Category: ссср

Category was added automatically. Read all entries about "ссср".

Драгунский

Денис Драгунский. Как они нас любят!

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

Драгунский

органы разберутся!

НИ ПРИ ЧЁМ

Жил-был в городе Хабаровске мальчик 17 лет. Впрочем, может быть, дело было в Воронеже. Или в Вологде. Не так важно.
Мальчик учился в десятом классе. Он был в комсомоле, ходил на все митинги и демонстрации, кричал «ура» товарищу Сталину и, вместе со всеми, требовал расстрелять троцкистов, зиновьевцев и бухаринцев, как бешеных собак. Он даже сам нарисовал такой плакатик и поднимал его над головой. Было фото в молодежной газете, он сохранил этот номер, спрятал в папке, где лежали его документы – свидетельство о рождении, аттестат за восьмой класс и две похвальные грамоты.
Это было в 1937 году.
Но вот в 1938-м его арестовали. Вместе с половиной класса. Ему вменили участие в антисоветской террористической организации с целью убийства товарища Сталина. Подельниками были ребята, с которыми он учился все школьные годы. Предложили написать всю правду о преступной деятельности всей их подпольной организации. Конечно, немного побили. Выбили три зуба и сломали ребро; чепуха, если по большому счету
Мальчик был в некоторой растерянности. Он точно знал сам про себя, что он лично ни в какой террористической организации не состоял. Он также ничего не слышал и не подозревал антисоветского о своих товарищах. Все это был какой-то бред. Но, с другой стороны, если он ничего не знал – значит ли это, что ничего не было? Вдруг они конспирировались? Да, но почему тогда его тоже арестовали? Ответ: либо по ошибке, либо – скорее всего – по ложному доносу! Эти враги народа решили его утопить, из мести, ненависти, из бессильной ярости, черт их знает.
Поэтому мальчик начал писать письмо товарищу Сталину. Оно, как положено, начиналось словами о «чудовищной ошибке в результате клеветнического доноса», и должно было закончиться клятвой в верности, в желании отдать свою кровь по капле, и всё такое...
Но мальчик не успел дописать свое письмо.
На пороге камеры показались вохр и следователь.
- Этот на выход, - брезгливо сказал чекист. - Юраков, отведи!
Мальчик натурально обделался.
- Блядь! – сказал чекист. – Юраков, стащи его в мыльню. А потом сам знаешь.
***
Дело обстояло так:
Верочка Нисс, дочка второго секретаря обкома ВКП(б), дружила с этим мальчиком, они ходили в кино, и он ей два раза дарил ландыши. Поэтому она вечером сказала папе:
- Пап, Вадьку забрали, ну зачем? Он хороший.
- Тьфу на вас на всех! - сказал усталый Трофим Альбертович Нисс.
- Ну пап! - заныла Верочка.
- Ой, - сказал Трофим Альбертович, и позвонил кому надо.
***
Поэтому вохр Юраков выдал мальчику полотенце и новые штаны, потом проводил его в цейхгауз, где вернул ему одежду, а далее отвел в кабинет к следователю.
Следователь объявил мальчику об отсутствии события преступления и отобрал подписку о неразглашении.
***
Поэтому мальчик до самой своей смерти - а умер он аж в 2009 году, в возрасте 88 лет - был убежден, что все было в целом правильно и справедливо.
Вот, например, его тоже арестовали. Да-с, при Сталине, представьте себе! Если угодно, в тридцать восьмом году. Арестовали по ошибке, а скорее всего – по ложному доносу.
Но ведь разобрались!
***
Потому что объяснить ему никто ничего не мог.
Трофим Альбертович Нисс был арестован через неделю и расстрелян еще через месяц, а Верочка отправилась в Кокчетав, где умерла от воспаления легких. Начальник из НКВД, который дал указание отпустить мальчика, тоже был расстрелян, вместе с Ниссом. Следователь застрелился сам, а вохра Юракова никто не спрашивал, да ему и без разницы было.
***
В общем, разобрались.
Тем более что мальчик и в самом деле был ни при чем.
Драгунский

сны на 27 сентября 2014 года

ТРИ СТРАННЫХ СНА

приснились мне под утро.

