Category: семья

Драгунский

Денис Драгунский. Как они нас любят!

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

Драгунский

этнография и антропология

ХОРОШИЙ ОТЕЦ

- Вот скажи, я ведь хороший отец? - красивый седой мужчина за соседним столиком обращается к собеседнику, мужчине тоже седому, но совсем некрасивому. И начинает рассказывать, как продал дачу, чтобы купить сыну квартиру.
- Хороший отец – это пока детям до восемнадцати, - насмешливо отвечает его товарищ. - А после восемнадцати начинаются хорошие дети. Ну или плохие, - беспощадно говорит он, - которые тянут с семидесятилетнего папаши.
- Ты правда так считаешь? - изумляется первый.
- Так все нормальные люди считают!
- А почему ты мне не сказал? - он просто по-детски изумлен.
- А ты не спрашивал, - жестоко отвечает товарищ. - Не лезь, советчик, к игрокам, и все такое…
***
Ну нет! Конечно, считать сына/дочь абсолютно самостоятельным в 18 лет - это какой-то экстремизм. Это в армию призывают с 18, а в жизни-то он полное дитя.
Говорят: «Хороший отец должен дать сыну хорошее образование».

Хорошо. 18+4=22, так?
Нет, что вы! Еще магистратура! Согласились на 24?

Оказывается, мало. «Значит, ваш ребенок с дипломом будет рассылать резюме и получать отказы? Вы же знаете, как это бывает. Надо помочь устроиться на хорошую работу».
Ладно, помогли. Ну всё?
Нет, не всё. Вот ваш ребенок работает, год-два-три, при этом каких-то блатных детишек повышают по службе, а он так и торчит на первой зарплате. Какой же вы после этого отец?
Ладно. Помогли стать замзавсектором или помзамдиром. Зарплата выросла.
Всё?
Как бы не так. Он ведь скоро женится. Говорят: «Ну откуда у молодой семьи деньги на квартиру? Надо помочь!»
Кстати, о молодой семье. Во-первых, надо проследить, чтоб не женился на голодранке с периферии. Далее, надо так отрегулировать его собственность (типа «дарственная до брака») чтобы жена при разводе не смогла претендовать.
Ну, всё?
Как это всё? А ребенок у них родится? Молодые должны, во-первых, делать свою карьеру. Например, диссертацию писать. Во-вторых, имеют же они право отдохнуть? Пару раз в неделю сходить в гости, пару раз в год съездить к морю или в горы. Да и вообще садик до пяти, а работа у них до шести или вообще ненормированная, что же, сыну или его жене работу бросать?
***
Ну и в финале: ваш сын – усталый 65-летний пенсионер с крохотной пенсией и без собственной квартиры (третья жена все-таки исхитрилась и отжучила). А вы - бодрый 90-летний мужчина с квартирой, дачей, машиной и бриллиантами жены, которые достались ей от её бабушки.
Так что давайте, папаша!
Драгунский

