Category: россия

Драгунский

Денис Драгунский. Как они нас любят!

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

Драгунский

стена, девушка, река

ВСЕ СИЛЫ НЕБА И ЗЕМЛИ

Женатый мужчина сорока пяти лет влюбился в двадцатидвухлетнюю девушку. Влюбился искренне и нежно, безмолвно и безнадежно, и, разумеется, тайно.
Это вышло вот как.
Павел Михайлович со своей женой Ниной Викторовной приехал на экскурсию в старинный маленький город не так уж близко от Москвы. Крепостная стена на холме. Внизу речка, узкая и по берегам сильно заросшая кустами. Церковь XVI века. Торговые ряды. Каланча. Всё, как везде. Но зато – картинная галерея с неплохой русской и европейской живописью, которую один знаменитый богач еще в позапрошлом веке подарил родному городу; а современный богач, тоже из местных, отдал туда свою коллекцию первоклассных работ Вильямса, Самохвалова, Пименова и Фалька. А также Гончаровой, Ларионова и других.
Из-за этой галереи сюда и приезжали интеллигентные экскурсанты из столицы.
***
Экскурсию вела девушка.
Павел Михайлович увидел ее и погиб.
Хотя в ней, на первый взгляд, не было никакой особой красоты – ни в лице, ни в повадке. Как говорится, гладкая, ровная, вот и спасибо. Но была в ней чудесная провинциальная свежесть, чистота и ясность. Павлу Михайловичу казалось, что она только что искупалась в этой узкой реке, в ледяной воде, а в ее глазах отражается синее небо, белая крепостная стена и зеленая трава на склоне холма.
Но при этом она вовсе не была наивной и простенькой. Она бойко и складно вела экскурсию, называла имена и даты, говорила «обратите внимание на необычный колорит» или «вариант этой картины есть в Русском музее, но наш – лучше».
Она окончила городское педучилище и курсы экскурсоводов в Костроме. Это она рассказала Павлу Михайловичу, когда он ее благодарил за экскурсию и чуть-чуть поговорил с ней. «В Москве была всего три раза и совсем по недолго, хотя, конечно, надо съездить хотя бы на месяц, обойти Третьяковку и все остальное. Но непонятно, где жить». У него сердце заколотилось от такого шанса, он едва не воскликнул: «да живите у меня!». Но тут же вспомнил, что у него есть жена Нина Викторовна, которая на минутку отошла в туалет. Поэтому Павел Михайлович только спросил:
- А как вас зовут?
- Редкое имя, - сказала она. – В смысле, несовременное. Чего это мама так придумала, не знаю.
- Евдоксия? – пошутил Павел Михайлович. – Или Индустрия? Вы знаете, так называли девочек в тридцатые. У меня была двоюродная тетя Дуся. Оказалось, Индустрия.
- Еще смешнее, - сказала девушка. – Нина.
«Да уж, - подумал Николай Михайлович. – Обхохочешься».
Тем более что Нина Викторовна показалась в дальнем конце анфилады.
- Ну, удачи! – сказал он. – Прекрасная галерея, отличная экскурсия!
- Спасибо! – сказала она, повернулась и ушла.
***
С тех пор жизнь Павла Михайловича превратилась в невероятный райский ад. Или адский рай, если вам так больше нравится.
Он думал о ней все время, не переставая, и даже ночью она ему снилась. Когда он утром выходил на кухню варить кофе, ему казалось, что она стоит рядом и едва прикасается к нему, горячим бедром сквозь домашние брючки. Да, она гораздо моложе его, она даже на год моложе его дочери, которая уже вышла замуж и уехала жить к мужу. То есть она ему в дочки годится – ну и что? Полно таких случаев! И он мечтал, как она к нему приедет, как она разложит свои вещи, как наденет халатик и пробежит мимо него в душ. Как они будут гулять по Москве, как он ей покажет лучшие московские улицы, столичный grandeur – например, если оглядеться кругом, стоя на углу Столешникова и Петровки, или от устья Мясницкой смотреть вниз, или с Каменного Моста на Дом Пашкова. Как она будет ахать и держать его под руку. Он воображал, как они обедают и ужинают – и дома, и в ресторане. Как он приводит ее в гости к своим друзьям. Как они ходят в магазин, покупать ей наряды, украшения и духи. Как ложатся в постель… - и вот тут он сам себе говорил «стоп».
Но, конечно же, он держал это в секрете от своей жены, и только с особой нежностью произносил ее имя. Нина, Ниночка, Нинуля моя золотая, бесценная, прекрасная.
