Category: путешествия

Драгунский

Денис Драгунский. Как они нас любят!

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

Драгунский

перечитывая классику

РЕШЕНИЕ

Дмитрий Дмитриевич и Анна Сергеевна, сидя на диване в полутемном номере «Славянского Базара», опять говорили о том, как избавить себя от необходимости прятаться, обманывать, жить в разных городах, не видеться подолгу. Как освободиться от этих невыносимых пут?
- Как? Как? - спрашивал он, хватая себя за голову. - Как?
И казалось, что еще немного - и решение будет найдено.
***
Следующим вечером Гуров опять был в гостинице у Анны Сергеевны. Часа через два он позвал коридорного и приказал подать ужин в номер. Коридорный побежал в ресторан за карточкой меню. Гуров сказал, что намерен как следует подкрепиться, и уже предвкушал пожарскую котлету или стерлядку, но Анна Сергеевна вдруг закапризничала:
- Я хочу только чаю с булкой. А ты езжай. Езжай, тебе надо развеяться.
Он велел коридорному принести чаю, поцеловал ее, вышел, внизу в гардеробе надел шубу и поехал в Докторский клуб.
Сел за стол, огляделся. Трое знакомых адвокатов играли в карты в углу зала, больше никого не было. Подошел официант, самый старый и почтенный, который прислуживал самым видным гостям. Гуров с удовольствием отметил это. Заказал водку и селянку на сковороде. Пододвинул к себе лежавшую на столе газету. Он прочитывал по три газеты в день, хотя говорил, что не читает московских газет из принципа.
Погрузившись в статью известного публициста, он краем глаза все же заметил, что в зал вошел молодой человек с небольшими бакенами, очень высокий, сутулый; он при каждом шаге покачивал головой и, казалось, постоянно кланялся. В петлице у него был какой-то ученый значок, в руке – объемистый саквояж.
- Позвольте-с? – обратился он к Гурову.
Странное дело, в зале четыре из шести столов были свободны. Однако Гуров ответил:
- Извольте.
Молодой человек осторожно поставил саквояж на пол, уселся и спросил:
- Хороша ли здесь осетрина? Давненько я ее не пробовал.
- По-всякому бывает, - рассеянно ответил Гуров. – Мой совет, возьмите венский шницель. Или вот селянку.
- Я позабыл представиться, - сказал молодой человек. – Фон Дидериц.
- Гуров, - коротко поклонился Гуров и только тут сообразил, кто это.
Фон Дидериц смотрел на него, улыбаясь.
- Анна Сергеевна нынче в Москве, в «Славянском Базаре», - сказал он. – Я это знаю наверное. Не надо объяснений.
Гуров молча смотрел в газету. Подошел официант. Фон Дидериц заказал полбутылки сотерна и профитроли, хотя минуту назад нацеливался на большой русский ужин. Официант удалился.
- Она вам, небось, говорила, что точно не знает, где я служу? – продолжал фон Дидериц. – Лжет. Она отчего-то стыдится моей службы. А я отнюдь не стыжусь. Я служу, как бы это выразиться, в ведомстве его превосходительства господина Зволянского, Сергея Эрастовича.
Гуров едва не вздрогнул и взглянул на фон Дидерица исподлобья. Зволянский был директором Департамента полиции.
- Напрасно-с! – усмехнулся фон Дидериц, уловив его настороженность. – Мы не едим маленьких детей. Мы служим обществу, в конечном итоге. Сыск, охрана, паспорта, пожарная служба… Странная женщина Анна Сергеевна. Имея мужа, который служит у Зволянского, она делает какие-то тайны. Впрочем, она права. Самое надежное место прятать краденое – это в квартире у сыщика. Да-с, она дважды права. Поскольку я, как благородный человек, не стал бы устраивать полицейскую слежку за собственной супругой. Она сама виновата. Вернее, не она, а моя кузина Нина Павловна. Приехала к нам погостить из Екатеринбурга, и коротко сошлась с Анной Сергеевной, со своей belle, так сказать, soeur. Та рассказала ей много лишнего, а там женщины поссорились, и моя родственница в слезах нажаловалась мне. Да-с, в слезах, потому что у Анны Сергеевны тяжелый характер, она способна оскорбить. Мою кузину она обозвала кокоткой, например. За то, что та ей призналась в своей связи с вице-губернатором. Впрочем, мне тоже не поздоровилось. Оказывается, меня Анна Сергеевна за глаза называет лакеем.
- Все это чрезвычайно занятно, - сказал Гуров. – Но что вы хотите от меня?
- Ничего-с! – воскликнул фон Дидериц. - Всего лишь сказать вам, что я этого далее терпеть не намерен-с!
- Желаете вызвать меня на дуэль?
- Отнюдь! – принесли сотерн и профитроли, и Дидериц с наслаждением и жадностью, как пьют пиво в жаркий день, опустошил бокал сладкого вина и закинул в рот маленькое круглое пирожное. – Отнюдь… - он вдруг погрустнел и сказал: - Можете более не скрываться, господин Гуров. Я подаю на развод, вину принимаю на себя, так что желаю вам и Анне Сергеевне совершенного счастья. Собственно, я за этим вас и разыскал. Чтобы сообщить, так сказать.
Он налил себе еще, опрокинув бутылку в бокал:
- Je bois pour l'amour! Кстати, господин Гуров, кузина Ниночка рассказала, как Анна Сергеевна отзывалась о вас. «Я, - говорит, - не знаю, где он служит, и что он такое, но он московский болтун-либерал». Да, и самое главное. Собачка скучает без хозяйки!
Фон Дидериц нагнулся, раскрыл саквояж и через стол передал Гурову маленького пушистого шпица.
Гуров растерянно принял его в руки, потом поставил на стол. Шпиц понюхал его селянку и фыркнул – наверное, ему было горячо.
- Прощайте, - сказал фон Дидериц, пригнулся к Гурову и прошептал: - И не бойтесь полиции и жандармов. Только они, то есть мы, своими ружьями и тюрьмами защищаем вас, болтунов-либералов, от ярости народной…
Повернулся и поспешно вышел.
**
Взглянув на часы, Гуров решил, что не будет беспокоить Анну Сергеевну в такой поздний час, а отвезет шпица к себе домой.
Его жена, высокая, с темными бровями, прямая и важная, вошла к нему в кабинет, где он сидел, баюкая на коленях шпица.
Она спросила, откуда это. Гуров объяснил, что подобрал собачку у крыльца. Она, как видно, хозяйская, ухоженная, а на улице снег и мороз.
- А если хозяева не найдутся, пускай живет у нас, - сказал он. - Смотри, какой милый…
Он поднял шпица к груди и щекой прижался к его пушистой шерстке.
- Димитрий! – засмеялась жена. – Тебе совсем не идет роль дамы с собачкой!
Драгунский

дело было вечером...