1. Сестра Лиза.
Оказывается, у меня есть старшая сестра. Зовут Елизавета. Ей лет двадцать – потому что мне во сне лет шестнадцать, не более. Она высокая, стройная, ладная. Даже красивая –красотой 1960-х, когда были бардовские песни у костра, физики-лирики и все такое. Короткая стрижка – светло-русые волосы, высветленная челка, зеленые глаза, чуть курносый острый нос, конопушки на румяных обветренных щеках. Пышет здоровьем и силой, от нее пахнет женщиной – нет, не потом и не боже упаси чем, а исходит от нее особенный, ощутимый, тут же различаемый подростками нежный запах молодого созревшего тела.
Она злая, эта Лиза. Она кричит на нас с мамой. Говорит маме что-то обидное (не помню, что). Мама закрывает лицо ладонями, горестно качает головой. Мама кажется гораздо старше, чем была в то, приснившееся время – тогда, в середине 1960-х, ей было едва за сорок, а во сне ей как будто семьдесят или больше. Я любуюсь Лизой, как она громко и уверенно говорит, требует, наступает. У нее ситцевое в цветочек платье без рукавов. Когда она взмахивает рукой, я вижу ее темную подмышку и уголок топлено-молочного цвета груди, между подмышкой и краем бюстгальтера.
Но вдруг мне становится жалко маму, как она чуть не плачет, и я обнимаю маму и кричу Лизе: «Не смей маму обижать, ты, дрянь такая, сволочь, я тебе сейчас врежу! Заткнись!»

2. Пластиковая карточка.
В супермаркете на кассе даю карточку, кассирша ее сует в маленький терминал, я набираю пин-код, все в порядке, появляется надпись «вытащите карту» - я ее вытаскиваю, а она вся сломана, вся в трещинах, гнется и сыплется у меня в руке.
Жена говорит: «Ничего, главное, платеж прошел».
Я говорю: «Конечно, ничего! Пойду в банк, и мне ее заменят».
Ничего-то ничего, но всё равно обидно.

3. Да здравствует Сталин!
За окном шумят детские голоса. Различаю крики «Сталин! Сталин!» Просыпаюсь. Выглядываю.
Там во дворе целое детсадовское сборище – дети в шортиках, в красных пилотках, с бумажными цветами и с небольшими, как флажки, портретами Сталина на палочках. Кричат: «Слава великому Сталину».
Ну, думаю, ладно. Такой особый детский сад, бывает, у нас же свобода, в конце концов – вот и сталинисты своим детишкам сталинский детсад оборудовали.
Я быстро одеваюсь, и вдруг оказываюсь в банкетном зале.
Накрытый стол, бутылки-фрукты, хрустальная люстра. Вечерние платья, черные костюмы.
Это мой юбилей.
Люди – мужчины и женщины – поднимаются и произносят поздравительные тосты. Но всё время говорят не обо мне, а о Сталине. «Под руководством великого Сталина ваш талант рос и расцветал, и вы в своих сочинениях отражали образ вождя народов, руководствуясь принципами литературы, которые сформулировал великий Сталин», и все такое.
Вот это да! – думаю. – Куда это я попал? Куда мы все попали? Дожили…
Драгунский

сон на 10 сентября 2014 года

КОМНАТА 2-15.