стена, девушка, река

ВСЕ СИЛЫ НЕБА И ЗЕМЛИ

Женатый мужчина сорока пяти лет влюбился в двадцатидвухлетнюю девушку. Влюбился искренне и нежно, безмолвно и безнадежно, и, разумеется, тайно.
Это вышло вот как.
Павел Михайлович со своей женой Ниной Викторовной приехал на экскурсию в старинный маленький город не так уж близко от Москвы. Крепостная стена на холме. Внизу речка, узкая и по берегам сильно заросшая кустами. Церковь XVI века. Торговые ряды. Каланча. Всё, как везде. Но зато – картинная галерея с неплохой русской и европейской живописью, которую один знаменитый богач еще в позапрошлом веке подарил родному городу; а современный богач, тоже из местных, отдал туда свою коллекцию первоклассных работ Вильямса, Самохвалова, Пименова и Фалька. А также Гончаровой, Ларионова и других.
Из-за этой галереи сюда и приезжали интеллигентные экскурсанты из столицы.
***
Экскурсию вела девушка.
Павел Михайлович увидел ее и погиб.
Хотя в ней, на первый взгляд, не было никакой особой красоты – ни в лице, ни в повадке. Как говорится, гладкая, ровная, вот и спасибо. Но была в ней чудесная провинциальная свежесть, чистота и ясность. Павлу Михайловичу казалось, что она только что искупалась в этой узкой реке, в ледяной воде, а в ее глазах отражается синее небо, белая крепостная стена и зеленая трава на склоне холма.
Но при этом она вовсе не была наивной и простенькой. Она бойко и складно вела экскурсию, называла имена и даты, говорила «обратите внимание на необычный колорит» или «вариант этой картины есть в Русском музее, но наш – лучше».
Она окончила городское педучилище и курсы экскурсоводов в Костроме. Это она рассказала Павлу Михайловичу, когда он ее благодарил за экскурсию и чуть-чуть поговорил с ней. «В Москве была всего три раза и совсем по недолго, хотя, конечно, надо съездить хотя бы на месяц, обойти Третьяковку и все остальное. Но непонятно, где жить». У него сердце заколотилось от такого шанса, он едва не воскликнул: «да живите у меня!». Но тут же вспомнил, что у него есть жена Нина Викторовна, которая на минутку отошла в туалет. Поэтому Павел Михайлович только спросил:
- А как вас зовут?
- Редкое имя, - сказала она. – В смысле, несовременное. Чего это мама так придумала, не знаю.
- Евдоксия? – пошутил Павел Михайлович. – Или Индустрия? Вы знаете, так называли девочек в тридцатые. У меня была двоюродная тетя Дуся. Оказалось, Индустрия.
- Еще смешнее, - сказала девушка. – Нина.
«Да уж, - подумал Николай Михайлович. – Обхохочешься».
Тем более что Нина Викторовна показалась в дальнем конце анфилады.
- Ну, удачи! – сказал он. – Прекрасная галерея, отличная экскурсия!
- Спасибо! – сказала она, повернулась и ушла.
***
С тех пор жизнь Павла Михайловича превратилась в невероятный райский ад. Или адский рай, если вам так больше нравится.
Он думал о ней все время, не переставая, и даже ночью она ему снилась. Когда он утром выходил на кухню варить кофе, ему казалось, что она стоит рядом и едва прикасается к нему, горячим бедром сквозь домашние брючки. Да, она гораздо моложе его, она даже на год моложе его дочери, которая уже вышла замуж и уехала жить к мужу. То есть она ему в дочки годится – ну и что? Полно таких случаев! И он мечтал, как она к нему приедет, как она разложит свои вещи, как наденет халатик и пробежит мимо него в душ. Как они будут гулять по Москве, как он ей покажет лучшие московские улицы, столичный grandeur – например, если оглядеться кругом, стоя на углу Столешникова и Петровки, или от устья Мясницкой смотреть вниз, или с Каменного Моста на Дом Пашкова. Как она будет ахать и держать его под руку. Он воображал, как они обедают и ужинают – и дома, и в ресторане. Как он приводит ее в гости к своим друзьям. Как они ходят в магазин, покупать ей наряды, украшения и духи. Как ложатся в постель… - и вот тут он сам себе говорил «стоп».
Но, конечно же, он держал это в секрете от своей жены, и только с особой нежностью произносил ее имя. Нина, Ниночка, Нинуля моя золотая, бесценная, прекрасная.
Он внутренне поклялся, что никогда ничем не оскорбит свою жену, не даст ей ни малейшего повода подозревать его в неверности, и поэтому окружал ее заботой и вниманием. С каждым месяцем и годом все сильнее, плотнее и прочнее. Выполнял малейшие ее желания и даже капризы. Научился зарабатывать хорошие деньги, чтоб ни в чем ей не отказывать. Был счастлив служить ей.
***
Прошло двадцать лет.
Ему исполнилось шестьдесят пять. Нина Викторовна была всего на год моложе него. А той далёкой, извините за выражение, «девушке его мечты» – ей было уже сорок два. Павел Михайлович метался в своих фантазиях: иногда ему трезво казалось, что у нее давно есть дети, и, наверное, внуки намечаются. Но гораздо чаще он воображал, что она до сих пор одна. Ждет, когда он ее позовет. Что она тоже в него тайно и бесповоротно влюбилась во время той мимолетной встречи, и тоже мечтает о нем.
Итак, прошло уже двадцать лет, и однажды в четверг вечером Нина Викторовна попросила Павла Михайловича присесть на диван. Сама села в кресло напротив.
- Павлик, - сказала она. – Наташа звонила. Они с Аликом выплатили ипотеку. А их Колька поступил в Вышку. На бюджет.
- Насчет Кольки знаю, - сказал он. – Они молодцы. А что ипотека уже всё, это вообще прекрасно. Вздохнут свободно наконец-то.
- Павлик, - сказала Нина Викторовна. – Ты меня любишь?
- Очень! – сказал он и встал с дивана, чтобы ее обнять и поцеловать.
- Погоди, - она подняла руку. – Ты все сделаешь, что я скажу?
- Я всегда делаю всё, что ты скажешь!
- Принеси из кухни табурет.
Он принес.
- Заберись на него. Потом спрыгни.
Он повиновался.
- Еще раз. А теперь влезь и стой на одной ноге.
Он прикусил губу, чуть покраснел, но справился с собой.
- Только чтобы тебе было хорошо, - улыбнулся он и мечтательно добавил: – Нинуля моя золотая, бесценная, прекрасная.
- Браво! – закричала Нина Викторовна. – Верю! Верю тебе, Павлуша мой золотой, бесценный, прекрасный! А ну, слезай!
Он спрыгнул на пол, встал около шкафа.
- Иди собирай чемодан. Мы разводимся. Только слов не говори. Я все сама объясню. Ты хороший. Добрый. Покладистый. Сговорчивый. Со всем всегда согласный. Заботливый. Каменная стена. Золотое гнездышко. Исполнение всех желаний, от пиццы до Ниццы… Ты мне надоел, понимаешь? Я двадцать лет живу как в бункере. Без воздуха! Без вкуса и запаха! У тебя есть квартира твоей мамы. Уезжай туда. А хочешь, оставайся здесь, я туда уеду.
- Там жильцы, она сдана… - слабо возразил Павел Михайлович.
- Выкинешь к черту! – прорычала Нина Викторовна. – Заплатишь неустойку и выгонишь.
***
Через три месяца он приехал в этот городок. Пришел в музей.
Она вела экскурсию, говорила про колорит и даты жизни. И что версия этой картины есть в Русском музее. Она почти не изменилась, только повзрослела на двадцать лет. Провинциальная свежесть сменилась зрелой красотой. Да, если в юности она была просто ровненькая-гладенькая, то сейчас, похудев и будто бы чуточку посмуглев, она стала по-настоящему красивой.
Павел Михайлович смотрел на нее, а она иногда скользила по нему глазами и, конечно же, не узнавала.
Вот экскурсия закончилась. Экскурсанты пошли к выходу. Он подошел к ней.
- Здравствуйте, Нина!
- Добрый день.
- Вы меня, конечно, не помните, - сказал он.
- Простите, нет, – она улыбалась доброжелательно и равнодушно.
- Сейчас… - он перевел дыхание.
Полушепотом он рассказал ей, как влюбился в нее двадцать лет назад. Как мечтал о ней, о жизни с нею рядом, с нею вместе. Как заклинал все силы неба и земли сохранить ее для себя. Чтобы она его дождалась. И вот наконец он свободен и на коленях просит…
Она его перебила:
- Заклинал, значит, силы неба и земли? – яростно зашептала она. – Ах ты подлец! Вот, значит, из-за кого я замуж не смогла выйти. Вот из-за кого я двадцать лет одна прокуковала. Вот из-за кого, - она сглотнула рыдание, - у меня опухоль, с подозрением… Проклятый! Проклятый! Проклятый!
- Ниночка, – он схватил ее за руку. – Ниночка, мы вылечимся… Я тебя вылечу… Лучшие врачи, лучшие клиники… Клянусь…
- Уйди! – она выдернула руку. – Уйди, чёрт! Ты – чёрт! Сгинь!
Отшагнула назад, перекрестила его, перекрестилась сама и убежала в другую дверь.
Только и слышно было, как скрипит старый паркет.
Он вышел наружу.
Перешел улицу.
Дошел по мощеной дорожке до вершины холма, где крепость. Зубчатую стену покрасили свежей известкой. А вот речушка заросла совсем. Как ни ломай глаза, не разглядишь воды за камышом и кустами.
Надо было ехать домой и жить дальше.
Но как?
Драгунский