ПОСОВЕТУЙТЕ ХОРОШИЙ СЕРИАЛ, ПОЖАЛУЙСТА!

Но не такой длинный, как «Две минуты Мэрилин Доу», «Парк в Орландо» или «Наш берлинский корреспондент».
Но не слишком короткий, как «Кладовая», «Хирург и гомеопат» или «Непорочная».
Не такой страшный, как «Пропуск в рай», «Возвращение с Нептуна», «Шестая печать» или «Внутри кольца».
И не такой тоскливый, как «Сумерки», «Бисер», «Профессия: безработный» или «Послезавтра увидимся».
Но и не слишком уж веселый, как «Спокойно, мамочка!», «Венеция» или, например «Ловец девчонок».
Не такой заумный, как «Личный фотограф миссис Кинки», «Пейзаж с пятью фигурами» или «Каникулы Михаэля».
Но и не такой тупой, как «Остров счастья», «Второй состав» или «Вексель».
И чтоб не детектив, как «Виртуальная смерть», «Школьный друг», «Отель “Зоммерштайн”» или «Ваш звонок очень важен для нас».
И, упаси бог, чтоб не костюмная историческая чепуха, типа «Битвы при Нанси», «Элеоноры» или «Трех Дугласов».
Чтобы секса было не очень много, не как в «Тридцать шестом этаже», «Бумбоксе» или «Греческих богах», но и совсем без секса, как в «Северо-Западе», «Окнах» или «Верхнем течении» - тоже не надо...

В общем, что-нибудь вот как я объяснил.
Драгунский

по мотивам комментария в чужой ленте

ДЕНЬГИ. ЖЕСТОКИЙ РОМАН

Один человек полюбил одну девушку, и она его тоже. Он был довольно богат. Даже, можно сказать, весьма богат. А она была очень красива, изящна, мила. Казалось, что у них намечается что-то серьезное.
Однажды девушка собралась по своим делам на несколько дней за границу, и он дал ей банковскую карточку с какими-то щедрыми словами. Вроде «ни в чем себе не отказывай». Ну и конечно, заплатил за гостиницу и за билеты туда-обратно.
Вот она добралась до места, до гостиницы, позвонила ему, что все в порядке, и минут через пять на его телефоне пискнула смска – сняты 300 евро. «Понятно, - подумал он. – Приехала, ей нужны наличные». Но ровно через четыре часа новая смска – еще 300 евро. Через четыре часа – еще. Что за черт? Он позвонил в банк, и ему объяснили, что у этой карточки – вот такое ограничение: в банкомате можно снять не более 300 евро за четыре часа. Уж не знаю, зачем и почему, но вот такой факт. Такая фича, или такой баг. В общем, такая жизнь. Но зато платить в ресторане и магазине можно безо всякого.
Ну и дальше понеслась. Каждые четыре часа с его карточки в банкомате снимались по 300 евро. При этом девушка ходила в рестораны, и кое-что себе покупала. Не особенно разгуливалась, надо сказать правду. Но каждые четыре часа, днем и ночью, методично снимала в банкомате означенную сумму. То есть в сутки она могла снять 1.800, что и проделывала.
Этот человек рассказал своему приятелю, что происходит. Показал ряды смсок. «Заблокируй карту, и дело с концом!» - сказал приятель. «Нет, - улыбнулся этот человек. – Мне все-таки интересно, чем дело кончится».
Дело кончилось тем, что она приехала, даже привезла ему в подарок красивый и дорогой галстук, и вернула карту, и поблагодарила за прекрасные четыре дня в прекрасной гостинице в прекрасном европейском городе.
Они поцеловались. Был вечер, они были одни, и, казалось бы…
Но он все-таки спросил:

- Зачем ты все время снимала деньги?
- Мне было надо, - сказала он. – А ты что, следил?
- Ты прямо как маленькая! – удивился он. – У меня все карты привязаны к телефону.
- Понятно, - сказала она.
- Мне тоже понятно, - сказал он.
Она почувствовала его неодобрение и возразила:
- Но ты же сказал, что на это время карта в моем полном распоряжении, так? Чтоб я ни в чем себе не отказывала! Так или не так? Нет, ты скажи! Так?
- Ну вот ты и распорядилась, - сказал он. – У тебя, то есть у нас с тобой, могла быть квартира в Берлине и домик на море в Италии. Да и черт с ним, с домиком. У тебя могла бы быть красивая, веселая жизнь в окружении интересных людей. Да и черт с ними, с интересными людьми! У нас с тобой могла быть семья. Но ты распорядилась иначе. Вместо всего этого ты получила, сколько там? Семь тысяч евро с хвостиком, - он хмыкнул. - Ну и ладно. Тоже деньги, да.
Он попытался улыбнуться, хотя ему было очень тяжело все это говорить.
- Я так и знала! – сказала она. – Я так и знала…
У нее дрогнул голос. Казалось, она сейчас заплачет.
Ему вдруг захотелось ее обнять, поцеловать в макушку, сказать, что он пошутил, что чепуха-ерунда-чушь-забудь. Но он сдержался.
Достал из шкафа бутылку хорошего вина, поставил на столик бокалы. Вытащил пробку
- Давай выпьем, - сказал он. Налил себе и ей.
- Что так мало? – спросила она, потому что он налил треть бокала, как полагается.
- Извини, - сказал он. – Налей себе сама, сколько тебе нравится.
Она налила почти доверху.
Выпила залпом. Взяла конфету.
Господи, почему он раньше не замечал, что она пьет, как не пойми кто? Ах, да. Раньше они пили вино в ресторане, там наливал официант. Треть бокала, как положено, чтоб ощутить аромат. Да, раза три они пили вино дома, у него дома – он разливал. Настроение было хорошее, спокойное. А тут она волнуется.
- Раз пошла такая пьянка, - сказал он. – Тогда скажи мне, ты что, ночью вставала и бегала в банкомат? В лобби? Два раза? В час ночи и в пять утра?
- Да, - сказала она. – Я ставила будильник. На айфоне.
- Молодец, - сказал он. – Наливай, не стесняйся!
Она налила себе еще один почти полный бокал и мстительно сказала:
- А я не сама бегала, понял?
- Понял, - сказал он. – Но я уж не буду тебя расспрашивать.
- А и не надо! – сказала она и выпила. – Тем более ты всё понял. Ты понял?
Он отхлебнул вина и сказал:
- Ну что ж, удачная поездка. Во всех смыслах. Поздравляю.
- Да иди ты! – она махнула рукой. – Мне надо было завершить с ним отношения. А он полное говно оказался. Что я ему поручала ночью и утром рано снимать, он к себе складывал, говорил «потом, как приедем, отдам». В общем, спиздил. Две штуки спиздил. Спасибо, карточку отдал. Все вы, мужики, говно…
- О, да! – захохотал он. – За карточку, конечно, спасибо!
Она все-таки заплакала, уронив голову.
Он посмотрел, как красиво вздрагивают ее красивые плечи и подумал что-то умное и гуманное о «базовом доверии», которого у нее нет и никогда не было, о нежных материнских объятиях, которых ей не досталось в нужном количестве, о бедном детстве в маленьком городке, о неодолимом желании схватить все, что съедобно. Отгрызть кусок, убежать в уголок и там съесть, давясь. Что это на самом деле хуже болезни, это не порок, а горе и беда, и что тут надо не насмехаться, не бросать, а помогать. Любить, ласкать, укреплять в ней всё хорошее и доброе.
Ему снова на секунду захотелось обнять ее, утешить. Может быть, даже извиниться, и посвятить свою жизнь ей. Воспитанию ее чувств. Она ведь такая красивая. Осторожно и аккуратно счищать с нее эту ужасную коросту бесстыжей вороватой хищности.
Но только на миг.
Она, наверное, почувствовала эту его мысль, потому что взглянула на него исподлобья, взглядом просительным и жалким, вроде бы любящим и виноватым, но вместе с тем цепким, и очень внимательным.
Он перевел дыхание и подумал, что жениться на ней – это все равно что жениться на крысе… Нет. Слишком обидно для крысы. Крысы вон какие симпатяги бывают, у племянницы Даши есть крыса Алиса и крыс Никодим…
Все равно что жениться на моллюске, вот.
- Допьем? – сказал он, разливая в бокалы остатки вина.
- Ура, - сказала она. – Спасибо. За всё! – и громко засмеялась.
- И тебе, - совершенно серьезно ответил он.
Драгунский

версия

ГОСПОДИН ИЗ СТРАН НЕБЛИЗКИХ (ЧАСТЬ ПЕРВАЯ)

Она заметила этого старика еще в самолете.
Самолет был небольшой, на сто пассажиров, но все равно спереди были выгорожено нечто вроде бизнес-класса – три ряда кресел, стоявших более просторно. Вот там почти в одиночестве сидел этот старик. Почему-то он был заметнее всех. Еще там была дама с котом в большой красивой котоноске. Третьим человеком был какой-то, скорее всего, чиновник рангом выше среднего – судя по его бессмысленно озабоченному лицу, как будто бы нарочно заранее прихмуренному, чтобы устыжать и отпугивать возможных просителей или нежданных друзей детства.
Дама с котоноской сидела в первом ряду, чиновник в третьем, они сидели по диагонали друг от друга – оба у окон. Старик сидел во втором ряду, у прохода, слева, если смотреть от входа, от носа самолета.
Там далеко впереди кто-то замешкался, укладывая сумки на полки, очередь встала, и она оказалась как раз над этим стариком. От нечего делать стала его разглядывать, тем более что он глядел в свой айфон, водил по экрану сухим смуглым пальцем с желтым тщательно отшлифованным ногтем. На другом пальце чуть просторно сидело тусклое золотое кольцо с плоским черным камнем.
Старик был одет аккуратно, и, если присмотреться, то дорого и модно, но неброско и скорее молодо и привольно, чем по-пожилому благопристойно. Легкий льняной пиджак, белая сорочка из рубчатого полотна, светло-бежевые брюки и новенькие мокасины на босу ногу. Айфон самый дорогой, десятка. Круглые роговые очки наимоднейшей формы. Внизу, наполовину задвинутый под впереди стоящее кресло, маленький портфель из темно-вишневой крокодиловой кожи – под цвет мокасин.
Она поняла, почему старик был заметнее всех. Он сиял безоблачным благополучием, источал аромат давнего богатства и привычной удачи. У богатой дамы могли быть проблемы с сыном, мужем и любовником; ее кот мог страдать от перелёта! Чиновник был озабочен карьерой; под него наверняка кто-то копал; возможно, он вчера взял крупный откат, а сегодня получил сигнал, что завтра начнутся неприятности. Дама и чиновник сидели у окон – а на самом деле по углам, прижавшись к стенкам. А старик уверенно и беззаботно восседал у прохода, то есть как будто бы посередине салона.
Она неизвестно почему вздохнула.
Старик понял голову, посмотрел на нее и улыбнулся, приветливо, но равнодушно. У него были ровные красивые зубы. Протезы, наверное. «Иностранец», - подумала она и улыбнулась ему в ответ.
Очередь двинулась. Она пошла вперед.
Они с Борисом сидели в пятнадцатом ряду. Борис был хмур и раздражен. Она знала, почему. Он позвал ее слетать на неделю в Ригу, погулять-поглазеть, а жить они должны были у одного его приятеля. Приятель обещал им большую отдельную комнату, и что сам не будет сидеть на голове, только ночевать приходить, да и то не всякий раз, у него в эту неделю куча дел в городе. Борис записал адрес и как проехать, и имя-фамилию соседа по лестничной площадке, у которого будет ключ, но это в крайнем, в самом крайнем случае! Но вообще этот приятель железно обещал ждать их в квартире, с вином и закуской, начиная с четырех часов, потому что самолет прибывает в 14.30 – но позавчера пропал со всех радаров. Телефоны не отвечают, в мессенджерах глухо. Но не сдавать же билеты! Борис был уверен, что дергаться не надо, потому что всегда всё как-то в конце концов получалось, и на улице никогда еще ночевать не приходилось, не придется и на этот раз. Хотя видно было, что он очень волнуется и переживает, но старается не подавать виду. Она даже пожалела его, и сказала: «Правильно, не надо дергаться раньше времени. В крайнем случае найдем гостиницу». Борис вдруг покраснел и разозлился, и неслышно выругался, и отвернулся.
Она знала, почему.
Она тут же вообразила их разговор.
«А у тебя что, денег много? – спросил бы Борис. – Ты знаешь, почем здесь гостиница?»
«Нет, у меня денег совсем не много», - сказала бы она.
«Вот то-то!» - сказал бы он.
И тут бы она не удержалась и сказала:
«Но ведь это ты меня позвал слетать на недельку в Ригу? Пригласил, да?»
Вот тут Борис бы совсем разозлился. Сказал бы:
«Ага. Вот ты на что намекаешь!».
А она:
«Я ни на что не намекаю. Кажется, это ты намекаешь, что мы с тобой пока еще чисто формально никто друг другу»
«То есть?» - он бы сделал вид, что не понял.
А она бы отчеканила:

«То есть не муж и жена».
И тут бы началось что-то совсем невозможное, что у них всегда начиналось, когда в разговоре неосторожно всплывали эти запретные слова – «муж» и «жена».
Поэтому она помолчала несколько секунд и сказала: «Да ладно, все будет в порядке, никуда не денется!» Борис покивал, но машинально и недовольно: видно было, что он ей не поверил. Она в который уже раз подумала, что им пора разбегаться. Давно пора. Но ведь не в Шереметьево у стойки регистрации! Дальше: убегать надо не просто так, а к кому-то конкретному другому человеку. Но никого конкретного пока не было, и непонятно было, где его взять. Но самое главное – Борис был все-таки хороший. Красивый, умный, высокий, приятный. Она его и сейчас еще иногда любила – как раньше; а раньше она вообще умирала от него, от звука его голоса в телефоне. Он позвонит и скажет: «Сегодня увидимся?» - и у неё сразу пол под ногами едет и уши краснеют. У неё всегда от желания краснели уши, ей казалось, что все всё видят и понимают, поэтому она носила каре два пальца ниже мочки. Но это раньше было. А сейчас у нее была высокая стрижка с гладкими висками.
Приземлились.
К самолету подали «трубу» - хорошо, что не автобус. Они шли по длинным коридорам к паспортному контролю. Борис на ходу пытался дозвониться по мобильнику до своего приятеля – но никто не отвечал. Борис все время убыстрял шаг.
«Не беги так! - сказала она. – И не переживай».
«Спасибо!» - он пошел еще быстрее.
Справа был туалет.
«Стой! - сказала она. – Подожди. Я сейчас».
Поставила свой маленький чемодан на колесиках у пластмассовых кресел и скрылась за дверью туалета.
Когда она вышла, Бориса не было.
В кресле сидел тот самый старик из самолета, положив свою сухую руку с полированными ногтями на торчащую ручку ее чемодана.
«Вот, - сказал старик и чуть покатал ее чемодан по мытому гладкому полу. – Меня попросили присмотреть за вашим багажом. Ваш спутник попросил».
«А где он?» - она удивилась и даже немного испугалась. Хотя, конечно, от Бориса можно было всего ожидать. Наверное, он обиделся. Как всегда, непонятно на что. То есть понятно. Обиделся, что разговором о гостинице она как будто бы ткнула его носом в отсутствие денег. То есть на самом деле он обиделся на себя, а срывает злость на ней. И теперь хочет, чтобы она ему звонила, стоя посреди чужого города, и что-то виновато лепетала. От этого её тоже зло взяло.
«Понятия не имею, - сказал старик. – Он кому-то звонил, просил прислать денег. Он был очень расстроен. Я понял, что ему срочно нужны деньги. Я дал ему некоторую сумму. И обещал дать еще, вечером».
Тут только она сообразила, что старик – вовсе не иностранец, и что тут происходит что-то совсем странное.
«Какую сумму?» - спросила она.
«Чепуха, - сказал старик. – Сущая чепуха, тысяча евро. Я бы сразу дал две, но у меня не было наличности. Еще тысячу отдам вечером. – Он встал, взял с соседнего кресла свой шикарный вишневый портфель. – Ну, пойдемте».
«Вы что, с ума сошли? – спросила она. – Вы тут все с ума сошли?»
«Кажется, это вы слегка сошли с ума, - засмеялся старик. – Вам что-то неприличное пришло в голову? Ну, сознайтесь!»
«Что вы от меня хотите?»
«Я? Смешной вопрос. А вот вы чего бы хотели? Убежать? Бегите. Вернее, идите своим нормальным шагом. Я вас не догоню, сами видите. Но, может быть, вы хотите доехать до центра в удобной машине? Пообедать в хорошем, просто в отменном ресторане? А потом зайти в просторную квартиру, привести себя в порядок. Как говорится, вытянуть ножки. Отдохнуть. Ну и поболтать о том, о сем… И не думайте о непристойном. Я богат. Эта тысяча, эти две тысячи евро для меня ничего не значат. В данном случае деньги вообще ничего не значат. Я дал ему денег, потому что мне понравились вы. Это ради вас. Мой вам подарок. На эти деньги он устроит вам хорошие дни в Риге. Это чудесный город. Волшебный город. Я обожаю Ригу. Уверен, вам она тоже понравится. Вы же здесь никогда не были. По глазам вижу».
Пусть не болтает – он дал Борису деньги не ради нее, а за нее. То есть он что, прямо вот так на ходу купил ее у Бориса? А Борис, значит, прямо вот так ее продал? Какая-то невероятная гадость!
Но вдруг ее охватило нелепое и неуместное возбуждение – поверх страха, растерянности и злости. В четырнадцать лет у нее было две мечты, два секретных невозможных желания. Стать на минуточку принцессой – и проституткой. Чтоб она была в воздушном платье с драгоценной вышивкой, и чтобы перед ней на коленях стояли красивые рыцари, и чтобы она выбирала себе лучшего – и чтоб незнакомый мужик выбрал ее из шеренги девушек, зазывно одетых и ярко размалеванных. Чтоб от его взгляда у нее шли мурашки по спине, чтоб он поманил ее пальцем: «Ты, да, да, ты!». А лучше – сразу всё вместе. Стать принцессой, которую продали в публичный дом. А этот мужик чтоб был рыцарь, которому она отказала, и он ей вот так отомстит.
Кажется, у нее сейчас покраснеют уши.
«А чего хочу я? – вздохнул старик. – Да мало ли чего я хочу. Я много чего хочу, но не все могу, в смысле – не на все имею право. Не все можно купить деньгами. Главное – вот в чем. Мы поедем на дорогом такси, пойдем в лучший ресторан, потом выпьем кофе у меня дома, вы даже можете остаться у меня ночевать, но знайте – вы ничего не должны. Как это в Америке: You can sayno!” at any moment. В любой момент вы можете сказать “нет”».
Он замолчал и посмотрел в окно, на взлетное поле.
«А вы сами из Риги? – спросила она. – Или из Москвы?»
«Нет, нет. Я, как бы это выразиться, из стран неблизких».
«Откуда?» - она не поняла.
«Из Восточной Африки. Там в горах – прекраснее всего на свете. Даже лучше, чем в Риге. Но ненамного. Ну, пойдемте».
Конечно, это просто игра. Тем более что старик был совсем уже старик, лет семидесяти, а то и больше. Даже смешно.
«Пойдемте», - сказала она.
Они быстро прошли через паспортный контроль, их встречал человек с табличкой, там была короткая иностранная фамилия – Крепс? Крумс? Крупс? – она не успела как следует прочитать и запомнить, потому что шла, опустив голову и больше всего боялась, что ее вдруг окликнет Борис, и тогда вообще непонятно, что делать.
Такси было просторное, класса люкс, большой «Мерседес», водитель в сером костюме и фирменном красном кашне, а сзади, где они сидели, между ними был столик с минеральной водой; очень кстати, потому что было жарко. В такси был кондиционер, но она в самолете жутко нажарилась, хотя была в одной футболке.