Приснилось, что я оказался в каком-то громадном здании, в комнате с хорошей кожаной мебелью, с ковром и горкой, где парадная посуда – но комната явно нежилая, гостиничный номер или приемная. Вот я там сижу, и входит незнакомая женщина, одетая строго и официально, в костюме на грани униформы – и это лишний раз убеждает меня, что я не в гостях, а в гостинице или в учреждении– и говорит:
- Всё, что оставил вам ваш умерший друг, находится на втором этаже, в комнате два-пятнадцать. Идите и забирайте.
Какой друг? Ну, не так уж важно.
Я встаю и иду. Выхожу в коридор, озираюсь и понимаю по номерам комнат, что я на четвертом этаже: все номера вроде 4-10, 4-11 и так далее.
Ищу лестницу вниз.
Здание и вправду громадное. Его огромность подчеркивает внутренний двор, куда смотрят редкие окна по другой стороне коридора, напротив дверей. Я заглядываю туда, вижу большой замкнутый со всех сторон колодец, своего рода атриум. На дне газон и деревья в кадках, наверху – а этажей тут не менее восьми – стеклянный купол, мелко переплетенный металлическими конструкциями.
Нахожу за поворотом лестницу.
Спускаюсь, вхожу в комнату 2-15.

Это кабинет физики, как в старых школах. Лабораторные столы с горелками, а по стенам – застекленные шкафы со старинными приборами – ртутными барометрами, электрофорами и проч.
- Вот в этом шкафу, - говорят мне девушки в синих лаборантских халатах. – Вот здесь, здесь, вот оно, вот что он (то есть мой умерший друг) вам оставил.
Протягивают мне хрустальный бокал. В нем – подвеска на цепочке. Очень большой продолговатый рубин в золотой оправе, а сверху, где ушко для цепочки – маленькая бриллиантовая корона. В три зубца.
- Это всё? – говорю я.
- Всё, - отвечают они. – Берите и уходите.
Я вынимаю подвеску. Роняю ее. Поднимаю с пола. Вижу, что бриллиантовая корона оторвалась и ускакала под шкаф. Цепочка тоже куда-то делась. Наверное, провалилась в щель между старыми скрипучими досками пола. То есть у меня в руках красный драгоценный камень в жирной, с цветами и вензелями, золотой оправе
- Ах, какой большой рубин! – голосят девушки-лаборантки. – Он очень дорогой! Это огромные деньги! Забирайте скорее.
- Слишком большой, - говорю я. – Из него даже перстня не сделаешь.
- Мы вам скажем адрес, - отвечают они. - Ювелирная мастерская, где его обточат, или даже, может быть, сумеют расколоть на два, на три, на четыре камня!
- А корона и цепочка? – спрашиваю.
- Сейчас мы принесем веник и будем двигать шкаф, - говорят они.
- Ладно, - говорю я. – Не надо.
- Заберите бокал, он тоже ваш.
- Не надо! – я заворачиваю рубин в носовой платок, кладу в нагрудный карман (оказывается, я в костюме) и выхожу из комнаты два-пятнадцать.
Иду обратно.
Только сейчас соображаю, что наверху, там, откуда я спустился, меня ждет жена.

В коридоре меня нагоняют и обгоняют школьники. Первоклассники, наверное. И первоклассницы тоже. Они идут колонной по четыре, попарно взявшись за руки. Мальчик-девочка, мальчик-девочка. Я сзади вижу детские нежные затылки, с расчесанными надвое и заплетенными в косички-бублики волосами у девочек, с подстриженными машинкой шейными ложбинками у мальчиков.
Дети поют чистыми и звонкими голосами, как Большой Детский Хор Всесоюзного Радио и Телевидения:
Страна моя, прекрасная,
Невъ***чески классная!
Страна моя, любимая,
Невъ***чески сильная!
Страна моя, бескрайняя,
О***тельно странная!

Уходят, скрываются за поворотом.
Я иду по коридору. Там в низких шкафах стоят толстые красные книги. Издалека похожи на «КПСС в резолюциях» - было такое многотомное издание красного цвета.
Между книгами торчат бумажки, на них написано от руки – 170 руб.
То есть это распродажа.