эстафета поколений

ЛЕБЕДИНАЯ ПЕСНЯ

Однажды в столовую писательского дома творчества вошла семья: седой, полный и сановитый мужчина за шестьдесят, крепкая красивая женщина явно до сорока, и прелестная девушка лет восемнадцати. Девушка была скучна и растеряна, женщина была строга и нахмурена, а мужчина - задумчив и даже печален, и все они смотрели в разные стороны.
Это было очень заметно. Поэтому я спросил маму:
- Что это они надулись?

Мама рассказала мне целую историю.
Это был довольно богатый литератор (правда, я его фамилию услышал впервые, но что тут поделаешь). Так вот. Этот писатель жил себе не тужил, писал толстые романы типа «Зябь», «Залежи» или «Краснотал», получал гонорары, премии и ордена, был женат и воспитывал дочь. Вдруг однажды его дочь привела домой стайку одноклассниц, и среди них была прелестная, чудесная, обворожительная девушка.
Сорокапятилетний писатель сказал своей жене-ровеснице:
- Милая! Ты меня так любила! Докажи, что твои слова любви были не просто словами! Отпусти меня к ней! Это моя лебединая песня!
Жена его отпустила. Все-таки творческий человек, да еще лебединая песня, понимать надо…
Он едва дождался, когда юной красавице исполнится восемнадцать, тут же женился на ней, она тут же забеременела, у них тут же родилась дочь. Он продолжал писать свои романы, становился еще более сановитым и маститым… Дочь росла, и однажды, после выпускного вечера, привела домой одноклассницу. Она была так чудесна и прелестна, что шестидесятитрехлетний писатель воскликнул, обращаясь к своей жене:
- Милая! Я так тебя любил, ради тебя я бросил семью! Теперь докажи мне, что ты тоже меня любишь! Отпусти меня к ней! Это моя лебединая песня!
- Ишь ты, - сказала жена. – Ну-ну. Попробуй. Квартиру-то эту ты на меня купил. А дачу на Машку переписал, потому что бывшей своей забоялся. А Машка сразу в институт пойдет, ты не думай. А потом сразу в аспирантуру, так что с алиментами не выскочишь.
- А в аспирантуре тоже нужны алименты? – сник писатель.
- Адвокатов найму, - сказала жена. – И вообще запомни: лебединая песня бывает раз в жизни! Я твоя лебединая песня, понял?
Писатель помолчал, вздохнул и сказал:
- Да-с… Ну что ж… Но мне надо как-то развеяться, прийти в себя. Я, пожалуй, в августе поеду в Дубулты, поброжу по песку.
- Поедем вместе! – сказала жена. – И побродим, и развеемся.

- Откуда ты это знаешь? – спросил я у мамы.
- Она сама рассказала, - ответила мама. – Вот прямо вчера, у стойки регистрации. И мне, и регистраторше Милде Яновне, и всем вокруг.
- А он?
- А он курить пошел.
- Хорошо, - сказал я. – А почему девочка такая тоскливая? Она-то тут при чем?
- Переживает, - сказала мама. – Чувствует, что виновата. Все-таки она эту подружку в дом привела.