Он внутренне поклялся, что никогда ничем не оскорбит свою жену, не даст ей ни малейшего повода подозревать его в неверности, и поэтому окружал ее заботой и вниманием. С каждым месяцем и годом все сильнее, плотнее и прочнее. Выполнял малейшие ее желания и даже капризы. Научился зарабатывать хорошие деньги, чтоб ни в чем ей не отказывать. Был счастлив служить ей.
***
Прошло двадцать лет.
Ему исполнилось шестьдесят пять. Нина Викторовна была всего на год моложе него. А той далёкой, извините за выражение, «девушке его мечты» – ей было уже сорок два. Павел Михайлович метался в своих фантазиях: иногда ему трезво казалось, что у нее давно есть дети, и, наверное, внуки намечаются. Но гораздо чаще он воображал, что она до сих пор одна. Ждет, когда он ее позовет. Что она тоже в него тайно и бесповоротно влюбилась во время той мимолетной встречи, и тоже мечтает о нем.
Итак, прошло уже двадцать лет, и однажды в четверг вечером Нина Викторовна попросила Павла Михайловича присесть на диван. Сама села в кресло напротив.
- Павлик, - сказала она. – Наташа звонила. Они с Аликом выплатили ипотеку. А их Колька поступил в Вышку. На бюджет.
- Насчет Кольки знаю, - сказал он. – Они молодцы. А что ипотека уже всё, это вообще прекрасно. Вздохнут свободно наконец-то.
- Павлик, - сказала Нина Викторовна. – Ты меня любишь?
- Очень! – сказал он и встал с дивана, чтобы ее обнять и поцеловать.
- Погоди, - она подняла руку. – Ты все сделаешь, что я скажу?
- Я всегда делаю всё, что ты скажешь!
- Принеси из кухни табурет.
Он принес.
- Заберись на него. Потом спрыгни.
Он повиновался.
- Еще раз. А теперь влезь и стой на одной ноге.
Он прикусил губу, чуть покраснел, но справился с собой.
- Только чтобы тебе было хорошо, - улыбнулся он и мечтательно добавил: – Нинуля моя золотая, бесценная, прекрасная.
- Браво! – закричала Нина Викторовна. – Верю! Верю тебе, Павлуша мой золотой, бесценный, прекрасный! А ну, слезай!
Он спрыгнул на пол, встал около шкафа.
- Иди собирай чемодан. Мы разводимся. Только слов не говори. Я все сама объясню. Ты хороший. Добрый. Покладистый. Сговорчивый. Со всем всегда согласный. Заботливый. Каменная стена. Золотое гнездышко. Исполнение всех желаний, от пиццы до Ниццы… Ты мне надоел, понимаешь? Я двадцать лет живу как в бункере. Без воздуха! Без вкуса и запаха! У тебя есть квартира твоей мамы. Уезжай туда. А хочешь, оставайся здесь, я туда уеду.
- Там жильцы, она сдана… - слабо возразил Павел Михайлович.
- Выкинешь к черту! – прорычала Нина Викторовна. – Заплатишь неустойку и выгонишь.
***
Через три месяца он приехал в этот городок. Пришел в музей.
Она вела экскурсию, говорила про колорит и даты жизни. И что версия этой картины есть в Русском музее. Она почти не изменилась, только повзрослела на двадцать лет. Провинциальная свежесть сменилась зрелой красотой. Да, если в юности она была просто ровненькая-гладенькая, то сейчас, похудев и будто бы чуточку посмуглев, она стала по-настоящему красивой.
Павел Михайлович смотрел на нее, а она иногда скользила по нему глазами и, конечно же, не узнавала.
Вот экскурсия закончилась. Экскурсанты пошли к выходу. Он подошел к ней.
- Здравствуйте, Нина!
- Добрый день.
- Вы меня, конечно, не помните, - сказал он.
- Простите, нет, – она улыбалась доброжелательно и равнодушно.
- Сейчас… - он перевел дыхание.
Полушепотом он рассказал ей, как влюбился в нее двадцать лет назад. Как мечтал о ней, о жизни с нею рядом, с нею вместе. Как заклинал все силы неба и земли сохранить ее для себя. Чтобы она его дождалась. И вот наконец он свободен и на коленях просит…
Она его перебила:
- Заклинал, значит, силы неба и земли? – яростно зашептала она. – Ах ты подлец! Вот, значит, из-за кого я замуж не смогла выйти. Вот из-за кого я двадцать лет одна прокуковала. Вот из-за кого, - она сглотнула рыдание, - у меня опухоль, с подозрением… Проклятый! Проклятый! Проклятый!
- Ниночка, – он схватил ее за руку. – Ниночка, мы вылечимся… Я тебя вылечу… Лучшие врачи, лучшие клиники… Клянусь…
- Уйди! – она выдернула руку. – Уйди, чёрт! Ты – чёрт! Сгинь!
Отшагнула назад, перекрестила его, перекрестилась сама и убежала в другую дверь.
Только и слышно было, как скрипит старый паркет.
Он вышел наружу.
Перешел улицу.
Дошел по мощеной дорожке до вершины холма, где крепость. Зубчатую стену покрасили свежей известкой. А вот речушка заросла совсем. Как ни ломай глаза, не разглядишь воды за камышом и кустами.
Надо было ехать домой и жить дальше.
Но как?
Драгунский