Подхожу ближе. Нет, это не «КПСС в резолюциях», а школьные выпускные альбомы. Их очень много.
Рядом на старой школьной банкетке – деревянной, поверху обитой дерматином – сидит женщина лет сорока, модно и дорого одетая, отлично причесанная, ухоженная и довольно красивая, надо признать. Прикрыв лицо руками – поставив ладони домиком над бровями – она хохочет. У нее вздрагивают плечи.
Наверное, ее рассмешила эта матерно-патриотическая песенка, которую дети пели своими ангельскими голосами.
- Смешно! – говорю я, подойдя к ней совсем близко.
- Ужасно! – говорит она, открыв лицо. Я вижу, что она плачет. Сначала мне кажется, что ее от смеха прошибла слеза, но потом понимаю, что она плачет всерьез.
- Ужасно! – рыдает она. – Здесь продаются наши выпускные альбомы. Мой альбом в том числе, вот! – она вытаскивает его с полки. – За сто семьдесят рублей, вы понимаете? Просто за копейки! Каждый сможет купить мой выпускной альбом! И увидеть меня! Какая я была в первом классе! Какая я была в седьмом на физкультуре! Какая я была чудесная, стройная, милая! Каждый может сравнить с тем, во что я теперь превратилась! Ужасно!
Я смотрю на нее. Теперь она выглядит просто отлично. Наверное, думаю я, лучше, чем тогда, когда она была юным существом в маечке, с бантиком на макушке.
- Не покупайте мой альбом! – умоляет она. – Не открывайте его! Поклянитесь! Клянетесь?
- Клянусь, клянусь, - говорю я.

И вот, в этот самый миг, я вдруг понял, кто был мой умерший друг, и вся его жизнь и наша с ним дружба за секунду пронеслась передо мною.
Но когда проснулся - напрочь забыл. Но на всякий случай проверил нагрудные карманы своих пиджаков. Думал, вот так сумею вспомнить. Нет. Не вспомнил.
Драгунский

книжку, что ли, сочинить?

ЗАМЫСЕЛ ИСТОРИЧЕСКОГО ДЕТЕКТИВА

У Сталина было два тайных-претайных советника - Сергей Крылов и Ефим Гульман.
Оба – штатские. Но во флотских кителях. Но без погон.
Они жили в двух тайных комнатах гостиничного типа, примыкавших к сталинскому кабинету. В Кремле, и на даче тоже.
Семей у них не было, но раз в неделю им привозили спецсотрудниц Лечсанупра Кремля. Крылову по субботам, Гульману по воскресеньям, уважая его происхождение - хотя приходилось доплачивать сотрудницам за работу в выходные дни.
Между Крыловым и Гульманом шла нешуточная борьба за влияние на вождя.
Хотя при всём при этом они были по-дружески привязаны друг к другу. Тем более что туалет и умывалка у них были общие. Поэтому они иногда кидали монетку – чей совет подать Сталину как общее согласованное мнение.

Но вообще выходило так, что все хорошие советы – например, построить Днепрогэс или сажать лесополосы – давал Сталину Крылов, а все плохие – например, устроить ГУЛАГ или попытаться оттяпать кусок Ирана, что в итоге вызвало ссору с бывшими союзниками – Гульман.

Развязка наступает, когда Крылов и Гульман узнают, что их перепутали в роддоме, и Крылов на самом деле Гульман, а Гульман – Крылов.
Но настоящий отец у обоих один – угадайте, кто?
Драгунский

еще раз к вопросу о сексе в СССР

ТРАНССЕКСУАЛЫ И СОВЕТСКАЯ ВЛАСТЬ

В СССР были транссексуалы. А вот проблемы транссексуалов – не было. Она, эта проблема, решалась быстро и споро, по мере возникновения, в каждом конкретном случае.
Вот таким примерно манером (я говорю о 1970-х годах):

