приятель. «Нет, - улыбнулся этот человек. – Мне все-таки интересно, чем дело кончится».
Дело кончилось тем, что она приехала, даже привезла ему в подарок красивый и дорогой галстук, и вернула карту, и поблагодарила за прекрасные четыре дня в прекрасной гостинице в прекрасном европейском городе.
Они поцеловались. Был вечер, они были одни, и, казалось бы…
Но он все-таки спросил:

- Зачем ты все время снимала деньги?
- Мне было надо, - сказала он. – А ты что, следил?
- Ты прямо как маленькая! – удивился он. – У меня все карты привязаны к телефону.
- Понятно, - сказала она.
- Мне тоже понятно, - сказал он.
Она почувствовала его неодобрение и возразила:
- Но ты же сказал, что на это время карта в моем полном распоряжении, так? Чтоб я ни в чем себе не отказывала! Так или не так? Нет, ты скажи! Так?
- Ну вот ты и распорядилась, - сказал он. – У тебя, то есть у нас с тобой, могла быть квартира в Берлине и домик на море в Италии. Да и черт с ним, с домиком. У тебя могла бы быть красивая, веселая жизнь в окружении интересных людей. Да и черт с ними, с интересными людьми! У нас с тобой могла быть семья. Но ты распорядилась иначе. Вместо всего этого ты получила, сколько там? Семь тысяч евро с хвостиком, - он хмыкнул. - Ну и ладно. Тоже деньги, да.
Он попытался улыбнуться, хотя ему было очень тяжело все это говорить.
- Я так и знала! – сказала она. – Я так и знала…
У нее дрогнул голос. Казалось, она сейчас заплачет.
Ему вдруг захотелось ее обнять, поцеловать в макушку, сказать, что он пошутил, что чепуха-ерунда-чушь-забудь. Но он сдержался.
Достал из шкафа бутылку хорошего вина, поставил на столик бокалы. Вытащил пробку
- Давай выпьем, - сказал он. Налил себе и ей.
- Что так мало? – спросила она, потому что он налил треть бокала, как полагается.
- Извини, - сказал он. – Налей себе сама, сколько тебе нравится.
Она налила почти доверху.
Выпила залпом. Взяла конфету.
Господи, почему он раньше не замечал, что она пьет, как не пойми кто? Ах, да. Раньше они пили вино в ресторане, там наливал официант. Треть бокала, как положено, чтоб ощутить аромат. Да, раза три они пили вино дома, у него дома – он разливал. Настроение было хорошее, спокойное. А тут она волнуется.
- Раз пошла такая пьянка, - сказал он. – Тогда скажи мне, ты что, ночью вставала и бегала в банкомат? В лобби? Два раза? В час ночи и в пять утра?
- Да, - сказала она. – Я ставила будильник. На айфоне.
- Молодец, - сказал он. – Наливай, не стесняйся!
Она налила себе еще один почти полный бокал и мстительно сказала:
- А я не сама бегала, понял?
- Понял, - сказал он. – Но я уж не буду тебя расспрашивать.
- А и не надо! – сказала она и выпила. – Тем более ты всё понял. Ты понял?
Он отхлебнул вина и сказал:
- Ну что ж, удачная поездка. Во всех смыслах. Поздравляю.
- Да иди ты! – она махнула рукой. – Мне надо было завершить с ним отношения. А он полное говно оказался. Что я ему поручала ночью и утром рано снимать, он к себе складывал, говорил «потом, как приедем, отдам». В общем, спиздил. Две штуки спиздил. Спасибо, карточку отдал. Все вы, мужики, говно…
- О, да! – захохотал он. – За карточку, конечно, спасибо!
Она все-таки заплакала, уронив голову.
Он посмотрел, как красиво вздрагивают ее красивые плечи и подумал что-то умное и гуманное о «базовом доверии», которого у нее нет и никогда не было, о нежных материнских объятиях, которых ей не досталось в нужном количестве, о бедном детстве в маленьком городке, о неодолимом желании схватить все, что съедобно. Отгрызть кусок, убежать в уголок и там съесть, давясь. Что это на самом деле хуже болезни, это не порок, а горе и беда, и что тут надо не насмехаться, не бросать, а помогать. Любить, ласкать, укреплять в ней всё хорошее и доброе.
Ему снова на секунду захотелось обнять ее, утешить. Может быть, даже извиниться, и посвятить свою жизнь ей. Воспитанию ее чувств. Она ведь такая красивая. Осторожно и аккуратно счищать с нее эту ужасную коросту бесстыжей вороватой хищности.
Но только на миг.
Она, наверное, почувствовала эту его мысль, потому что взглянула на него исподлобья, взглядом просительным и жалким, вроде бы любящим и виноватым, но вместе с тем цепким, и очень внимательным.
Он перевел дыхание и подумал, что жениться на ней – это все равно что жениться на крысе… Нет. Слишком обидно для крысы. Крысы вон какие симпатяги бывают, у племянницы Даши есть крыса Алиса и крыс Никодим…
Все равно что жениться на моллюске, вот.
- Допьем? – сказал он, разливая в бокалы остатки вина.
- Ура, - сказала она. – Спасибо. За всё! – и громко засмеялась.
- И тебе, - совершенно серьезно ответил он.
Драгунский