Я решил познакомиться с этой девушкой, тем более что она была очень даже ничего. Вечером сел рядом с ней на скамейке у моря, утром предложил сбегать на станцию за мороженым. Улыбался, рассказывал анекдоты, пытался развеять ее печаль.
Но увы! Через два дня я увидел, как один известный режиссер – пожилой, толстый, с седой волосатой грудью – подает ей махровую простынку на пляже, а после обеда сажает ее в такси ехать в Ригу, гулять по Старому городу.
Драгунский

время решений - версия девочки

ПЯТЬ СЕКУНД И ДВА ЧАСА

На днях сидел в кафе с одной своей знакомой. Пообедали. Потом попросили чаю. Простого, зеленого, классического. Официант спросил: «Десертики будете?» Я сказал: «Дайте меню», он принес тяжелую кожаную папку, раскрыл на нужной странице, забормотал: «черный лес, эстерхази, тирамису, эклерчики». Я спросил: «Возьмешь пирожное?». Она помолчала, подумала – долго думала, секунд пять – но потом сказала покачала головой и сказала: «Пожалуй, всё-таки нет».
Я не удержался и спросил:
- Скажи, а вот ты, когда сделала паузу, ты на самом деле думала, брать пирожное или не брать? Или ты уже заранее знала, что не будешь, и только сделала вид, что раздумываешь?
- Нет, - сказала она. – Я честно размышляла. Я хотела сладкого. Но потом решила, что лучше сдержаться.
- Понятно, - сказал я. – Тогда позволь еще вопрос. Интимный. Ладно?
- Валяй, - сказала она и посмотрела на меня поверх очков.
- Нет, не лично интимный, а так, - смутился я. – На интимную тему. Вообще.
- Не томи! – засмеялась она.
- Вот такой вопрос, - сказал я. – Как ты понимаешь, я в молодости не раз и не два, и даже не десять и не сто, после танцев, или выпив в хорошей компании, или читая стихи на скамейке Тверского бульвара, – я говорил, шептал девушке: «Поехали ко мне». А девушка молчала несколько секунд, как будто бы взвешивая все за и против, а потом медленно и отрицательно качала головой.
- Что, так ни одна и не согласилась? – засмеялась моя собеседница. – Бедный.
- Да нет! Я не о том. Когда она соглашалась, то все получалось как-то без слов. Она просто обнимала меня, или шла в прихожую взять пальто, или мы вместе вставали со скамейки и бежали к троллейбусу. А если нет – то перед отказом непременно пауза. Вот и скажи мне: девушка уже заранее знает, что не поедет, и только делает вид, что решает? Чтоб обидно не было, чтоб отказ выглядел обдуманным. Или она на самом деле обдумывает разные «за» и «против»? И вот приходит к выводу, что доводов «против» все-таки больше…
- Смотря сколько секунд, - сказала она. – Ты прав, неприлично сразу завопить «нет». Но если она думает две секунды, это значит, что ты ей совсем не нравишься. В эти две секунды она в уме произносит: «Я – к тебе? Ты охуел, дружочек?». Но если она молчит пять секунд – значит, она действительно думает. Но ты знаешь, о чем она думает, что взвешивает?
- Что?
- Вот что. Ей очень хочется. Но сразу сказать «да» - неприлично. А хорошие девчонки с перва раза не дают, известное дело. Но сказать «нет» - это риск, что второго раза не будет. Вот между этими рисками и идет выбор, между риском показаться легкой давалкой или мрачной целкой. Понял?
- Понял, - сказал я. – А я-то думал, тут мысли о будущих отношениях, что он за человек, и всё такое.
- Для этого нужно часа два, - сказала она. – Вот один раз один очень хороший мальчик сказал мне, что я ему очень нравлюсь. Серьезно так сказал, в глаза заглянул, за руку взял. После последней лекции. А у меня как раз родители уехали к бабушке в Свердловск. Я одна дома, в отдельной квартире. Я ему говорю вместо ответа, то есть он говорит: «Ты мне очень нравишься», а я говорю: «Проводи меня до дому». Мы учились на Моховой. Я жила в начале Дмитровского шоссе. Пятница. Конец ноября. Холодно, снег и ветер. Он говорит: «Пошли». Беру его под руку. Идем. Сначала по Горького, потом на Чехова мимо кино «Россия», потом через Садовую на Каляевскую, на Новослободскую… Я уже дома линеечку к карте приложила – бог мой родимый, почти восемь километров! Пешком! Снег в лицо! Уши мерзнут! А он мне все рассказывает, рассказывает, чем он увлекается в научном смысле, а потом про поэзию, я ему говорю: «Почитай чего-нибудь», а он читает, громко, красиво…
- Прохожие, небось, оглядываются?
- Да нет, стихи он уже на Новослободской читал, там народу почти не было. Да. Закончил он читать, я ему говорю: «Стой». И стала ему шарф поправлять. «А то, - говорю, - ты у меня простудишься». «Ты у меня», понимаешь? То есть я уже думаю и чувствую – мой человек. Совсем родной. Он мне плечи легонько так сжал: «Спасибо». Хорошо. Не полез целоваться, а вот так – по-родному. Чудесно. Идем дальше, темнеет, он начал про свою семью рассказывать. Мама-папа, дедушка-бабушка, брат и дядя, где живут, кем работают, даже сколько получают! Дедушка генерал, папа доцент, дядя главный инженер, брат кандидат наук… Собака Вальтер, кошка Муся, дача в Валентиновке, машина «Волга»…
- Запомнила, однако! – сказал я.
- Это старческое, - сказала она. - События молодости со всей яркостью.
- Ладно, - сказал я. – Ну и?
- Ну и вот. Где-то на середине Бутырской улицы я вдруг сообразила, что он про меня ничего не спрашивает. Чем я увлекаюсь, у кого курсовую пишу, какие книжки люблю… Или вот про свою семью рассказывает – точнее, хвалится. А про моих папу-маму не спрашивает. А я-то рассупонилась, как дура – родной человек, мой человек… А ему про меня ничего не интересно! Ну и иди к черту! Как-то сразу во мне щелкнуло. Как будто выключилось. Он дальше треплется, а мне противно.
- Ты что! – сказал я. – Он, наверное, подумал, что это будет бестактно. Выяснять про твоих родителей – как будто сватовство.
- Не знаю, - сказала она. – В общем, дошли до моего дома, зашли в подъезд, и я ему говорю: «Спасибо, что проводил, пока». Он прямо сглотнул. «Пока», - говорит. Повернулся и убежал.
- Интересно, - сказал я.
- Да. Пока шли по Горького, по Чехова, по Каляевке – я уже всё размечтала во всех подробностях. Такой хороший, добрый, умный А на Бутырской вижу – холодный, тупой, самовлюбленный «мальчик из хорошей семьи»…
Я вздохнул.
- А может быть, мне просто очень сильно писать захотелось, - тоже вздохнула она. – Представляешь, входим, квартира маленькая, современная, дверь сортира в прихожую смотрит, я бегу в сортир, и он слышит «дззззз». Ужас, кошмар, позор. Но ничего. Я потом все-таки вышла за него замуж. Но ненадолго.
Драгунский