Когда человек (мужчина или женщина) чувствовал неодолимое желание сменить пол, он, некоторое время помыкавшись – поскольку вывесок «здесь меняют пол» в СССР не было – этот человек так или иначе попадал к специалисту-сексопатологу.
Сексопатолог давал заключение: «Данный гражданин (гражданка) действительно, по объективным медицинским показаниям, нуждается в смене пола».
Довольно часто дело ограничивалось сменой паспортного пола. Тоня Сергеева становилась, как правило, Антоном Сергеевым, а Яша Задунайский – Яной, Задунайской же (хотя иногда они брали себе совсем новые имена и другие фамилии). То есть им выдавали новый паспорт.
Довольно часто транссексуалы – бывшие женщины, ставшие мужчинами, то есть Сони, ставшие Сережами – находили свое семейное счастье с женщинами (скорее всего, у жён этих «паспортных мужчин» были лесбийские склонности). Я слышал от врачей о таких случаях. Что характерно, жёны не всегда так уж строго хранили тайну, что их Миша – на самом деле Маша. В этих семьях иногда были дети – от прежнего брака жены. И общество – даже в маленьких городках – относилось к этому с похвальным безразличием.

Но бывало, что речь шла о хирургическом вмешательстве. В обоих случаях – когда из Яши делали Яну, а из Тони – Антона – протезирование осуществлялось с помощью кусочка сигмовидной кишки. Когда речь шла об изготовлении мужского органа для бывшей женщины – новоиспеченного мужчину снабжали следующей легендой: «в армии служил, был взрыв, все в клочья, едва не умер от потери крови, спасибо врачам, из кусочков кое-как сшили… поэтому и выглядит вот так, не совсем обычно… но мы же любим друг друга, в том ли дело…»
По просьбе обратившегося и по заключению эксперта-сексолога (подписи профессоров, круглая печать) – человека направляли на операцию.
Бесплатную, кстати говоря!
Заключение эксперта почти всегда было положительным. Исходя из некоей, что ли, презумпции разумности: ведь отрезать или пришить пипиську, да еще сменить паспорт – это не делается назло соседке! Значит, человеку на самом деле нужно.

Почему так было в кошмарном СССР?
Потому что в кошмарном СССР была одна недурная черта: высокая ценность науки, разумности, рациональности.
Люди понимали, что неодолимое стремление индивида сменить пол – это некая объективная психобиологическая реальность.
А не «разврат» и не «влияние растленного Запада».
И уж конечно, не «козни сатаны».

P.S. Все сказанное выше не означает отрицания Голодомора и ГУЛАГа.
Драгунский

старинная немецкая оптика

СЛИШКОМ РАНО СТАЛО ПОЗДНО

- Что вам мешало раньше? – спросил лейтенант госбезопасности Хлюмин у подследственного Мешкова-Громова.
- Что-что? – вздрогнул Мешков-Громов и выпрямился на табурете. Он все время пожевывал, приноравливал губы и челюсти: еще не привык без зубов.

У Хлюмина было хорошее зрение. На врачебных осмотрах он свободно читал далекие мелкие буквы. И вблизи не щурился. Но в верхнем ящике стола у него лежали круглые очки с золотыми дужками. Подарил профессор Туров: возьмите на память! Профессор был дряхлый философ. Совершенно ни при чем. Но шел по первому разряду. Очки Хлюмин взял. Профессор сказал, что это очки его покойного учителя из Фрайбургского университета. Эх. Сто верст до Тутлингена, родные места.
Очки заметно приближали. На лице подследственного начинали виднеться грязные поры, нарывы, шелуха и седая щетина. Подследственному становилось еще страшнее.
Вот и сейчас Хлюмин громко вытянул ящик стола, достал очки, нацепил на нос, подпер голову кулаками. Посмотрел пристально и сурово.