«Рига интересный город, - смеялся старик. – По всем правилам, в Риге должно быть прохладно и дождь, Балтика. Наверное, когда-то так и есть. Но вот стоит мне приехать – синее небо, сильное солнце и жара. Жарче, чем у нас. Но у нас горы, да».
«Вы мне покажете Ригу? - спросила она. – Все говорят, тут очень красиво».
«Сперва пообедаем. Только сначала остановимся у банкомата».
Они приехали в какой-то странный ресторан, надо было подниматься по лестнице под крышу, и еда тоже была странная: сначала принесли восемь салатов в маленьких мисках, потом длинный батон хлеба на длинном блюде, обжаренный и пропитанный ароматным маслом, осыпанный какими-то ягодками и семечками, к нему десяток плошек с соусами, и только потом – целую утку, которую ловко разрезал на куски официант. Старик переговаривался с ним по-латышски. Услышала частые слова «ludzu» и «labi». Поняла, что это типа «пожалуйста» и «окей».
Было необыкновенно вкусно. Еще было прекрасное легкое белое вино. Она ела, пила, и ей совсем не хотелось разговаривать. Старик тоже молчал, время от времени взглядывая на нее.
«Ой! – вдруг вспомнила она. – А мой чемодан?»
«В машине, - сказал старик. – Машина ждет».
«Вы что? Так долго?»
«Столько, сколько нам нужно будет».
«А вот скажите, - медленно сказала она. – А вот зачем я вам нужна?»
«Так, - сказал он. – Просто так. Дело в том, что вы очень красивы. Совершенно красивы. Вы сами-то знаете?»
«Спасибо, - покивала она. – Ну да, знаю. Да, я красивая, в смысле симпатичная. Но вот так чтоб “совершенно”, это вы, конечно, слишком. Хотя спасибо, конечно».
«Вы ничего не понимаете! – он почти возмутился. – Вы чистое совершенство, античное совершенство! У вас идеальная фигура, шея, великолепные руки, и сами руки, и кисти рук. А ваше лицо! Это же Гера из римского дворца Альтемпс, перед которой плакал Гёте! Ваше лицо не портит даже такая странная стрижка с подбритыми висками и затылком. Может быть, даже наоборот, эта стрижка обнажает идеальную лепку вашей головы. И это не всё. Я смотрю на вас, на тонкие перемены черт вашего лица, как вы то собираетесь с мыслями, то рассеиваетесь, то внутренне улыбаетесь, то незаметно хмуритесь, - и вижу, что у вас есть одна прекрасная и редчайшая способность. Вы чувствуете свои чувства, и любите их обдумывать».
Ну, допустим, - подумала она. А сейчас он начнет целовать ей руки и вообще перейдет от красивых слов к конкретным приставаниям. Но нет. Он поднес к губам бокал с вином, поклонился ей и чуточку отпил.
«Вы очень красивы, это прекрасно и несправедливо. Впрочем, прекрасное часто несправедливо. Но не наоборот! Тут странная асимметрия, – тихо засмеялся он. – Несправедливость всегда ужасна, омерзительна. А вот красота – несправедлива. Простите мне эту домашнюю философию. Вам налить еще?».
«Немножко, - сказала она. – А что в красоте несправедливого?»
«Моя бабушка говорила мне: бывает, что женщина очень хорошая – но некрасивая. И все говорят: да, она добрая, верная, умная и все такое, но боже – как она некрасива! И машут на нее рукой. А бывает, что женщина красивая, но совсем нехорошая. И все говорят: да, она злая, скандальная, неверная, подлая, она опасная интриганка, даже доносчица, даже воровка – но боже! Как она красива! И прощают ей всё. Ну скажите, разве это справедливо?» - он засмеялся.
«Что же мне теперь делать?» - она попыталась засмеяться, а про себя подумала, что чуть ли не первый раз в жизни ведет умный разговор с пожилым человеком.
Старик сказал:
«Отвечу длинно: Лев Толстой когда-то написал примерно так: “Я аристократ. Ни я, ни отец мой, ни дед мой не знали нужды. Я вижу, что это большое счастье. Я благодарю за него Бога. Я знаю, что это счастье не принадлежит всем, но! – и тут старик поднял палец. – Но я не вижу причины отрекаться от такого счастья и не пользоваться этим счастьем”. Вы меня поняли?». 
«А вы аристократ?» - спросила она.
«О, да! – он усмехнулся. – Мой предок получил графский титул от Петра Великого. Шучу, разумеется… Да, мы из дворян, но это ничего не значит. Но мне всегда везло. С женами, например. Моя первая ныне покойная жена была дочкой маршала Советского Союза. Вторая, тоже покойная – сестра министра из правительства Гайдара. Я был очень умный и ловкий. Я умел дешево купить и дорого продать. У меня было чутье. Собственно, я и сейчас этим занимаюсь. Но уже немного. Скорее для удовольствия, а не для заработка. Ещё я сумел выбрать себе правильных родителей. Мой папа – старый русский рижанин, теперь мне принадлежат два больших дома в Риге. Вы слышали про реституцию? Нет? Ну, неважно. Короче, я наследник. А моя бабушка по маме дружила с разными художниками, они дарили ей картины. Я прожил длинную, интересную, богатую и счастливую жизнь».
«Здорово, - вздохнула она. – Везет же некоторым»
«Да ладно вам! Может, вам еще сильнее повезет. Да еще такой красавице. Сколько вам лет? Двадцать один?»
«Двадцать три», - сказала она.
«Вот! У меня в двадцать три года были одни джинсы-самострок, и сто двадцать долларов потертыми бумажками. У вас все будет, и даже больше».
«Спасибо», - она слушала его с интересом, и он это увидел.
«Но деньги – это не главное. Самое главное – это драгоценное чувство полноты жизни, красоты жизни, радости жизни, вот что. Когда у человека есть такое чувство, тогда всё на свете получается. Все удачи и успехи бегут и прыгают прямо в руки. Мне хочется этим поделиться. Научить. Чтоб человек понял, как чудесна, богата и весела жизнь. Но люди этого не понимают. Они говорят: ага, тебе хорошо, потому что ты удачливый и богатый. Хотя все наоборот: я богатый и удачливый, потому что мне хорошо. Я увидел вас, какая вы красивая, и решил, что вы – поймете. Вы должны понять. Вы понимаете?»
«Честно?» - спросила она.
«Если можно».
«Если честно, то, конечно, хочу верить. Но точно не знаю. Я не смогла выбрать себе богатых родителей, как-то не вышло. Или я не туда смотрела? – она криво улыбнулась. – И мой молодой человек – не сын маршала и не брат министра».
«Он компьютерщик? Угадал? Это чисто статистически. Когда видишь молодую красивую пару, вот как вы с вашим спутником, он, кстати, очень красивый, вам под стать – когда видишь такую пару, то он, как правило, “занимается компьютерами”, а она – “работает в пиаре”. Вы ведь в пиаре работаете?»
«Да. В смысле, пытаюсь. Пробую».
«Очередной испытательный срок? - спросил старик. – Стажировка?»
«Откуда вы всё знаете?» - она засмеялась.
«Давно живу… Пойдемте, здесь стало душно».
Драгунский