давным-давно мы нравились друг другу

НЕ МАТЕМАТИК

Давно это было. Я тогда был женат еще на своей первой жене. Однажды пришел в одну компанию, в гости к одной девушке (вернее, к женщине, молодой даме, потому что она как раз недавно вышла замуж). У нас с ней раньше была некоторая симпатия - но безо всякого. Так - выразительно переглядывались, долго прощались, не отпуская рук, но и всё, клянусь.
Вот. Пришел я к ней в гости один, без жены (с женой мы были в постоянной ссоре). Народу человек десять или около того. Выпили. Потом танцы. Она меня пригласила. Танцуем в обнимку, и она спрашивает:
- А зачем ты на (фамилию называет) женился?
- Влюбился и женился, - говорю.
- Она же дура и сука, - говорит она. - Я ее лучше тебя знаю.
- Не надо, - говорю. - Зачем ты так?
- Извини.
Еще потанцевали, она ко мне прижимается и говорит:
- А ты мне всегда нравился... Как странно всё. И я видела, что тебе нравлюсь. А вот так вышло. Бред какой-то. Ты мне и сейчас нравишься. А я тебе? Только честно. Без балды, типа я женат, ты замужем, не будем портить себе жизнь, хуе-мое... Просто честно сказать можешь - нравлюсь, нет?
- Нравишься, - говорю.
- Ты меня хочешь? Честно только говори!
- Хочу, - говорю.
- Вот прямо сейчас? - прижимается еще сильнее.
- А что, можно? - я даже засмеялся.
- Конечно. Я сейчас всех повыгоняю, и мы с тобой останемся.
- А как же (называю имя ее мужа, он тут же, в углу комнаты, сидит на диване и с кем-то болтает, коньяк пьет)?
- Да ну его! Это моя квартира, понимаешь? Моя, ничья больше! (у нее отец был очень важный товарищ, и подарил ей шикарный старый кооператив, три комнаты, центр, метро два шага, потолки три двадцать).
- Ты что?
- А то. Сейчас я их выгоню к ебеням, и мы с тобой останемся.
Подтанцовываем к столу, она берет ложку и как застучит в тарелку.
Все вздрогнули, перестали танцевать. Кто-то встал с дивана. Кто-то из кухни прибежал, стоит в дверях.
- Ребята, - кричит, - ребята!
Я ее как дерну за руку:
- С ума сошла! Перестань! Стоп!
- Ребята, - кричит, - почему не все танцуют? А ну-ка, танцы-шманцы-обжиманцы! - оттолкнула меня, кого-то другого закрутила, руки ему на плечи...

Я рассказал это одному своему пожилому знакомому. Чтоб он мне помог понять - что всё это значит?
- Это значит, что ты не математик, - сказал он.
- Что-что? - я не понял.
- Математик - это человек, которому интересно. Ин-те-рес-но! Это для него самое главное. Ему просто очень интересно, как всё происходит. Безо всяких "зачем", "почему" и "что потом делать".
- Нет, ну а правда, если бы она всех выгнала, это же дикий скандал! - я даже руками всплеснул. - Хорошо, допустим, все ушли. Ну, потрахались, а что потом? У нее муж, у меня жена...
- Вот я и говорю - ты не математик.

Потом мы с ней встречались пару раз, в гостях. Привет-привет, как дела, все отлично... Нет, не математик.
Драгунский

причина всех причин

ДОПОЛНЕНИЕ К ПРЕДЫДУЩЕМУ

Я в гендерные драки влезать не буду. Кто кому что обязан по части готовки и мытья посуды – это пусть граждане и гражданки сами решают.
Но на один простой вопрос отвечу.
«Как же это получилось, что они друг о друге ничего не знали?»
И почти точно такой же вопрос. Про то же самое:
«Что, они не жили вместе до свадьбы, что ли?»