рассказ в "Снобе"

ГОСТИНИЦА РОССИЯ

- Здесь можно орать и визжать? – спросила Галина Глебовна, оглядев гостиничный номер.
- Конечно! – сказал Олег Сергеевич. – Что за вопрос!
- Дверей нет. То есть между прихожей и комнатой. А в «Москве» была дверь. В «Москве» вообще было лучше. Такой винтаж, потолки три сорок.
- Сломали мы с тобой «Москву», - сказал Олег Сергеевич.
- А вдруг «Россию» тоже сломаем?
- Нет, не может быть, - Олег Сергеевич поцеловал Галину Глебовну и подумал, как бы пошутить на тему «Россию не сломаешь». Но так и не придумал.
Она села на кровать и стала снимать свитер.
- Есть-пить хочешь? – спросил он.
- Хочу. Но потом.
Они разделись, она сбегала в душ. Обнялись, легли.
Галина Глебовна была сверху. Она шептала: «я же предупреждала, я же спрашивала, а ты разрешил!» - и визжала, и орала, а потом нагибалась к Олегу Сергеевичу: «я тебя не перепугала, нет?».
Потом она выпрямилась, раскинула руки, потянулась, поглядела в окно и засмеялась:
- Я никогда так прекрасно не трахалась! Господи, как красиво!
Был конец ноября, ранний вечер. Номер был на седьмом этаже, смотрел на Варварку. С низкого неба летели крупные белые хлопья, садились на синие купола церкви. В Гостином дворе зажигались широкие желтые окна.
- Это ты прекрасна, - сказал Олег Сергеевич.
- Ты тоже ничего, - сказала Галина Глебовна, отмыкаясь от него, вставая, спрыгивая с постели, ступая босыми ногами по ковру. – Перерыв, перерыв! Где мои сливы, мой виноград, мой яблочный сок?Collapse )
Драгунский

Санкт-Петербург, 24.02.2016;17.30

САМОВЛЮБЛЕННОСТЬ И НЕДОВЕРЧИВОСТЬ

В Петербурге, в кафе «Север», за соседним столиком две дамы обсуждают третью.
Одна рассказывает:
- Она мне всё время говорила: «Ты ничего не понимаешь, я ищу себя, я ищу себя!» На самом деле она зарплату побольше искала, вот и всё.
Вторая отвечает:
- Зато она очень хороша в постели. В смысле – шикарно трахается. Просто классно. Просто супер, как никто. Просто королева секса.
- А ты-то откуда знаешь? - усмехается первая.
Потому что разговор, повторяю, идет между двумя дамами.
- Как откуда? Она мне сама говорила!
Liberte