письма русского путешественника

ХЕППЕНИНГ, ТО ЕСТЬ СЛУЧАЙ

Потом служащая нижегородской гостиницы «Азимут» сказала мне, что четвертый этаж, где я жил – единственный, где нет вентиляции. Кажется, ее просто забыли сделать.
Но это я узнал потом, когда уезжал.
А тут проснулся ровно в четыре утра – от духоты.

Номер был маленький, а оставить окно открытым было невозможно, потому что внизу веселились разные молодые люди. Нет, они не пели песен, не орали и не скандалили – они просто разговаривали и смеялись, но довольно громко.
Это была широкая терраса, даже скорее площадка с низкой каменной оградой, на высоте, на стрелке Оки и Волги, на окской высокой стороне. Внизу была медленная река; старый грузовой порт, вид на Канавинскую сторону; вдали была видна чуть обмелевшая, с торчащими длинными островками Волга; парадно подсвеченные храмы были на той и на этой стороне; автомобильный мост, по которому двигались желтые и красные огоньки – ко мне и от меня.
А на площадке стояли лавочки – большая часть спиной к реке, но несколько – лицом, в таких специальных выступах ограды. Для любования пейзажем.
Там тихо – но довольно громко – веселилась молодежь. Какие-то разворотливые люди пригнали сюда машину с кофе, такую, что ли, кофе-станцию на колесах, а другие привезли фургончик с кальянами. Сладкий дым долетал до моего четвертого этажа – тем более надо было закрывать окно.
Вот.

А в четыре часа я проснулся.
Рассвета еще не было, небо даже еще не начинало подсиниваться.
Я открыл окно, посмотрел вниз. Было тихо. На площадке были только две женщины.
Одна расхаживала вдоль ограды. Десять шагов налево, десять шагов направо. Она была рослая и стройная, длинноногая, в узкой короткой юбке, на высоких каблуках, в какой-то красивой кофточке. Брюнетка, с гладкой короткой стрижкой.
Вторая сидела на лавочке и смотрела на темную реку, на одинокие в такой поздний час огоньки машин, на бакены и медленно проплывающую баржу. Она, наоборот, была блондинкой, яркой до желтизны. Или это желтый фонарь ее так подцветил? На ней был свитер; она сидела, обняв себя руками за локти.
То есть она сидела спиной ко мне и к брюнетке, которая все расхаживала взад-вперед. Эти две женщины совершенно не замечали друг дружку.
Брюнетка достала мобильник и, очевидно, ответила на звонок. Самого звонка я не слышал – то ли его заглушал слабый шум ветра и тихий гул ночного города, то ли хозяйка поставила свой телефон на «без звука».
Через пару минут подъехало такси – маленький белый «Рено» с желтым пластмассовым гребешком на крыше. Брюнетка подошла к машине, открыла дверцу, что-то сказала – очевидно, убедилась, что это по ее заказу – и села рядом с водителем.
Такси не уехало.
Сначала я думал – ну да, не может же машина сразу сорваться с места. Надо пристегнуть ремень, назвать адрес. Может быть, даже чуточку поспорить с водителем насчет маршрута. Но сколько на это нужно? Полминуты? Минута? Ведь же не больше!
Машина стояла почти десять минут, я заметил по часам. Мне не спалось, и я стоял у окна, опершись локтями на подоконник. Сказал бы «высунувшись наружу» - но там была комариная сетка, не высунешься.
Итак, прошло восемь минут с чем-то.
Наконец, такси тронулось. Проехало метров пятнадцать влево, развернулось, двинулось назад и скрылось за поворотом этой террасы, она же площадка над стрелкой Оки и Волги, под окнами гостиницы «Азимут».
Блондинка, сидевшая на скамейке, резко встала и всплеснула руками. Сильно, возмущенно и даже как будто бы демонстративно. Повернулась спиной к реке, лицом к гостинице. Достала из сумочки мобильник. Набрала номер. Приложила к уху. Подождала. Нажала отбой. Сунула его назад в сумочку. Громко сказала «Тьфу!». И снова села на скамейку лицом к реке.