Отвечаю:
Конечно, знали! Но, как выяснилось, не всё.
Далеко не все пары ведут общее хозяйство до брака. То есть живут настоящей семейной жизнью, когда складываются общие привычки и общий бюджет. Я не знаю, какой процент будущих семейных пар живет вот так. Но почему-то уверен, что не 100% и даже не 75%. Может быть, половина. А в половину попадать – не обязательно.

Конечно, эти мои друзья женихались примерно полгода.
Ходили в кафе. Вместе ездили отдыхать, и ещё пару раз – он на конференцию, а она с ним, якобы от газеты. Так сумели устроить.
Но в туристических поездках – пансион и кафе, а на выездных конференциях и вовсе трехразовое питание за счет принимающей стороны.
Конечно, он много раз, после вечера в кафе, провожал ее и оставался у нее, и она кормила его завтраком: яйца всмятку, поджаренные кусочки хлеба, кофе со сливками.
А когда он, случалось, проводил у нее целый уик-энд, она готовила отличный обед и превосходный ужин. Умела ведь.
Но приятные дни вдвоем и семейная жизнь – вещи разные.

Да и вообще ерунда всё это.
Вот другой мой приятель давным-давно рассказывал:
«Мой дедушка был прапорщик, георгиевский кавалер. А моя бабушка была сестрой милосердия.
Они познакомились в 1915 году на фронте. Через год обвенчались.
А в 1968 году развелись.
Не сошлись характерами
».
Драгунский

не лезь, советчик, к игрокам

ВОСПИТАНИЕ И ЧУВСТВО

У меня на факультете был один друг. Вернее, хороший приятель. Мы часто с ним сидели и курили в нижнем холле первого гуманитарного корпуса на Ленинских горах. Значит, это было на третьем курсе или позднее. Потому что до того мы учились на Моховой.

Так вот.
Сидим мы с ним на перемене, курим. И он мне опять, в сотый раз, говорит, как сильно он влюблен в одну нашу сокурсницу. Причем влюблен не просто так, а страстно. Хочет ею, извините, овладеть. Наслаждаться ее телом.
Но именно поэтому он стеснялся признаться ей в любви. Да и вообще просто начать ухаживать. Встречать-провожать, водить в кино, кормить мороженым в вафельных стаканчиках и поить у мраморного прилавка «Гастронома» виноградным соком за 14 коп. Вот такая была палитра галантности у скромных студентов в начале семидесятых…
Но он стеснялся все это делать именно из-за того, что ощущал страстное плотское чувство. Вот если бы это была обыкновенная слегка возвышенная полулюбовь, полудружба, которая потом со скрипом переползает в постель – тогда другое дело. Тогда пожалуйста. Потому что он был благовоспитанный мальчик из очень интеллигентной семьи. И она тоже, кстати, была хорошей девушкой из хорошей семьи. И ему казалось, что его чувство – неприлично.
- Вот если бы она была блядь какая-нибудь, - тосковал он. – Я бы тогда без разговоров, по стакану портвейна, взял за жопу, и все дела… А она такая светлая, такая милая, такая чистая. Но я ее так хочу, просто до слез. Как ты думаешь, она мне когда-нибудь даст?
- Если будешь сидеть и ныть, то не даст, конечно. Откуда же ей знать, что тут такая Ниагара чуйств-ссс… - хихикал я.
- Не смей смеяться! – обижался он. – Значит, не даст?
- Даст, даст, - успокаивал я. – Конечно, даст.
- Точно? Ты уверен?
Он мне страшно надоел.

Вдруг я вижу, что по этому длинному стеклянному холлу идет она. Вдалеке, мимо нас. Ее звали Алла, я прекрасно помню. И я вдруг как крикну:
- Алла! Алла! – и машу рукой. – Подойди на минутку, тут один вопрос!
Она останавливается, поворачивается и идет к нам.
Мой друг краснеет, срывается с места и убегает.
- Привет, - говорит она. – Что такое?
- Алла, - говорю. – Ты только не бей меня портфелем по башке, ладно? Вопрос такой. Буду предельно откровенен. Сашка убежал, потому что стесняется. Он в тебя влюбился до полусмерти. Ты не смейся, но это просто бешеная страсть. Обожает. Во сне видит. Жить не может.
Она присела на банкетку рядом со мной. Спрашивает:
- Ну, и?
- Буду краток. Вот скажи, ты ему, проще говоря, дашь?
- Прямо сейчас? С ходу? – смеется. – С ходу, конечно, нет. А вообще – как ухаживать будет. Будет провожать, приглашать в театр, дарить цветочки – тогда, наверное, да. Тем более, что сейчас у меня никого нет. И вообще он мне даже нравится, я его давно заметила.

Тут звонок. Мы вскочили и побежали в разные стороны.
В конце дня натыкаюсь в раздевалке на своего друга. Он на меня волком смотрит. А я ему весело так:
- Ура! Кричи ура, кому сказано!
- В чем дело?
- Ты ей нравишься. Она сказала, что с удовольствием тебе даст. Не сразу, конечно, не в первый раз, она же хорошая девушка…
- Ты что, прямо вот так с ней говорил?! – у него даже рот перекосило, то ли от гнева, то ли от страха.
- Да. Прямо вот так. Она сказала: только пусть сначала поухаживает.
- Я сейчас тебе дам по морде! – кричит он, и чуть не плачет.
Хорошо, мы рядом с урной стояли. Я черный железный круг схватил:
- Спокойно, - говорю. – Без рукосуйства. А то влетит.
Он повернулся и убежал.