нечаянно

ПАРИЖ, ЛУВР

- Очень пресная была у меня жизнь, - сказал Савельев. – Слишком благопристойная.
- А чего плохого? – пожал плечами Мишин.
- Скучно, - заныл Савельев. – Никого не обижал. Долги отдавал. Родителей уважал. Жену обожал. Детям до сих пор помогаю. А женщины? Никого не завлек и не бросил. Даже не обхарассил! Никакая тетя про меня не скажет, дескать, «ми ту!». Никогда не настаивал, не валил на диван. Да – спасибо. Нет – извините. Совершенно не в чем покаяться. Смотрю людям прямо в глаза. Никакого вот такусенького чувства вины. Тоска!
- Пойди к психоаналитику, - помолчав, сказал Мишин. – Полежи у него на кушетке за сто евро в час, два раза в неделю. Через полгода вспомнишь чего-ни-то. Будешь плакать и рыдать. Оно тебе надо?
- За сто евро в час не надо, - вздохнул Савельев. – Но все равно тоска. Обернешься на прожитую жизнь, а там ничего не было.
- Брось! - Мишин его обнял за плечи, утешая, и ненароком наступил ему на ногу.
- Ойхххх! – зашипел Савельев, потому что в Мишине было килограмм сто двадцать. И вдруг вскрикнул: - Было! Было, братец! Еще как было!
- Что?
- А вот что. А было, что я трахнул Венеру Милосскую.
- А? – спросил Мишин.
- Бэ! А потом кинул ее, как последняя сука. Мне было лет двадцать. Купил рубашку, а рукава длинноваты. Соседка дала адрес портнихи. Недорогая, и все быстро делает. Прихожу. Квартирка маленькая. Открывает. Очень красивая баба лет тридцати. В коротком халате, но под самую шею. Я ей показал, на сколько укоротить. «Положите на стол. И приходите завтра». «А сегодня нельзя? Вот прямо срочно! Мне вечером уезжать». Она говорит: «Ладно. Только выйдите из комнаты в прихожую, сядьте на табуретку и сюда не входите». Ладно, думаю. Сижу, книжку читаю, а там, слышно, швейная машинка стучит. Ну я же любопытный. Заглянул, чуть не офигел: она ногами шьет. Сидит на высоком таком кресле, и вот так. А ноги у нее такие классные, пальцы длинные, сильные… А рук вовсе нет. Обернулась. «Ну, - говорит. - Увидел? Рад? Доволен? Еще минутку. Заберешь и беги отсюда». Я подхожу, глажу ее по ноге, целую ее ногу, и вторую, она запрокидывается в своем кресле, я ее на руки и на кровать… Так сладко было, что я ее за ногу укусил, за большой палец. От страсти, понимаешь? Она заплакала и говорит: «Я же теперь работать не смогу, с таким синяком, больно же!» Я говорю: «Я вместо тебя шить буду, пока пальчик не заживет». Прожил у нее две недели. Шить научился! Даже сейчас по мелочи могу. Летний сарафанчик внучке сострочить…
- А где она сейчас? – спросил Мишин.
- В Париже! В Лувре! – крикнул Савельев, повернулся и убежал.
Драгунский

версия

ГОСПОДИН ИЗ СТРАН НЕБЛИЗКИХ (ЧАСТЬ ПЕРВАЯ)

Она заметила этого старика еще в самолете.
Самолет был небольшой, на сто пассажиров, но все равно спереди были выгорожено нечто вроде бизнес-класса – три ряда кресел, стоявших более просторно. Вот там почти в одиночестве сидел этот старик. Почему-то он был заметнее всех. Еще там была дама с котом в большой красивой котоноске. Третьим человеком был какой-то, скорее всего, чиновник рангом выше среднего – судя по его бессмысленно озабоченному лицу, как будто бы нарочно заранее прихмуренному, чтобы устыжать и отпугивать возможных просителей или нежданных друзей детства.
Дама с котоноской сидела в первом ряду, чиновник в третьем, они сидели по диагонали друг от друга – оба у окон. Старик сидел во втором ряду, у прохода, слева, если смотреть от входа, от носа самолета.
Там далеко впереди кто-то замешкался, укладывая сумки на полки, очередь встала, и она оказалась как раз над этим стариком. От нечего делать стала его разглядывать, тем более что он глядел в свой айфон, водил по экрану сухим смуглым пальцем с желтым тщательно отшлифованным ногтем. На другом пальце чуть просторно сидело тусклое золотое кольцо с плоским черным камнем.
Старик был одет аккуратно, и, если присмотреться, то дорого и модно, но неброско и скорее молодо и привольно, чем по-пожилому благопристойно. Легкий льняной пиджак, белая сорочка из рубчатого полотна, светло-бежевые брюки и новенькие мокасины на босу ногу. Айфон самый дорогой, десятка. Круглые роговые очки наимоднейшей формы. Внизу, наполовину задвинутый под впереди стоящее кресло, маленький портфель из темно-вишневой крокодиловой кожи – под цвет мокасин.
Она поняла, почему старик был заметнее всех. Он сиял безоблачным благополучием, источал аромат давнего богатства и привычной удачи. У богатой дамы могли быть проблемы с сыном, мужем и любовником; ее кот мог страдать от перелёта! Чиновник был озабочен карьерой; под него наверняка кто-то копал; возможно, он вчера взял крупный откат, а сегодня получил сигнал, что завтра начнутся неприятности. Дама и чиновник сидели у окон – а на самом деле по углам, прижавшись к стенкам. А старик уверенно и беззаботно восседал у прохода, то есть как будто бы посередине салона.
Она неизвестно почему вздохнула.
Старик понял голову, посмотрел на нее и улыбнулся, приветливо, но равнодушно. У него были ровные красивые зубы. Протезы, наверное. «Иностранец», - подумала она и улыбнулась ему в ответ.
Очередь двинулась. Она пошла вперед.
Они с Борисом сидели в пятнадцатом ряду. Борис был хмур и раздражен. Она знала, почему. Он позвал ее слетать на неделю в Ригу, погулять-поглазеть, а жить они должны были у одного его приятеля. Приятель обещал им большую отдельную комнату, и что сам не будет сидеть на голове, только ночевать приходить, да и то не всякий раз, у него в эту неделю куча дел в городе. Борис записал адрес и как проехать, и имя-фамилию соседа по лестничной площадке, у которого будет ключ, но это в крайнем, в самом крайнем случае! Но вообще этот приятель железно обещал ждать их в квартире, с вином и закуской, начиная с четырех часов, потому что самолет прибывает в 14.30 – но позавчера пропал со всех радаров. Телефоны не отвечают, в мессенджерах глухо. Но не сдавать же билеты! Борис был уверен, что дергаться не надо, потому что всегда всё как-то в конце концов получалось, и на улице никогда еще ночевать не приходилось, не придется и на этот раз. Хотя видно было, что он очень волнуется и переживает, но старается не подавать виду. Она даже пожалела его, и сказала: «Правильно, не надо дергаться раньше времени. В крайнем случае найдем гостиницу». Борис вдруг покраснел и разозлился, и неслышно выругался, и отвернулся.
Она знала, почему.
Она тут же вообразила их разговор.
«А у тебя что, денег много? – спросил бы Борис. – Ты знаешь, почем здесь гостиница?»
«Нет, у меня денег совсем не много», - сказала бы она.
«Вот то-то!» - сказал бы он.
И тут бы она не удержалась и сказала:
«Но ведь это ты меня позвал слетать на недельку в Ригу? Пригласил, да?»
Вот тут Борис бы совсем разозлился. Сказал бы:
«Ага. Вот ты на что намекаешь!».
А она:
«Я ни на что не намекаю. Кажется, это ты намекаешь, что мы с тобой пока еще чисто формально никто друг другу»
«То есть?» - он бы сделал вид, что не понял.
А она бы отчеканила:

«То есть не муж и жена».
И тут бы началось что-то совсем невозможное, что у них всегда начиналось, когда в разговоре неосторожно всплывали эти запретные слова – «муж» и «жена».
Поэтому она помолчала несколько секунд и сказала: «Да ладно, все будет в порядке, никуда не денется!» Борис покивал, но машинально и недовольно: видно было, что он ей не поверил. Она в который уже раз подумала, что им пора разбегаться. Давно пора. Но ведь не в Шереметьево у стойки регистрации! Дальше: убегать надо не просто так, а к кому-то конкретному другому человеку. Но никого конкретного пока не было, и непонятно было, где его взять. Но самое главное – Борис был все-таки хороший. Красивый, умный, высокий, приятный. Она его и сейчас еще иногда любила – как раньше; а раньше она вообще умирала от него, от звука его голоса в телефоне. Он позвонит и скажет: «Сегодня увидимся?» - и у неё сразу пол под ногами едет и уши краснеют. У неё всегда от желания краснели уши, ей казалось, что все всё видят и понимают, поэтому она носила каре два пальца ниже мочки. Но это раньше было. А сейчас у нее была высокая стрижка с гладкими висками.
Приземлились.
К самолету подали «трубу» - хорошо, что не автобус. Они шли по длинным коридорам к паспортному контролю. Борис на ходу пытался дозвониться по мобильнику до своего приятеля – но никто не отвечал. Борис все время убыстрял шаг.
«Не беги так! - сказала она. – И не переживай».
«Спасибо!» - он пошел еще быстрее.
Справа был туалет.
«Стой! - сказала она. – Подожди. Я сейчас».
Поставила свой маленький чемодан на колесиках у пластмассовых кресел и скрылась за дверью туалета.
Когда она вышла, Бориса не было.
В кресле сидел тот самый старик из самолета, положив свою сухую руку с полированными ногтями на торчащую ручку ее чемодана.
«Вот, - сказал старик и чуть покатал ее чемодан по мытому гладкому полу. – Меня попросили присмотреть за вашим багажом. Ваш спутник попросил».
«А где он?» - она удивилась и даже немного испугалась. Хотя, конечно, от Бориса можно было всего ожидать. Наверное, он обиделся. Как всегда, непонятно на что. То есть понятно. Обиделся, что разговором о гостинице она как будто бы ткнула его носом в отсутствие денег. То есть на самом деле он обиделся на себя, а срывает злость на ней. И теперь хочет, чтобы она ему звонила, стоя посреди чужого города, и что-то виновато лепетала. От этого её тоже зло взяло.
«Понятия не имею, - сказал старик. – Он кому-то звонил, просил прислать денег. Он был очень расстроен. Я понял, что ему срочно нужны деньги. Я дал ему некоторую сумму. И обещал дать еще, вечером».
Тут только она сообразила, что старик – вовсе не иностранец, и что тут происходит что-то совсем странное.
«Какую сумму?» - спросила она.
«Чепуха, - сказал старик. – Сущая чепуха, тысяча евро. Я бы сразу дал две, но у меня не было наличности. Еще тысячу отдам вечером. – Он встал, взял с соседнего кресла свой шикарный вишневый портфель. – Ну, пойдемте».
«Вы что, с ума сошли? – спросила она. – Вы тут все с ума сошли?»
«Кажется, это вы слегка сошли с ума, - засмеялся старик. – Вам что-то неприличное пришло в голову? Ну, сознайтесь!»
«Что вы от меня хотите?»
«Я? Смешной вопрос. А вот вы чего бы хотели? Убежать? Бегите. Вернее, идите своим нормальным шагом. Я вас не догоню, сами видите. Но, может быть, вы хотите доехать до центра в удобной машине? Пообедать в хорошем, просто в отменном ресторане? А потом зайти в просторную квартиру, привести себя в порядок. Как говорится, вытянуть ножки. Отдохнуть. Ну и поболтать о том, о сем… И не думайте о непристойном. Я богат. Эта тысяча, эти две тысячи евро для меня ничего не значат. В данном случае деньги вообще ничего не значат. Я дал ему денег, потому что мне понравились вы. Это ради вас. Мой вам подарок. На эти деньги он устроит вам хорошие дни в Риге. Это чудесный город. Волшебный город. Я обожаю Ригу. Уверен, вам она тоже понравится. Вы же здесь никогда не были. По глазам вижу».
Пусть не болтает – он дал Борису деньги не ради нее, а за нее. То есть он что, прямо вот так на ходу купил ее у Бориса? А Борис, значит, прямо вот так ее продал? Какая-то невероятная гадость!
Но вдруг ее охватило нелепое и неуместное возбуждение – поверх страха, растерянности и злости. В четырнадцать лет у нее было две мечты, два секретных невозможных желания. Стать на минуточку принцессой – и проституткой. Чтоб она была в воздушном платье с драгоценной вышивкой, и чтобы перед ней на коленях стояли красивые рыцари, и чтобы она выбирала себе лучшего – и чтоб незнакомый мужик выбрал ее из шеренги девушек, зазывно одетых и ярко размалеванных. Чтоб от его взгляда у нее шли мурашки по спине, чтоб он поманил ее пальцем: «Ты, да, да, ты!». А лучше – сразу всё вместе. Стать принцессой, которую продали в публичный дом. А этот мужик чтоб был рыцарь, которому она отказала, и он ей вот так отомстит.
Кажется, у нее сейчас покраснеют уши.
«А чего хочу я? – вздохнул старик. – Да мало ли чего я хочу. Я много чего хочу, но не все могу, в смысле – не на все имею право. Не все можно купить деньгами. Главное – вот в чем. Мы поедем на дорогом такси, пойдем в лучший ресторан, потом выпьем кофе у меня дома, вы даже можете остаться у меня ночевать, но знайте – вы ничего не должны. Как это в Америке: You can sayno!” at any moment. В любой момент вы можете сказать “нет”».
Он замолчал и посмотрел в окно, на взлетное поле.
«А вы сами из Риги? – спросила она. – Или из Москвы?»
«Нет, нет. Я, как бы это выразиться, из стран неблизких».
«Откуда?» - она не поняла.
«Из Восточной Африки. Там в горах – прекраснее всего на свете. Даже лучше, чем в Риге. Но ненамного. Ну, пойдемте».
Конечно, это просто игра. Тем более что старик был совсем уже старик, лет семидесяти, а то и больше. Даже смешно.
«Пойдемте», - сказала она.
Они быстро прошли через паспортный контроль, их встречал человек с табличкой, там была короткая иностранная фамилия – Крепс? Крумс? Крупс? – она не успела как следует прочитать и запомнить, потому что шла, опустив голову и больше всего боялась, что ее вдруг окликнет Борис, и тогда вообще непонятно, что делать.
Такси было просторное, класса люкс, большой «Мерседес», водитель в сером костюме и фирменном красном кашне, а сзади, где они сидели, между ними был столик с минеральной водой; очень кстати, потому что было жарко. В такси был кондиционер, но она в самолете жутко нажарилась, хотя была в одной футболке.