(no subject)

В ПЯТНИЦУ, 23 ОКТЯБРЯ, В 19.00
выступаю в Калининграде, в Областной научной библиотеке.
Будете рядом - приходите!
Драгунский

сон с 8 на 9 октября 2015 года

СУРГУТ - МОСКВА

Я на днях был в Сургуте, и мне приснился вот какой сон:
Я забыл дома рассказы, которые мне предстоит читать. Поэтому мне надо быстренько попасть домой, в Москву.
Ночь. Я выхожу из гостиницы "Метрополис", где я остановился. Верчу головой - рядом автобусная остановка. Какие-то люди стоят. Объясняю им проблему. "Говно вопрос, - отвечают. - Автобус номер 18. Он, правда, редко ходит.. Ух ты! Вот как раз он идет, повезло тебе, мужик!" Я спрашиваю: "А сколько остановок?" Они говорят: "Там объявляют громко, не бойся!"
Влезаю в автобус. Там касса, как в старое время - тумба, пластмассовая верхушка со щелью, и сбоку ручка, выкрутить билеты. Я смотрю - там в основном сторублевки лежат. Я тоже кидаю стольник, выкручиваю себе билет, сажусь. Автобус едет. В окне - гостиница "Обь", "Сургутнефтегаз" и прочие местные красоты. Водитель объявляет: "Следующая остановка - Пушкинская площадь, Страстной бульвар".

Автобус останавливается, не доезжая до угла Большой Дмитровки, там, где уже начинается Страстной, а налево - кино "Россия" и Пушкинская. Но, повторяю, не доезжает. Останавливается напротив Козицкого переулка.
Выскакиваю наружу.
Думаю: вот ведь как хорошо. Пять минут, и ты в Москве, и какое удобное место: сейчас пройду через Козицкий на Тверскую, сяду на троллейбус и доеду до дому (а во сне я живу где-то около Маяковской).
Перехожу Большую Дмитровку, вхожу в переулок и вдруг чувствую, что мне очень холодно ногам. Смотрю на свои ноги - господи! Я в белых махровых гостиничных тапочках! Вот дурак, выскочил, забыв ботинки надеть! Что делать? Ну, думаю, наплевать. Как-нибудь. А дома уже найду себе ботинки.
Иду по темному Козицкому. Вдруг мне навстречу компания, только что из кафе вышли, человек семь или восемь. И все, как нарочно, в красивых, крепких туфлях. Завидно. Мне еще холоднее ногам стало.
Нет, - думаю, - поеду назад в Сургут.

Возвращаюсь и вдруг вспоминаю - улица-то односторонняя! Где остановка в обратном направлении - непонятно. Пытаюсь сообразить. Ах, да! У Петровских ворот. Значит, по Страстному бульвару шлепать - это же еще дальше, чем по Козицкому до Тверской.
Неприятное ощущение выбора между двумя "плохо".
Слава Богу, тут я проснулся.
В Сургуте.
В очень теплом - прекрасно, мягко тёплом, как натопленный деревянный дом - гостиничном номере...
Драгунский

книжку, что ли, сочинить?

ЗАМЫСЕЛ ИСТОРИЧЕСКОГО ДЕТЕКТИВА

У Сталина было два тайных-претайных советника - Сергей Крылов и Ефим Гульман.
Оба – штатские. Но во флотских кителях. Но без погон.
Они жили в двух тайных комнатах гостиничного типа, примыкавших к сталинскому кабинету. В Кремле, и на даче тоже.
Семей у них не было, но раз в неделю им привозили спецсотрудниц Лечсанупра Кремля. Крылову по субботам, Гульману по воскресеньям, уважая его происхождение - хотя приходилось доплачивать сотрудницам за работу в выходные дни.
Между Крыловым и Гульманом шла нешуточная борьба за влияние на вождя.
Хотя при всём при этом они были по-дружески привязаны друг к другу. Тем более что туалет и умывалка у них были общие. Поэтому они иногда кидали монетку – чей совет подать Сталину как общее согласованное мнение.