С тех пор он обходил меня за десять метров. А если мы все-таки сталкивались, отворачивался.
Ну, ладно.
Месяца через три захожу в буфет, там эта Алла сидит. Беру компот и коржик, подхожу:
- У вас свободно, мадемуазель?
- Свободно, - говорит она довольно злобно. – Хоть в футбол играй. Ну, где же этот безумный Меджнун? Я, к твоему сведению, двух человек отшила. В ожидании бешеной страсти…
- Именно что безумный, - говорю. – Глубокий шиз. Ну его.
- Ты что, нарочно надо мной издевался?
- Что ты! – говорю и кладу ей ладонь на руку. – Что ты! Он так страдал, мне все мозги прокапал, честно.
- А раз честно, - говорит она, - тогда теперь ты должен за мной ухаживать. Давай, веди меня сегодня в кино. Или просто погулять. Вокруг главного корпуса. Такая погода, и яблони цветут.
- Алла, - говорю, - ну, бог с тобой. Я ведь люблю другую девушку. Ты же знаешь, кого, и все это знают, и мы с ней хотим пожениться.
- Иди отсюда.
Я и ушел. Даже компот не допил и коржик не доел.
Драгунский

на волю, в пампасы

ДИАЛОГИ, ДИАЛОГИ

- Луиса, я не хочу ничего скрывать! Я должна сказать тебе прямо – я люблю Антонио, твоего мужа!
- Вот еще новости! Служанка влюбилась в господина! Ты, наверное, насмотрелась мыльных опер, бедняжка Исабель? Что ж, повздыхай после работы за стаканчиком сангрии! Девушкам это полезно, ха-ха-ха! Но только смотри у меня, не подворачивай юбку слишком коротко!
- Нет, Луиса, это серьезно. Я люблю его, и он любит меня!
- Он? Тебя? Кто тебе это сказал, Исабель?
- Мне говорит об этом его взгляд! Всякий раз, когда я вытираю пыль в его кабинете, он смотрит на меня так, что у меня начинает биться сердце!
- Ха-ха-ха! Нет ничего удивительного! Точно так же он посматривает на любые молодые ножки. Мужчины все таковы. Похотливые самцы!
- Нет, Луиса! Это не взгляд похотливого самца! Это взгляд человека, который страстно влюблен! Луиса, мы с Антонио должны быть вместе!
- Что ты выдумала, маленькая подлая негодяйка, мерзавка, тварь? Ты хочешь соблазнить моего мужа?
- Не оскорбляй меня, Луиса! Моя мать воспитывала меня в строгости! Разврат никогда не коснется меня! Я не потеряю невинности до свадьбы, клянусь слезами Мадонны!
- Тогда иди подметай пол! На веранде со вчерашнего дня пыль! Иди, работай, и не морочь мне голову своими глупостями!
- Ты меня не поняла, Луиса! Выслушай меня!
- Давай, только поскорее!
- Луиса, отдай мне Антонио! Я люблю его! Он любит меня! Мы будем счастливы! У нас будут дети!
- И это вместо благодарности за то, что я взяла тебя, несчастную нищенку, на работу! В благородную семью, в богатый дом! У тебя есть постель, еда, и деньги! Другая ноги бы целовала своей госпоже, а ты собралась увести у меня мужа!
- Отдай мне его, Луиса! Ты ведь тоже любишь его! Когда вы венчались, ты ведь клялась, что сделаешь для него всё! И вот теперь настал этот час! Подари ему счастье, освободи его от супружеских уз, и отдай его мне! Потому что он давно разлюбил тебя, и встретил во мне новую любовь!
- Да, Исабель… Антонио в последние годы не тот, что в юности…
- Вот видишь, Луиса! Отдай же его мне!
- Ничего, ничего! Так бывает со всеми мужчинами после сорока пяти! Но тебя, жалкая беднячка, это не касается! Это мой муж, и мы будем с ним до конца жизни! Он оставит свое состояние только мне и моим детям. А ты, маленькая провинциальная стерва, забудь свои пустые фантазии! А не то я выгоню тебя из дому!
- Нет, Луиса, я добьюсь своего! Он будет моим!
- Ха-ха-ха! Он никогда не будет твоим, даже если меня сейчас хватит удар и я умру на твоих глазах. Кто ты? Посмотри на себя! Жалкая беднячка из далекого городка на краю сельвы! У тебя два платья, и оба купила тебе я! У тебя ни гроша за душой!
- Но разве я недостойна большой любви?
- Прочь! Ты мне надоела! Заткнись! Еще слово, и я тебя рассчитаю! Отнять у меня моего Антонио, ишь, чего захотела! Вон!
- Я все равно…
- Вон!!
- Я все равно…
- Вон!!!

Вот за что любят латиноамериканские сериалы.
Не за экзотику заморской жизни. Не за фантазии о золотой рыбке, которая приплывёт и исполнит все желания. И даже не за постоянный запретный привкус инцеста.
Больше всего их любят вот за такие диалоги.
За то, что всё – вслух. Всё выплескиваются наружу. Как будто не люди говорят, а их тайные мысли и бессознательные желания ведут грубый и напористый разговор.

Представим себе эту же сцену у Чехова:
Луиса сидит у окна, перебирает письма.
Входит слуга Педро. Останавливается перед ней, долго молчит.