«Рига интересный город, - смеялся старик. – По всем правилам, в Риге должно быть прохладно и дождь, Балтика. Наверное, когда-то так и есть. Но вот стоит мне приехать – синее небо, сильное солнце и жара. Жарче, чем у нас. Но у нас горы, да».
«Вы мне покажете Ригу? - спросила она. – Все говорят, тут очень красиво».
«Сперва пообедаем. Только сначала остановимся у банкомата».
Они приехали в какой-то странный ресторан, надо было подниматься по лестнице под крышу, и еда тоже была странная: сначала принесли восемь салатов в маленьких мисках, потом длинный батон хлеба на длинном блюде, обжаренный и пропитанный ароматным маслом, осыпанный какими-то ягодками и семечками, к нему десяток плошек с соусами, и только потом – целую утку, которую ловко разрезал на куски официант. Старик переговаривался с ним по-латышски. Услышала частые слова «ludzu» и «labi». Поняла, что это типа «пожалуйста» и «окей».
Было необыкновенно вкусно. Еще было прекрасное легкое белое вино. Она ела, пила, и ей совсем не хотелось разговаривать. Старик тоже молчал, время от времени взглядывая на нее.
«Ой! – вдруг вспомнила она. – А мой чемодан?»
«В машине, - сказал старик. – Машина ждет».
«Вы что? Так долго?»
«Столько, сколько нам нужно будет».
«А вот скажите, - медленно сказала она. – А вот зачем я вам нужна?»
«Так, - сказал он. – Просто так. Дело в том, что вы очень красивы. Совершенно красивы. Вы сами-то знаете?»
«Спасибо, - покивала она. – Ну да, знаю. Да, я красивая, в смысле симпатичная. Но вот так чтоб “совершенно”, это вы, конечно, слишком. Хотя спасибо, конечно».
«Вы ничего не понимаете! – он почти возмутился. – Вы чистое совершенство, античное совершенство! У вас идеальная фигура, шея, великолепные руки, и сами руки, и кисти рук. А ваше лицо! Это же Гера из римского дворца Альтемпс, перед которой плакал Гёте! Ваше лицо не портит даже такая странная стрижка с подбритыми висками и затылком. Может быть, даже наоборот, эта стрижка обнажает идеальную лепку вашей головы. И это не всё. Я смотрю на вас, на тонкие перемены черт вашего лица, как вы то собираетесь с мыслями, то рассеиваетесь, то внутренне улыбаетесь, то незаметно хмуритесь, - и вижу, что у вас есть одна прекрасная и редчайшая способность. Вы чувствуете свои чувства, и любите их обдумывать».
Ну, допустим, - подумала она. А сейчас он начнет целовать ей руки и вообще перейдет от красивых слов к конкретным приставаниям. Но нет. Он поднес к губам бокал с вином, поклонился ей и чуточку отпил.
«Вы очень красивы, это прекрасно и несправедливо. Впрочем, прекрасное часто несправедливо. Но не наоборот! Тут странная асимметрия, – тихо засмеялся он. – Несправедливость всегда ужасна, омерзительна. А вот красота – несправедлива. Простите мне эту домашнюю философию. Вам налить еще?».
«Немножко, - сказала она. – А что в красоте несправедливого?»
«Моя бабушка говорила мне: бывает, что женщина очень хорошая – но некрасивая. И все говорят: да, она добрая, верная, умная и все такое, но боже – как она некрасива! И машут на нее рукой. А бывает, что женщина красивая, но совсем нехорошая. И все говорят: да, она злая, скандальная, неверная, подлая, она опасная интриганка, даже доносчица, даже воровка – но боже! Как она красива! И прощают ей всё. Ну скажите, разве это справедливо?» - он засмеялся.
«Что же мне теперь делать?» - она попыталась засмеяться, а про себя подумала, что чуть ли не первый раз в жизни ведет умный разговор с пожилым человеком.
Старик сказал:
«Отвечу длинно: Лев Толстой когда-то написал примерно так: “Я аристократ. Ни я, ни отец мой, ни дед мой не знали нужды. Я вижу, что это большое счастье. Я благодарю за него Бога. Я знаю, что это счастье не принадлежит всем, но! – и тут старик поднял палец. – Но я не вижу причины отрекаться от такого счастья и не пользоваться этим счастьем”. Вы меня поняли?». 
«А вы аристократ?» - спросила она.
«О, да! – он усмехнулся. – Мой предок получил графский титул от Петра Великого. Шучу, разумеется… Да, мы из дворян, но это ничего не значит. Но мне всегда везло. С женами, например. Моя первая ныне покойная жена была дочкой маршала Советского Союза. Вторая, тоже покойная – сестра министра из правительства Гайдара. Я был очень умный и ловкий. Я умел дешево купить и дорого продать. У меня было чутье. Собственно, я и сейчас этим занимаюсь. Но уже немного. Скорее для удовольствия, а не для заработка. Ещё я сумел выбрать себе правильных родителей. Мой папа – старый русский рижанин, теперь мне принадлежат два больших дома в Риге. Вы слышали про реституцию? Нет? Ну, неважно. Короче, я наследник. А моя бабушка по маме дружила с разными художниками, они дарили ей картины. Я прожил длинную, интересную, богатую и счастливую жизнь».
«Здорово, - вздохнула она. – Везет же некоторым»
«Да ладно вам! Может, вам еще сильнее повезет. Да еще такой красавице. Сколько вам лет? Двадцать один?»
«Двадцать три», - сказала она.
«Вот! У меня в двадцать три года были одни джинсы-самострок, и сто двадцать долларов потертыми бумажками. У вас все будет, и даже больше».
«Спасибо», - она слушала его с интересом, и он это увидел.
«Но деньги – это не главное. Самое главное – это драгоценное чувство полноты жизни, красоты жизни, радости жизни, вот что. Когда у человека есть такое чувство, тогда всё на свете получается. Все удачи и успехи бегут и прыгают прямо в руки. Мне хочется этим поделиться. Научить. Чтоб человек понял, как чудесна, богата и весела жизнь. Но люди этого не понимают. Они говорят: ага, тебе хорошо, потому что ты удачливый и богатый. Хотя все наоборот: я богатый и удачливый, потому что мне хорошо. Я увидел вас, какая вы красивая, и решил, что вы – поймете. Вы должны понять. Вы понимаете?»
«Честно?» - спросила она.
«Если можно».
«Если честно, то, конечно, хочу верить. Но точно не знаю. Я не смогла выбрать себе богатых родителей, как-то не вышло. Или я не туда смотрела? – она криво улыбнулась. – И мой молодой человек – не сын маршала и не брат министра».
«Он компьютерщик? Угадал? Это чисто статистически. Когда видишь молодую красивую пару, вот как вы с вашим спутником, он, кстати, очень красивый, вам под стать – когда видишь такую пару, то он, как правило, “занимается компьютерами”, а она – “работает в пиаре”. Вы ведь в пиаре работаете?»
«Да. В смысле, пытаюсь. Пробую».
«Очередной испытательный срок? - спросил старик. – Стажировка?»
«Откуда вы всё знаете?» - она засмеялась.
«Давно живу… Пойдемте, здесь стало душно».
Драгунский