Что это было?
Я попытался составить какой-то сюжет, связать блондинку, брюнетку, шофера такси, того, кому звонила блондинка, того, к кому ехала брюнетка и, может быть, того – или тех? – кто остался в гостинице… - но потом решил всё оставить как есть.
Так гораздо лучше.
Поэтому я закрыл окно, задернул занавеску – блондинка всё ещё сидела на скамейке, обхватив себя за локти – и лег спать.
Драгунский

casus belli

ДРУГ ВСЕГДА УСТУПИТЬ ГОТОВ

Стулин и Лоскутов очень любили виски. Этак взойти по вискарику.
И друг друга они тоже любили – нет, не подумайте чего-нибудь этакого, у них были жены и дети. В смысле, у каждого своя. То есть свои. У Стулина была Татьяна Михайловна, и две девочки, Лара и Лиза, а у Лоскутова – Роза Эриховна, мальчик Максим, девочка Эльза и еще одна – Раушан, в честь розыэриховной мамы, потому что она была казашка, а папа – немец. Папа жены Лоскутова, да.
Но это неважно. Они просто были старые друзья, работали в одной фирме, и очень часто встречались. И семьями, и вдвоем – особенно летом, когда жены и дети отправлялись на дачу или отдыхать по путевке, а Стулин и Лоскутов оставались на работе.
Тут они хорошо так вдаряли по вискарику. Бутылку ноль семь на двоих за вечер.
Хотя это было дороговато, конечно.
Но здоровье дороже.
Вот.

Один раз их послали в командировку. Куда-то в Европу, точно не помню. Вдвоем! На два дня! Они летели в самолете и предвкушали, как уже этим вечером взойдут по вискарику. Тем более что правильную закуску они везли с собой: сухофрукты и орехи.
Они очень волновались, что прилетят поздно, и там будут закрыты магазины. А в ресторане – слишком дорого. Тем более что им надо было не по сорок грамм, как наливают в ресторанах, на донышко, только понюхать – а на полном серьезе. Бутылка на двоих, я же говорил. Не ароматом наслаждаться, а именно что вдарить.
Хотя аромат тоже важен. Иначе бы они пили водку, и все дела.
Значит, они волновались о времени и о цене, но вдруг вспомнили про «дьюти фри», про круглосуточную дешевую торговлю в зоне прилета. Ура!
Поскольку они прилетели на две ночи, им нужно было купить две бутылки. На сегодня и на завтра. Сказано – сделано. Они купили две одинаковых бутылки – какой-то замечательный «сингл малт» двенадцатилетней выдержки с огромной добавочной скидкой, «35% off!». Просто даром.
Две бутылки они купили – платил каждый за себя – а потом Стулин взял пакет с обеими бутылками в одну руку, портфель в другую, и двинулся к зеленому коридору, а Лоскутов завозился – в соседнем киоске приглянулись ему духи для жены, тоже с хорошей скидкой. Но он их понюхал и все-таки решил не брать, и помчался догонять Стулина.

И видит: стоит Стулин, а перед ним на полу разбитая бутылка. Ее уже шваброй заметает уборщик. А вторую бутылку он засовывает в портфель. И говорит Лоскутову:
- Вот ведь черт! Пакет драный оказался. Твоя бутылка разбилась.
- Как это – моя? – не понял Лоскутов. – Они же одинаковые!
- Ну да, - сказал Стулин. – Но одну купил я, а другую – ты.
- Верно, - кивнул Лоскутов. – А ты уверен, что разбилась моя, а не твоя?
- Сто процентов, - сказал Стулин. – На твоей была этикетка сморщенная. Ты даже продавцу что-то такое сказал, а он сказал, что это последняя. Помнишь?
- Не помню, - сказал Лоскутов.
- А я точно помню, - сказал Стулин.
Они прошли от зоны прилета к поезду, который шел в город.
- И что теперь? – спросил Лоскутов.
- Приедем, заселимся, - весело сказал Стулин, - и взойдем по вискарику! Ух, хороша! – сказал он и потряс портфелем. Там забулькало. – Ыххх!
- А завтра купим вторую?
- Почему «купим»? – поднял брови Стулин. – Сегодня мы выпьем мою бутылку. А поскольку твоя разбилась…
- То есть, чтоб я покупал еще одну?!
- А как же иначе? Твоя же разбилась, к сожалению.
Лоскутов замолчал и молчал долго-долго. Но в поезде, когда уже подъезжали, вдруг громко сказал, чуть не крикнул:
- Ага! Вот оно что! Моя бутылка разбилась, да? А кто ее разбил? Кто разбил мою бутылку, спрашивается? Может быть, я? Ты и разбил!
- Там был пакет драный, - смутился Стулин.
- Неважно! Ты взял у меня мою бутылку, - чеканил Лоскутов. - И разбил. Значит, должен возместить. Отдать мне свою. Мы ее сегодня выпьем, а завтра…
- Чтоб я покупал еще одну бутылку?!
- А как же иначе?

Когда через восемь лет Лоскутов узнал, что его сын Максим серьезно влюбился в свою однокурсницу Лизу Стулину, он сказал ему:
- Через мой труп.
Liberte

labuntur anni

СЕГОДНЯ - ДЕВЯНОСТО ДЕВЯТЬ ЛЕТ

со дня рождения моего отца Виктора Драгунского (1 декабря 1913 - 6 мая 1972).
Он прожил недолго и написал немного, но его рассказы до сих пор читают дети и взрослые.

Вот несколько фотографий.
victordragunsky_1961_w
1961 - дома за письменным столомCollapse )
Драгунский

войти в положение

НОЧНОЙ ПОРТЬЕ

Один знакомый рассказывал.
Было это лет десять назад. В одном зарубежном аэропорту. Был стыковочный рейс, и самолет, на который надо было пересесть, очень сильно опаздывал. Поздний вечер. Пассажиров повезли ночевать в гостиницу – за счет компании, разумеется.