ЛУИСА: (дочитав письмо, вздыхает и прячет его в конверт). Что у тебя?
ПЕДРО: (держа в руке осколки). Исабель опять разбила вазу, когда убирала в кабинете у сеньора Антонио.
ЛУИСА: Если разобьет еще что-нибудь, скажи Хуану, чтоб он ее рассчитал. (Отворачивается к окну.) А сейчас в сельве, наверное, дождь, страшное дело…

Так что вот. Страшное дело.
Драгунский

почти молодые и очень злые

ГИДРОПЛАН

- Я хочу сделать тебе предложение, - негромко и торжественно сказал Митя.
- Делай! – весело сказала Юля и поцеловала его в щеку.
Они жили вместе уже почти четыре года. Снимали пополам квартиру, и у них даже было что-то вроде общего бюджета: на чай-кофе-сахар; на подарки, которые они делали общим друзьям; ну и, конечно, на отпуска. Но о женитьбе речь пока не заходила. Хотя, конечно, Митя иногда этак намекал. Говорил: «Хорошо бы устроить свадьбу в Греции», и даже: «Я хочу, чтобы у нас было трое детей». То есть выходило, как будто их брак – дело давно решенное, только надо немного погодить.
Но вот, наконец, пора настала.
- Ну, давай, я жду, - Юля обняла его.
- Погоди, - он снял ее руки со своих плеч, сел на табурет. – Садись. – она села напротив – разговор был в кухне. – Послушай. Я заказал гидроплан.
- Гидроплан? – Юля помотала головой. – Ты хочешь мне предложить покататься на самолете?
- Вот именно! – счастливо засмеялся Митя. – Мы полетим на маленьком гидроплане, тут есть такая фирма… В субботу. Полетим на озеро, полетаем над водой, а потом приводнимся у дальнего берега. Там есть полуостров Гусиный Нос. В маленьком охотничьем домике нас будет ждать романтический ужин при свечах. Кейтеринг уже заказан, они на машине привезут. А потом мы снова сядем на гидроплан и улетим домой, уже как жених и невеста. А эти, из кейтеринга, все соберут и увезут. Здорово, правда!
- Здорово, - сказала Юля. – То есть ты мне предложение будешь делать не сейчас, а там? В охотничьем домике, при свечах?
Митя кивнул, встал, повернулся к плите и включил чайник, потому что была среда, утро, и надо было на работу.

Гидроплан был маленький и красивый, там сиденья пахли, как в новой машине, и закат над озером был роскошный, в полнеба, и чудесно светилось окошко в бревенчатом лакированном домике. Стол, белая скатерть, фрукты, паштет из фазана в виде фазана с перьями. Свечи.
Официант разлил вино по бокалам.
- Спасибо. Идите, - сказала ему Юля и подняла глаза на Митю.
- Что? – спросил он.
- Нет, это я спрашиваю, «что», - сказала Юля. – Что ты молчишь?
- Стараюсь осознать момент, - засмеялся он. – Ну, давай выпьем за нашу будущую счастливую семейную жизнь.
Поднял бокал, потянулся чокнуться.
- А предложение? – сказала Юля.
- Тебе что, обязательно надо словами? Ну, пожалуйста! Предлагаю тебе руку и сердце. Будь моей женой. Выходи за меня замуж. Что там еще надо?
- Спасибо, - сказала Юля. – Я подумаю.
- Что? – сказал Митя.
- Да ничего, - сказала Юля, отпила вино, оторвала фазаний хвост, зацепила паштет лопаточкой и положила себе на хлеб, откусила. – Ты думал четыре года, теперь моя очередь по-раз-мыс-лить, - сказала она набитым ртом. - Но я не буду столько тянуть, не бойся. Но хотя бы месяц мне все-таки надо.
- А быстрее нельзя?
- Можно, - сказала Юля. – Можно совсем быстро. Мой ответ – нет.
Митя поставил бокал и посмотрел на нее очень внимательно.
- Потому что предложение делают не через четыре года совместной жизни, а через неделю, после третьего секса! Так мои папа с мамой женились. И твои тоже, уверена! Слетай на гидроплане, спроси.
- Сучка, - грустно сказал Митя.
- Кобелек, - задумчиво ответила Юля и позвала: – Официант! Счет!
- Оплачено! – крикнул Митя, встал из-за стола и пошел к двери.

Юля смотрела, как взлетает гидроплан, маленький и красивый на фоне солнца, которое краем уже касалось горизонта. Самолетик сделал круг, пролетел у нее над головой, опять удалился, сделал вираж и вдруг чиркнул крылом по воде, подняв тучу багровых от солнца брызг. Перевернулся, упал в воду колесами кверху и стал медленно – или ей только так показалось – стал медленно тонуть.
Слава богу, ребята из кейтеринга ничего не заметили. Юля вернулась в город на их машине.

Дома она долго разбирала шкаф, но потом решила позвонить его матери.
- Анна Николаевна, случилось ужасное несчастье. Ваш сын…
Но тут открылась дверь, и ввалился Митя в сыром и мятом костюме.
Он сел на пол, прислонился головой к ее коленям.
- Анна Николаевна, ваш сын сделал мне предложение.
В трубке послышался какой-то крик. Юля нажала отбой.
- Вот видишь, - сказала она. – Твоя мама тоже против.