une rose dans l'océan

ПРОШЛЫМ ЛЕТОМ ВО ФРАЙБУРГЕ

Мы познакомились на Фейсбуке лет пять назад, кто к кому постучался, я уже не помню. Не знаю, почему – но вышло так, что последние три года мы поздравляли друг друга в мессенджере. Рождество, Новый год, дни рождения. И еще я ее – 21 июля с Днем Бельгии. Она была бельгийка, то есть бельгийская подданная, а так – жила по всей Европе, то тут, то там. Где и кем работала, не знаю; думаю, она и сама не знала толком. «Разные проекты». У меня, впрочем, было то же самое. Эти проклятые «проекты», деньги то густо, то пусто; а главное, в сорок два года я так и не мог ответить на простейший вопрос, от которого зависят все остальные моменты жизни: «кто я?».
Мне казалось, что она такая же. Я часто заглядывал к ней в профиль, смотрел ее фото. Там было много всякой ерунды, какие-то люди, звери, фуршеты, компании на пароходике на фоне краснокирпичного городка с флюгерами и старинными шильдами. Она всегда была общим планом, я скачивал эти фотографии и увеличивал ее лицо. У нее были желтые прямые волосы до плеч, ровная челка до бровей, широковатые плечи – наверное, занималась спортом, плаванием, скорее всего. И на ее милом, добром и даже красивом лице сквозь хохот с бокалом в руке читался тот же вопрос: «вот мне тридцать четыре – а кто я?»

Прошлым летом мне случилось по делам одного проекта заехать во Фрайбург. Написал ей. Она ответила, что может туда заскочить, на один день, и будет счастлива со мной увидеться.
Я приехал в два часа пополудни, устроился в гостинице, это был чудесный старый «Парк Отель Пост», рядом с вокзалом и близко от центра, я был там лет пятнадцать назад, он был все такой же, но, кажется, потерял одну звезду. Бросив чемодан и быстро приняв душ, я раскрыл мессенджер и написал, что я здесь.
Она ответила через секунду, как будто бы она сидела с раскрытым айфоном и ждала моего письма; вечером она рассказала, что так оно и было: сидела в номере, вытянув ноги, положив айфон на колени, и глядела на экран.
Мы встретились в кафе у собора. Мы сразу узнали друг друга, заулыбались, и пожали руки, и даже слегка обнялись. У нее были соломенно-желтые волосы, светлые глаза и смуглая кожа. Папа швед, а мама итальянка. Перекусили, выпили по бокалу. Она была во Фрайбурге первый раз, а я – то ли второй, то ли третий. Сначала мы зашли в собор, потом я повел ее смотреть Бертольда, потом Мартинстор, Швабентор, потом мы обошли улочки вокруг, любуясь знаменитыми фрайбургскими ручейками, Bächle, мощеными каменными канавками вдоль улиц, - а потом вышли к реке Драйзам… Я рассказал ей, что здесь был ресторан Шмитца, даже два, очень классные. Но мы их не нашли. Ужинали в какой-то «Волчьей норе». Мы с ней говорили по-английски. Болтали без умолку. Начало темнеть. Она смеялась. Я тоже смеялся.
Мы шли, держась за руки. Снова вышли к какому-то ручью. У нее глаза сияли. Мы поцеловались. «Вдруг ты женат?» - спросила она. «Я разведен три года назад. А вдруг ты замужем?» «Нет, - сказала она. – Бойфренда у меня тоже нет». «Пойдем ко мне в гостиницу», - сказал я.  «Нет. Мне стыдно, - сказала она. – Давай найдем какую-нибудь дешевую маленькую меблирашку, chambre garnie, чтоб никто не узнал». Я дрожащими пальцами стал тыкать в айфон, ничего не находилось. «Ладно, - сказала она. – Пойдем ко мне». «А ты где живешь?» «В Коломби». «Ого!» - сказал я. Это была чуть ли не самая дорогая гостиница Фрайбурга, и в двух шагах от моего «Парк Отеля». Она засмеялась: «Иногда можно себе позволить. Тем более что всего один день. Даже меньше. У меня поезд в половине второго утра». «Домой?» - спросил я. «Нет, в Гамбург и дальше в Орхус», - сказала она, сильно сжимая мою руку.

Пришли. Ах, ребята, ну что я буду рассказывать…
Потом мы лежали, раскинувшись на огромной постели, едва касаясь друг друга кончиками пальцев рук и ног; она шептала, как ей прекрасно, а я говорил, что люблю ее, а она говорила, что тоже, очень. Я говорил, что хочу жениться на ней. Она отвечала, что она хочет за меня замуж. Что наша встреча – это чудо. Это мы оба говорили, целовались и шептали «чудо, чудо, чудо».
Потом я говорил, что мне надоели «проекты», надоело мотаться по городам и странам, что я хочу свое дело, у меня есть деньги, чтоб купить маленький, но готовый бизнес. Я даже готов пойти на службу, у меня отличное резюме, я могу претендовать на хорошую позицию, но неважно! Главное, мне хочется наконец ответить самому себе на простой вопрос: «кто я?». Надоело болтаться, как роза в океане. Она не поняла шутки, но засмеялась: «Comme une rose dans l'océan!» «Я хочу, чтоб у нас с тобой был дом, - сказал я. – Здесь в Европе. Или в России. В России не так страшно, поверь! Или в Америке. Или даже на Тайване. Я люблю тебя. Я хочу жить с тобой в своем доме, в нашем доме». «Ты чудо моей жизни, - сказала она. – Ты первый мужчина, который мне это говорит. Ты правда этого хочешь?» «Правда!» «Поцелуй меня еще...»
Потом зазвенел ее айфон. Надо было вставать и идти к поезду.
Я сидел в кресле и смотрел на нее голую, как она быстро и ловко укладывает свой чемодан. Потом она сбегала в душ, стала одеваться. Я тоже сполоснулся и натянул брюки. Вышли, она сделала чек-аут, и мы пошли пешком по Айзенбанштрассе к вокзалу, благо там всего метров пятьсот.
Мы долго целовались у вагона, кусая друг другу губы, мучая языки, бесстыдно обнимаясь и шепча друг другу какие-то клочки фраз: «ты… завтра… вместе… чудо… наш дом… только с тобой… люблю…».

Я вернулся в гостиницу. Зашел в номер, сбросил туфли, зажег свет, потом погасил – луна светила в окно. На столе стоял фаянсовый поднос, на нем – два яблока и маленькая бутылка вина: комплимент от гостиницы. Я сел в кресло, вытянул ноги, отвинтил пробку, налил вино в стакан, сделал два глотка, закусил яблоком.
Потом достал айфон: захотелось написать ей: «Спокойной ночи, любимая, я уже скучаю». Наверное, она еще не успела заснуть. Солнце мое, чудо мое, счастье мое.
Открыл Фейсбук, потом Вотсап, потом Вайбер, потом Инстаграм.
Она заблокировала меня во всех сетях и мессенджерах.
Драгунский

полминуты пешком

РУДОЛЬФ

Приехали на такси. Просто так, на пару часов, прогуляться.