Но вообще выходило так, что все хорошие советы – например, построить Днепрогэс или сажать лесополосы – давал Сталину Крылов, а все плохие – например, устроить ГУЛАГ или попытаться оттяпать кусок Ирана, что в итоге вызвало ссору с бывшими союзниками – Гульман.

Развязка наступает, когда Крылов и Гульман узнают, что их перепутали в роддоме, и Крылов на самом деле Гульман, а Гульман – Крылов.
Но настоящий отец у обоих один – угадайте, кто?
Драгунский

а у нас сейчас кашу разносят

НЕ ПРОЙДЕТ И ПОЛГОДА

Мой приятель, художник, рассказывал:

«Сначала все было, как у всех, а потом вдруг раз! – и понеслась.
Выставка тут, выставка там, потом уже совсем там, в Лондоне то есть. Серьезный галерист, хорошие продажи. Деньги.
Я-то, - говорит, - конечно, понимал, что это просто стечение обстоятельств, пруха, везуха и все такое. Как любимый ученик незабвенного Матвея Лазаревича, я прекрасно отдавал себе отчет – кто я такой и какова моя роль в мировом художественном процессе (смеется).
Но голова, конечно, слегка кружилась. Сильно кружилась, если честно.
Жена была страшно рада.
Потому что мы довольно трудно жили. А тут хороший ремонт, нормальная машина, детям компьютеры. Два! Каждому свой! Жена первый раз в жизни оделась с ног до головы в фирменные шмотки. Включая часы «Омега». Мне это особенно приятно было. Потому что жена у меня – настоящий друг. Всегда была со мной, за меня, понимаешь? Никогда не упрекала, в самые такие годы, когда ни заказов, ни денег, и даже друзья как-то начали исчезать в тумане. И вот – награда. Я очень гордился, когда жене деньги давал на разные дорогие штучки.
Но человек, а в особенности мужик – жуткая скотина.
Была у меня выставка в Новосибирске.
И встретил я там одну бабу. Вернее, девочку. На шестнадцать лет моложе. Но уже актриса, уже премьерша, со своими поклонниками, со своими придворными критиками, как она выражалась.
А и вправду – страшно красивая, именно по-королевски. Величавая такая, рослая, руку подает – так и хочется склониться.
Сошлись мы буквально тут же. В первый вечер, как познакомились. Она хоть и королева, но областная. А я, конечно, не король, но про меня в журнале «Тайм» писали.
Отличная баба. И, самое главное, ничего не требует, не просит. Типа разведись, женись на мне. Ни-ни. Наоборот. Мы очень красивая пара, а остальное неважно.
Правда, пара красивая. Особенно когда мы в зеркало смотрелись».

- В голом виде? – спросил я и щелкнул его по пузу.
- Представь себе, да! – сказал он. – Это я в последние годы так разъелся, а тогда был еще ого-го! Ты что, не помнишь? – он втянул живот и поместил два кулака между пряжкой пояса и краем стола – мы сидели в ресторане.
- Помню, помню, - сказал я. – В смысле, верю.

«Вот, - продолжал он. – Я устроил себе в Новосибирске постоянный мастер-класс. Стал туда летать раз в месяц, не реже. На свои деньги, что характерно. И помещение тоже сам снимал. И квартирку. Жене говорил, что всё оплачивает губернатор, типа культурное развитие областного центра. Денег-то у меня полно, и жена ничего не замечает.
В общем, полтора года полного счастья.
А потом мой лондонский галерист совершенно предательски умирает.
А московский галерист – уходит из арт-бизнеса, продает свою галерею, а новая хозяйка меня не берет. У нее своя концепция, и я в нее как-то не вписываюсь.
Прилетаю в Новосибирск, рано утром. Днем провожу занятие. Вечером – она у меня. Я ей все рассказываю. Прямо до того. Сразу.
Она с дивана встала – я на стуле сидел – обняла меня и говорит:
- Ты только не раскисай. Соберись с силами. Оказался в жопе – надо вылезать! Четыре месяца хватит? Или лучше всё-таки полгода?
Наверное, я как-то не так на нее посмотрел, потому что она улыбнулась, нежно поцеловала меня в макушку и сказала:
- Ты что! Я же тебя люблю. Но ты все-таки за полгода постарайся.
- А почему именно полгода?
- Мне нужен победитель. А год – слишком долго.
И, на ходу расстегиваясь, пошла в коридор, где ванная.
Я дождался, когда душ зашумит, и ушел; у нее были ключи от этой квартиры.
Из аэропорта позвонил мальчику, который староста мастер-класса, и хозяину квартиры тоже. Все уладил. И улетел домой».