Ночь, толпа народу на рецепции.
Утомленный портье раздает ключи, ставит крестики в таблице номеров.
Подходит очередь нашего героя.
А он, надо сказать, разговорился в самолете со своим соседом. Тот был тоже из России. Ну, летят они, болтают, ищут и даже находят общих знакомых, и вдруг такая история – ночевать в гостинице.
Портье берет у него паспорт, отмечает его фамилию и начинает водить карандашом по таблице – ищет свободный номер.
А наш герой был человек очень вежливый и предупредительный. Очень хорошо умел войти в положение. Вот, например, купит он в магазине пиджак, а подкладка на второй день отлетела. Или закажет люля-кебаб, а ему принесут котлеты куриные. Или пойдет в театр, а там замена спектакля. Другой бы деньги назад потребовал, а он говорит: «да, но давайте войдем в положение продавца (официанта, директора театра)». Хорошее такое советское воспитание в духе «Литературной Газеты» 1970-1980-х годов. Вообще он был человек той эпохи. Когда все были виноваты перед продавцом, официантом и капельдинером.
Да, так о чем это я?

Ах, да, конечно!
Наш герой видит, как утомленный портье ищет свободный номер. И его душа переполняется чувством вины и желанием ее искупить. И он тут же говорит на неплохом английском:
- Если у вас нет одноместного номера, то мы с моим другом готовы переночевать в двухместном!
Новый знакомый кивает. Он тоже советский человек старой интеллигентской закалки, тоже готов войти в положение.
Портье поднимает на него глаза:
- То есть вам двоим нужен двухместный номер?
- Вы не поняли, - говорит наш герой. – Нам, конечно, было бы предпочтительно каждому в отдельном номере. Но мы понимаем, что в такой ситуации…
- Простите, что вам угодно? – спрашивает портье.
- Мы понимаем, - объясняет наш герой, - что вам трудно найти два одноместных номера. Ночь, внезапный наплыв клиентов. Поэтому мы с другом готовы войти в ваше положение и переночевать в двухместном.
- Окей, – шепчет портье, подмигивает ему и громко говорит: - О, да, сэр! Увы, сэр! У нас большие трудности с одноместными номерами, сэр! Давайте паспорт вашего друга! – долго ищет в таблице, ставит крестик и выдает им ключ.

Они идут в ресторан ужинать – за счет компании, разумеется.
Потом приходят в номер – о боже! Там большая двуспальная кровать.
Наш герой бегом бежит вниз, подбегает к стойке.
- Дайте нам номер с двумя отдельными кроватями! – кричит он.
Портье смотрит на него, не понимая, в чем дело. Потом узнаёт его. Подмигивает и спрашивает:
- Вы поссорились?
Драгунский

старинная датская легенда

СКАЗОЧНИК

- Я был капитаном королевской гвардии, - сказал слепой старик. – Я был начальником вон там!
Он махнул рукой в сторону моря. На горизонте виднелось серое пятнышко.
- А что было там? – спросил собеседник, молодой человек в мягкой шляпе, с дорожной сумкой в руках.
- Вы явно не здешний! – засмеялся старик. – Королевская тюрьма.

«Однажды, - рассказал старик, - мне прислали приказ: срочно казнить одного из заключенных. Юноша восемнадцати лет, по фамилии Хансен. Заговор против короны. Он сидел уже более года. И вот решение было вынесено.
Вечером я сообщил об этом Хансену.
Он даже не спросил, можно ли написать прошение о помиловании.
- Завтра, - сказал он, - ко мне на свидание приезжает невеста. Дайте нам провести вместе два дня. Пусть она не знает о приговоре. А когда она уедет, вы меня повесите.
- Расстреляем, - сказал я. – Вы бывший кадет, вам полагается пуля.
- Тем лучше, - сказал он.
Назавтра его невеста сошла с парома, который курсировал между островом и материком. Она пришла в контору, чтобы узнать, в каком из казематов сидит ее жених. На столе она увидела расписание казней и прочла его имя. Она побледнела и чуть не упала. Я усадил ее на скамью.
- Он ничего об этом не знает, - солгал я. – Он так ждал свидания с вами. Подарите ему два дня безоблачного счастья.
- Вы, наверное, добрый человек, - сказала она.

Я разрешил Хансену и его невесте свободно ходить по острову. Они гуляли по берегу, взявшись за руки. Я любовался их юностью и мужеством.
На вторую ночь началась непогода. Мне не спалось. Я встал, надел плащ и пошел на лодочную пристань.
Хансен и его невеста стояли и глядели, как лодки бьются о причал.
Я мог дать им весла и крохотный шанс. Они были так сильны и прекрасны, что я почти поверил – они спасутся.
Поэтому я крикнул:
- Эй, хватит мокнуть под дождем! Пошли за мной.
Я привел их в рыбачий домик. Сам растопил печь и постелил постель.
- Свидание заканчивается завтра. Паром отходит в полдень. Вам осталось несколько часов. Раздевайтесь и ложитесь, - почти приказал я.
- Мы не венчаны, – возразил Хансен, и его невеста кивнула.
- Дурак! – закричал я. – Ты сможешь первый и последний раз в жизни познать женщину! А ты, - повернулся я к ней, - можешь забеременеть и родить ребенка от своего любимого, которого завтра расстреляют! Живо в постель! – и я направился к двери.
- Нет! – хором закричали они. – Это неправда! Вы лжете!
Я закрыл за собой дверь и ушел к себе. Выпил стакан шнапса и заснул.
Наутро погода была чудесная. Ни ветерка. Солнце. Море – как зеркало.
В домике никого не было.
Я очень устал, обыскивая остров, и прилег на теплую плоскую скалу. Я задремал, и мне приснилось, что на меня летят две огромные чайки.
Своими клювами они целились мне в глаза».

- Моя фамилия Хансен, - сказал молодой человек.
- Здесь каждый третий – Хансен! – ответил старик.
- Моя мать жива, а отец умер совсем недавно, - сказал молодой человек. – Они сумели добраться до шведского берега.
- Вряд ли, - сказал старик. – Эту красивую историю я выдумал. Парня я расстрелял в тот же день, а девушку отправил назад, едва она сошла с парома. Извините, барышня, опоздали.
- Подлец, палач! - сказал молодой человек, вставая. – Поделом тебе!
- Ну, сам посуди, – сказал старик, вцепившись в его рукав, - ну, какой я капитан королевской гвардии? Бывший столяр. А ослеп, потому что пил всякую дрянь. На хороший шнапс денег не хватало.
Молодой человек порылся в саквояже, достал пару монет и дал старику.
Тот поклонился и попросил довести его до трактира.