Вчетвером вышли к морю через главный спуск, где две гранитные лестницы огибают смотровую площадку. Летом и ранней осенью здесь толпа отдыхающих – элегантная и вежливая, матовая и палевая северная толпа, даже не толпа, а просто гуляющие дамы и господа, аккуратные дети и подтянутые старики – в отличие от распаренной, шумной, потной, цветастой, розово-обожженной южной курортной толпы.

Летом на этих каменных скамьях девушки отряхивают ножки от песка, перед тем, как надеть узкие туфли, а у парапета непременно стоит немолодая парочка и вслух размышляет – спускаться ли на пляж, или вернуться на улицу, выпить кофе под зонтиком. А сегодня вообще никого кругом, ни одного человека. Направо и налево – бесконечный ровный пляж, знаменитый двадцатикилометровый променад с твердо утоптанным песком. Сейчас песок был под плотной коркой снега. На небе играли синие просветы. Выглядывало и пряталось солнце. Море пенилось косыми барашками. Над водой вдалеке летели гуси.

- Гуси, смотрите, гуси!

- Где? – спросила Наталья Сергеевна. – Где гуси?

- Вон, вон, с длинными шеями. Вот, смотри! Видишь? – ее спутники тыкали пальцами на горизонт.

Наталья Сергеевна прижимала очки к глазам.

- Да, да, вижу, - сказала она. – С ума сойти. Давайте покормим чаек. Я взяла булочку с завтрака.

Достала из сумочки, покрошила в ладонях, кинула в воздух.

Чайки сразу налетели – большие, скульптурные и страшные, как у Хичкока. Булочка кончилась. Чайки не отставали, подлетали совсем близко. Казалось, они кричали: «Еще! Еще!».

- Я замерзла, - сказала Наталья Сергеевна.

- Тогда идем обедать, - сказал один из ее спутников, повернулся и пошел назад, к лестнице.

- Смотри, - сказал другой. – Снег ветром наметает на темный песок, а песок наметает на снег. Как будто порошок какао с сахарной пудрой. Правда, пошлое сравнение?

- Обыкновенное, - сказал третий. – И даже неплохое.

- Нет, ужасно пошлое! – сказал второй. – Кондитерские метафоры, ненавижу. А ты, Наташа, как думаешь?

- Главное, не надо ненавидеть! – засмеялась она. – Особенно метафоры! Догоняем, догоняем!

Она быстро пошла следом за первым своим спутником, высоким мужчиной без шапки, в распахнутом пальто. Меж тем как остальные кутались в дутые куртки и подпихивали уши своих меховых шапочек под воротники – ветер был пронзительный.

Как только поднялись с пляжа и свернули на улицу, яркий бритвенный ветер сменился тусклым и мягким, как будто перед дождем. Но вместо дождя пошел снег.

- Обожаю такую погоду! – сказала Наталья Сергеевна.



Зашли в ресторан. Там почти никого не было. Выбрали стол у окна. Протерли очки. Долго решали, что заказать.

Снег тем временем валил всё гуще и быстрее. В окне видно было, как мама и папа с коляской – наверняка из местных – пробиваются сквозь этот буран. Красиво: намёты снега на черном козырьке коляски, женщина закрыла лицо рукой, мужчина ведет ее под руку. Второй спутник Натальи Сергеевны схватил айфон и выбежал на крыльцо, щелкнуть. Но пока он выбирался из-за стола, эти люди уже прошли мимо. Сзади было не так красиво. Тогда он снял просто улицу под снегом.

Вернулся. Наталья Сергеевна смотрела в свой телефон, нажимала разные кнопки и говорила:

- Самое простое латышское имя! Валдис? Янис? Андрис?

- Гунарс. Айварс. Вилис, – подсказывали ее спутники. – Что такое?

- Он тут жил… Он тут живет, вот буквально если выйти, налево в переулок, и там его дом! Погодите… Марис? Валдис? Фамилию помню – Мелдерис. Но я его записала на имя! Поняли? Сначала имя, потом фамилия. Ды-ды Мелдерис. Или Ды-ды-ды Мелдерис.

- Петерис? Карлис? Улдис? – сказал первый спутник. - Прокрути все номера.

- Ага, прокрути. У меня тут две тысячи номеров, кошмар. Мы с ним уже лет двадцать знакомы. Или даже больше. Но лет семь уже не встречались. Я когда приезжала, мы всегда виделись. Мы со Стасиком Дударем и Сережей Векслером, и с ним тоже, вчетвером гуляли, пили, дружили, болтали, вот как с вами сейчас. Какой человек! Я на эти дни просто влюблялась в него! Не смейтесь, бессовестные! Я серьезно. Но послушайте! Как же быть? Сколько сейчас в Бостоне?

Третий спутник посмотрел в свой айфон:

- Шесть утра с минутами.

- А в Барселоне?

- Три минуты первого.

- Дня?

- Ну, разумеется!

- Звоним в Барселону, - она набрала номер. – Привет, родной. Узнаешь? Ну, я, я, конечно. Помнишь Мелдериса? Вот я как раз буквально рядом с его домом, а как зовут - забыла. Час назад? Рудольф! Рудольф! Спасибо, родной. Ничего, все нормально, хорошо и прекрасно. Целую! – Наталья Сергеевна нажала отбой, и засмеялась: - Конечно, Рудольф! Вы не поверите, Сережа Векслер с ним буквально час назад говорил!.. Он здесь. Рудольф здесь! Так, ищем номер… Рудольф Мелдерис…



Снег вдруг перестал идти, небо тут же поголубело, и солнце пробилось, и через окно видно стало, как на заснеженном тротуаре темно-синим огнем горят тени деревьев, киосков и фонарных столбов.

Второй спутник Натальи Сергеевны быстро встал из-за стола и вышел на крыльцо, снять эту внезапную перемену погоды. У него уже было два фото этой улицы: серое как будто дождливое небо, потом метель, и вот третье – внезапная февральская лазурь. Отличная серия для Инстаграмма.

Проходя через зал, он увидел возле дверей высокий плоский «винотечный» шкаф, где бутылки лежат поленницей от пола почти до потолка – шкаф как ширма, а там еще один столик.

За столиком перед кружкой пива и книгой сидел мужчина лет пятидесяти с квадратной лысой головой. Он вытащил из кармана мобильник и быстро нажал пару кнопок. Снова сунул его в карман разношенных джинсов и плотнее вжался в угол.