- Бедная девушка, - сказал я.
- Да, - сказал он. – Гордая, между прочим. Только один раз позвонила. Ровно через полгода, день в день. Слышу ее голос и молчу. Она: «Алло, алло, это ты?»
- А ты что?
- «Извините, вы не туда попали. Это лагерь военнопленных».
Драгунский

Эхо Москвы, 8 июня, 13.00

...ОТЪЕЗД ЭТИХ МОЛОДЫХ ЛЮДЕЙ,

активных, тех, которые не могут устроиться, он только укрепляет режим. «Поменьше бы вас было, вот этих, которые…» И сразу станет легче. Никто не будет мешать управлять страной так, как хочется нынешней власти...
К. ЛАРИНА: Это же самоубийство. Неужели там (т.е. во власти) нет ни одного человека, который отнесся бы к этому по-другому?
Д. ДРАГУНСКИЙ: Ксения, почему самоубийство? Они прекрасно устроены в этой жизни. В крайнем случае, они всегда сядут на самолет и улетят туда же, потом будут вместе ходить в рестораны. Правда, в разные, наверное. Будут встречаться на какой-нибудь «рю», или «авеню», или «штрассе». Почему самоубийство? Всё в порядке, всё путем.
Д. ВОЛКОВ: В долгосрочной перспективе, может быть, и самоубийство.
Д. ДРАГУНСКИЙ: Самоубийство кого? Эти люди не доживут до революционного взрыва или до оккупации китайцами. Это будет не завтра. Всё в порядке. Все эти идеи патриотизма, которые к нам пришли из эпохи национальных государств XIX, середины XX века, всё это уже давно, к сожалению… Для меня к сожалению, потому что я сам человек старого времени. Это всё уже проржавело и рухнуло. «Уезжают – и слава богу, нам без них здесь лучше будет жить, нефтью торговать, простыми людьми управлять».
А. АРХАНГЕЛЬСКИЙ: Кстати, это ведь логика эффективизатора. Скажется ли на России убытие 1,2 млн. человек? Нет, не особенно скажется. Бывали убыли и побольше. Посвежее станет, попросторнее.

(Программа «Культурный шок» вчера на «Эхе»)

http://www.echo.msk.ru/programs/kulshok/1089894-echo/
Драгунский

конспект романа

СНЕЖНАЯ КОРОЛЕВА

В тридцать шестом году Сергей Рябинин решил, наконец, съездить в Москву. Ему недавно исполнилось пятьдесят, он еще был здоров и крепок, но боялся, что скоро начнет хворать, дряхлеть и терять силы. Конечно, полтинник – не возраст. Но и не сорок, и тем более не двадцать семь, когда жизнь казалась бесконечной и необъятной, полной прекрасных возможностей, а все испытания и драмы – что-то вроде упражнений для укрепления силы духа.
Поэтому он так легко решил переменить судьбу, и уехал на юг еще в мае месяце тринадцатого года. Тогда никто не думал, что снег так и будет идти. Все думали: «ну, еще недельку». А он сказал себе: «задолбали снегопадом, двину в теплые края!»
И уехал в Ростов. Сказавши Татьяне, что не хочет силком тащить ее за собою, хотя очень ее любит. Но пусть она сама решает. А она всё тянула. Хотя причин тянуть – и тем более причин оставаться – вроде бы не было. Родители ее давно умерли, и она жила одна в большой красивой квартире.
Может быть, все из-за того, что они так и не расписались? Два года жили у нее в доме, но и всё. А в самый последний час она спросила: «А кто я тебе?» - и он, вместо того, чтобы сказать: «Жена!» - почему-то ответил: «Ну, а ты сама как думаешь?» Она улыбнулась, поцеловала его и сказала: «Еще увидимся! Езжай!»