На крыльце было холодно и прекрасно. Солнце светило. Сосны шумели. Откуда-то выскочили веселые девушки в разноцветных курточках.

Он вернулся. Наталья Сергеевна держала мобильник у уха. Официант расставлял чайные чашки.

- Не отвечает, - сказала Наталья Сергеевна. – Черт. Жалко. Хотела повидаться. Совсем ведь рядом, полминуты пешком! Прямо хоть беги и стучи в дверь!

- Пошли ему смску, - сказал третий ее спутник.

- Да, да, обязательно, - сказала она. – Мальчики, вызовите такси на половину третьего.

Драгунский

рассказ в "Снобе"

ГОСТИНИЦА РОССИЯ

- Здесь можно орать и визжать? – спросила Галина Глебовна, оглядев гостиничный номер.
- Конечно! – сказал Олег Сергеевич. – Что за вопрос!
- Дверей нет. То есть между прихожей и комнатой. А в «Москве» была дверь. В «Москве» вообще было лучше. Такой винтаж, потолки три сорок.
- Сломали мы с тобой «Москву», - сказал Олег Сергеевич.
- А вдруг «Россию» тоже сломаем?
- Нет, не может быть, - Олег Сергеевич поцеловал Галину Глебовну и подумал, как бы пошутить на тему «Россию не сломаешь». Но так и не придумал.
Она села на кровать и стала снимать свитер.
- Есть-пить хочешь? – спросил он.
- Хочу. Но потом.
Они разделись, она сбегала в душ. Обнялись, легли.
Галина Глебовна была сверху. Она шептала: «я же предупреждала, я же спрашивала, а ты разрешил!» - и визжала, и орала, а потом нагибалась к Олегу Сергеевичу: «я тебя не перепугала, нет?».
Потом она выпрямилась, раскинула руки, потянулась, поглядела в окно и засмеялась:
- Я никогда так прекрасно не трахалась! Господи, как красиво!
Был конец ноября, ранний вечер. Номер был на седьмом этаже, смотрел на Варварку. С низкого неба летели крупные белые хлопья, садились на синие купола церкви. В Гостином дворе зажигались широкие желтые окна.
- Это ты прекрасна, - сказал Олег Сергеевич.
- Ты тоже ничего, - сказала Галина Глебовна, отмыкаясь от него, вставая, спрыгивая с постели, ступая босыми ногами по ковру. – Перерыв, перерыв! Где мои сливы, мой виноград, мой яблочный сок?Collapse )
Драгунский

et dimitte nobis debita nostra

ПАРИЖ

- Эх, ты! А мы тебя маленького в Париж возили, на наши первые деньги! – сказала Мария Николаевна. – Могли бы с бабушкой оставить.
- В Париж? – растерялся Сережа. – Не помню… - И тут же снова вскинулся: – А при чем тут Париж?
Мария Николаевна чуть не заплакала и посмотрела на мужа. Михаил Павлович покашлял, поглядел в окно и сказал: «Да, брат… Не ожидали, не ожидали».

А они правда возили сына в Париж. Ему тогда семь лет было – как раз летом перед школой, перед первым классом. Они только-только начали выправляться после жуткого безденежья и безработицы, только-только чуточку разбогатели, причем оба: Михаил Павлович стал удачно торговать итальянским текстилем, в особенности обойными тканями, а Марию Николаевну сестра школьной подруги взяла советницей вице-президента Московского Товарищеского Банка, была такая маленькая, но глубокая финансовая заводь с офисами в Люблино и Нассау; потом все прикрылось, но не в том дело.
А дело в том, что они с Мишей всё делали для сына. Особенно когда стало полегче с деньгами. Книжки-игрушки, секция-бассейн, английский с учительницей на дом, частную школу присмотрели. И вот когда собрались, наконец, исполнить свою мечту – они еще на третьем курсе, еще когда не поженились, загадывали – вдвоем в Париж! – Сережка заныл, что будет скучать. Бегал вокруг, дергал за рубашку: хочу в Париш-ш-ш… И они вдруг решили – а что? Надо быть европейцами! Надо быть современными людьми! Махнем втроем в Париж! Хоть сын еще совсем маленький – но пусть привыкает. Зато потом будет, этак небрежно, девчонкам – «да я еще в детстве по Парижу гулял!». А девчонки будут млеть от восторга.

Конечно, никакого Парижа они так и не увидели – если о том Париже говорить, о котором мечталось. Никаких вечерних кафе, ночных прогулок, никакой, извините, любви в номере под крышей, где из узкого оконца виден кусочек узорчатой стены соседней церкви… Потому что на диване спит, вздыхая во сне, семилетний мальчик. Деньги были, и они попробовали его хоть на пару дней отселить в отдельный номер, соседний, через стенку, но он такой вой поднял – перед французами стыдно. И никакого промедления с завтраком! В отеле завтрак с семи до десяти, но Сережка просыпался в половине седьмого, чтобы первым ворваться в буфет. А на улице начиналось: «Пойдем туда!» ладно, пойдем, пойдем. «Нет, вот туда!» - хорошо, давай вот туда. «Хочу пить, хочу конфету, булочку, игрушку, книжку, посидеть на лавочке, покататься на кораблике…» Хочу пить – по всем правилам: во время завтрака не уговоришь допить чашку чаю. Но только вышли из гостиницы, прошли сто метров – «Хочу пить!». И беги, папочка, в киоск, покупай бутылочку пепси за три евро. Насчет пописать – то же самое. В номере перед выходом: «Сыночка, пописай на дорожку, ты же с утра не писал» «Не хочу!» «Ну, попробуй» «Не хочу-у-у!!!» «Ведь захочешь на прогулке» «Мамочка, я честное-честное-пречестное слово не захочу!» Ну и конечно, только сели в автобус – тут же драматическим шепотом: «Мамочка! Я очень хочу писать!». И беги, мамочка, ищи туалет или Макдоналдс. Страшное дело. Но все равно приятно: сына в Париж свозили. Все-таки мальчишка увидел Эйфелеву башню, Триумфальную арку и Нотр-Дам, и хрустальную пирамиду Лувра. Гордились.
Но дело не в том.

А в том дело, что Сережа сначала долго выбирал, на кого учиться. Выбрал мединститут. «Медицина – святое ремесло. Да и чисто практически, - говорил Сережа, - врач никогда не пропадет. Даже на зоне доктор – в законе!» - повторял он эту странную поговорку. Хорошо. Согласились. Нанимали репетиторов, искали ходы-выходы.
Поступил. Учился вроде неплохо.
А с третьего курса вдруг решил уходить. Куда, зачем, почему? А никуда и ни зачем. «Поездить по миру, постараться понять себя…» Тьфу! «Может быть, стану художником, может быть, бизнесменом. А может, буддийским монахом». Издеваешься? «Это моя жизнь, вы понимаете, моя собственная, и она у меня одна!» У нас она тоже одна, и мы ее всю без остатка на тебя положили! «Спасибо, конечно… но простите, я вас не просил ее на меня класть». А репетиторов в мединститут просил? «Каждый человек имеет право на ошибку!» Значит, высокое призвание врача, про которое ты нам, технарям, всю голову продолбил – это была ошибка? Зачем ты два с половиной года мучился, сдавая пять сессий, уже пять сессий, дурак! Биохимию! Анатомию и что-то там еще! «Ну, почему же… А вдруг я в самом деле стану буддийским монахом-врачевателем? Ничего на свете не делается зря…» Нет, он правда над нами издевается! Неблагодарный. Мы все для него. С семи лет по заграницам катали. Все лучшее – детям, хи-хи-с. А он даже не помнит.

- Помню! – вдруг сказал Сережа. – Париж помню. Жарко было. Вы меня всюду за собой таскали, а я ужасно уставал и пить хотел.
Драгунский

неоконченный сценарий

ЛЕТНИЙ ОТДЫХ У МОРЯ

Это было довольно давно.
Одна известная сценаристка, дама постарше меня, сказала:
- Есть отличная история. Почти готовый сценарий. Но нет какого-то завершения, вот вы молодой человек, свежие мозги… Придумайте красивый финал, и будете соавтором, а?
- Давайте, - сказал я.
- Это совершенно реальная история. Вот эта девочка, героиня – была соседкой одной моей знакомой, и все ей рассказала. А она, то есть соседка – мне. Итак.

Итак, жила была одна девочка. То есть девушка девятнадцати лет. Два раза поступала в Институт культуры. На режиссера самодеятельности, или что-то вроде. Но не добирала баллов. И вот однажды – в конце июля дело было – к ней зашла ее старшая подруга, маникюрша. И сразу с места в галоп спросила:
- Ты в августе свободная? Хочешь на юг съездить, к морю, совершенно бесплатно, вместо меня?
- Как это – вместо?
Маникюрша все объяснила. Там правительственные дачи. Охрана, конечно. Заведует охраной один полковник. У него там домик сто шагов от пляжа. Она ездит к нему на август. Отдохнуть и потрахаться. «Она, конечно, сказала по-другому, сказала просто и матерно, поскольку слова «трахаться» тогда еще не было», - поправилась рассказчица. – В общем, «по… это самое». С полковником. Ему за сорок, нормальный мужик, вежливый, аккуратный. Она уже три раза так ездила. А сейчас приболела по женской части. И этот Коля, ну, полковник, попросил найти кого-нибудь вместо. Согласна? Но учти: оплачивают билеты туда-обратно, машина тебя встречает-провожает, полная кормежка на высшем уровне – но тебе денег никаких. Да и за что тут деньги? Бесплатный отдых у моря! Маникюрша даже засмеялась.
И эта девушка согласилась. Тем более что у моря она никогда не была.

- Кстати, - сказал я. – Девушке нужно имя.
- Да любое имя! – поморщилась сценаристка. – Какое хотите! Лена устраивает?
- Вполне, - сказал я.
Она продолжала:

Когда Лена села в черную «Волгу», которая за ней приехала в аэропорт, она прямо носом почуяла другую жизнь. От сидений пахло новеньким дерматином, от шофера – утренним умыванием с дорогим мылом, а от букетика, который он ей вручил – нежной сладкой свежестью.
Она жила в домике даже не сто, а пятьдесят шагов от пляжа. Две спальни и гостиная. В гостиной на столе всегда стояла небольшая ваза с фруктами; в комнате был полумрак, солнце пробивалось сквозь щели в занавесках, и капельки воды светились на пушистых персиках и длинных виноградинах. И вот чудо – как только она съедала пару персиков, невиданное ярко-желтое яблоко и гроздочку винограда – тут же, стоило ей на минутку выйти – на столе снова стояла полная ваза. Кухни в домике не было. Завтрак, обед, полдник, ужин и стакан простокваши перед сном, вода «Боржоми» и вино «Цинандали» – точно так же появлялись на столе, и сама собой исчезала грязная посуда.
Полковник Коля приходил к ней не каждую ночь, а примерно через раз. Было хорошо. В сто раз лучше, чем торопливые делишки с бывшим одноклассником, и потом еще с одним студентом. Один раз стало совсем хорошо. В глазах темно и всё летает. Она прижалась к нему и сказала, то есть у нее само вырвалось: «Коля, я тебя люблю» (они ночью были на «ты», он так велел) – а он вежливо отодвинул ее и сказал: «Ты, это, не дури». И ушел к себе. Он всегда уходил к себе.
Как-то раз она гуляла по пляжу и видит: прямо у воды, на полотенце – телефон. Шнур от него в песок уходит. Рядом какой-то парень, спрашивает: «А хотите, Леночка, позвонить в Москву? Не стесняйтесь, прямая связь». Она позвонила матери – у них в коммуналке был телефон – а мать ей не поверила, что она вот так с пляжа звонит.
Вообще она слегка тронулась умом, когда вернулась. Вот как вошла к себе домой, в их с матерью комнату, как увидела две железные кровати, стол под кривым абажуром, облинявшие обои, фото погибшего на фронте отца с пришпиленным снизу букетиком матерчатых цветов, фанерный шкаф, лоскутный коврик на полу, тусклое окно с некрасивой занавеской – как увидела, так и заплакала в голос, и ревела месяца три, а то и полгода…

- И что дальше? – спросил я.
- Это я спрашиваю, что? – ответила сценаристка. – Что дальше? Она рыдает, мать сначала жалеет, потом пугается, потом ведет ее к врачу, потом начинает злиться, ну и что? Где финал?
- Легкое безумие не проходит? А было бы очень лирично. Представляете себе – какие-то сценки из ее дальнейшей жизни, все нормально, но вдруг она видит яблоко и вздыхает: «Эх, разве это яблоки? Вот у нас были яблоки!» И все такое.
- Нет.
- Тогда пусть идет по комсомольской линии, потом по партийной. Пробивается в большие начальницы. Как Фурцева. Приезжает туда, уже как хозяйка. И говорит полковнику Коле: «Я тебе в любви объяснялась, а ты сказал, что я дура. Ну, и кто теперь дурак?».
- Не сходится. Пока она делает карьеру, Колю отправят на пенсию.
- Хорошо. Пусть она жизнь положит, чтобы туда снова пробиться. Тут нужны связи в КГБ, наверное. Правильное замужество. Проходит двадцать лет. И вот ее туда берут кухаркой. Или уборщицей, так даже лучше. Она стоит на пляже со шваброй в руках, и слезы счастья бегут по ее щекам.
- Глупо! – закричала сценаристка и стукнула кулаком по столу.
- Елена Павловна, вы что? – растерялся я.
- Ничего, - сказала она. – Нужен финал. А его всё нет и нет. Извините.