Он ждал, что она приедет. Поэтому не женился до сорока трех лет. А когда женился, жена его, бедная, погибла во время холеры, не успев родить ребенка.
Ехать в Москву искать Татьяну – затея, конечно, безумная.
Особенно в одиночку. Это вообще самоубийство. Москва была вовсе не такая пустая, как говорили. За бак солярки убивали тут же.
Но около Рязани была база, где собирались смелые ребята, они ездили в Москву за цветным металлом и за всякой стариной, которая всё еще оставалась в квартирах: огромный город, за полвека не выграбишь.

Потому что в августе тринадцатого года перестали чистить дороги; в сентябре стали постепенно отключать отопление, а в ноябре случился первый голодный бунт: погиб русский огород, главная подмога народа.
Тепло было на Дону и на Кубани – туда все поехали. Почти все.

Сергей Рябинин купил себе место в караване БТРов. Купил бронекостюм, шлем, навигатор, все приборы, автомат. Заплатил, чтобы его свозили по нужным адресам.
По нужному адресу Татьяны не было, естественно. Сломали дверь. Провожатый сказал, что большую каменную квартиру отопить невозможно. Всего сильнее ценятся старинные домики, деревянно-засыпные, но они горят что ни час.
Сергей прошелся по пустой вымерзшей квартире Татьяны. В углу стояло бюро красного дерева, Сергей его помнил. Провожатый оторвал топориком бронзовые накладки. Сергею стало как будто больно. Он поддел крышку штык-ножом. Замок отскочил. На зеленом сукне мелом было написано: Малый Семенихинский пер, дом 8. Значит, она его ждет?

Это был особнячок с двумя уцелевшими колоннами. Пахло печным дымом. Собаки бросились, одна вцепилась в ногу – хорошо, там был тонкий кевлар.
- Таня! – крикнул Сергей Рябинин. – Таня, это я!
- Фу! – закричала она с крыльца, худая и красивая, как снежная королева.
Собаки отскочили.
- Можно к тебе? – сказал он.
- Нет, – сказала она, переложив карабин из руки в руку. – У меня неубрано.
- Ты ведь адрес оставила! – сказал он. – Ты меня ждала, да?
Провожатый на всякий случай держал ее на прицеле.
- Когда это было, – вздохнула она. Потом спросила: – Как там у вас?
- Ничего, - сказал Сергей. – Сейчас неплохо, а сначала кошмар. Наши приезжали, южные их резали, все время. А когда наших подвалило под тридцать миллионов, наши стали южных резать. Деревнями, городами. Окружали - и подчистую. Страшный сон. Но теперь все нормально.
- Ты сам тоже резал? – спросила она.
- Неважно, - сказал он. - Таня, послушай меня. Таня, вся эта беда оттого вышла, что ты со мной не поехала. Что мы расстались. От этого мороз и снег, - он криво улыбнулся и чуть не заплакал. - Поедем со мной. У меня домик на берегу канала. Сад. Абрикосы. Школа рядом, я директор. Корова. Гуси. Сытно. Тепло. Музыка в парке. Поедем, любимая, бесценная, единственная моя! Как только мы снова будем вместе, здесь все растает! Ведь сейчас апрель! Снег сойдет, пойдут листочки. Таня, прошу тебя!
- Все растает? – засмеялась она. – Здесь уже лет двадцать хоронят в снег. Все растает, какой ужас… - она смеялась и не могла остановиться.
- Нам пора, - сказал провожатый.
Таня отвернулась и пошла в дом.
Провожатый держал ее на прицеле, пока Сергей не забрался в БТР.
Немножко побуксовали и поехали.