Мешков-Громов был пролетарский поэт. Отдельная квартира на улице Фурманова. «Станки поют, ряды идут, флаги рдеют, ветры веют». Хлюмин его помнил по школе имени Белинского, тот был на три года старше. Не узнал. Тем более что у Хлюмина теперь были небольшие квадратные усы, как у наркома Ягоды и германского канцлера Гитлера.
Мешков-Громов признался, что входил в террористическую группу с целью убийства товарища Сталина.
И вот Хлюмин его спросил – он никогда не спрашивал об этом, хотя вопрос сам собой напрашивался:
- Что вам мешало раньше?
- Что-что? – честно не понял Мешков-Громов.
Хлюмин снял очки, положил их в кожаный футлярчик с линялой золотой надписью Franz Sommerberg Optik, Freiburg im Breisgau, снова задвинул ящик стола.
- Вы сколотили преступную банду в тридцатом году. Написано собственноручно. Так? – спросил Хлюмин.
- Так, - сказал Мешков-Громов.
- Почему вы откладывали покушение?
- То есть его надо было убить раньше? – засмеялся Мешков-Громов, показывая пустые незажившие десны.
Хлюмин выскочил из-за стола, пинком сшиб Мешкова-Громова с табурета. Добавил пару раз ногой по спине.
- Встать, - приказал через минуту.

Мешкову-Громову было трудно подниматься в наручниках. Но он справился. Стоял, пошатываясь и глядя вниз. Хлюмин увидел, что у него длинный нос. Похож на скворца. У них дома жил скворец со сломанной лапкой. Папаша сделал ему из легкой латунной проволоки вроде протеза. Скворец ковылял по скатерти, когда его выпускали из клетки.
- Создав бандитскую группу, имея оружие, явки, связи! - сказал Хлюмин. - Имея квартиру на Можайском шоссе! Из окна можно было произвести выстрел! Но вы ничего не делали! Почему?
Мешков-Громов молчал.
- Потому что ты лжешь, – Хлюмин перешел на «ты». – Путаешь следы, – он достал из шкафа просторную кожаную куртку и перчатки с крагами, стал медленно одеваться. – Назови истинную цель вашей преступной группы!
- Мы хотели убить товарища Сталина, - вздохнул Мешков-Громов.
- Врешь, сволочь, - Хлюмин правой рукой схватил его за ворот, а левой ударил в нос. Брызнула кровь. – Правду говори! – он бил все сильнее. – Мозги выбью, сука! Правду! Правду!
- Оружия не было, - залепетал, застонал, зарыдал Мешков-Громов. – Насчет оружия я соврал! Но я хотел его убить. Все равно хотел. Я сам лично хотел перегрызть ему горло…
- И выпить кровь? – тихо, но отчетливо спросил Хлюмин.
- Да! – закричал Мешков-Громов и сложил губы трубочкой.
У Хлюмина спина похолодела, мурашки побежали.
Он прошептал:
- Волька Мешков, я тебя знаю. Ты кровосос. Ты любил, чтоб у девок месячные были, я помню, ты хвалился. Сталина надо было еще в двадцатом зажарить и съесть. Но тебе это приснилось, людоед, враг народа, шпион, предатель, террорист, падаль!
Хлюмин сбил его с ног, пнул в живот, заорал: «Людоед!» - громко, чтоб в коридоре слышно было. Пару раз плюнул в него.
Позвал конвоиров. Мешкова-Громова уволокли.

Хлюмин снял запачканную куртку и перчатки, кинул в угол.
Сел за стол. Снова вытащил очки, полюбовался надписью на футляре. Наверное, внук этого Франца Зоммерберга сейчас живет во Фрайбурге, владеет той же мастерской. Везет же людям. Даже завидно.
Но за что ненавидит Сталина пролетарский поэт Мешков, псевдоним Громов?.. Ведь соввласть ему дала буквально все! Интересно.
Да ладно! Ничего интересного. Главное – не размышлять. А то можно незаметно стать интеллигентом.
Драгунский

dunhill bruyere

ВОЖДЬ И ЕГО ПИСАТЕЛЬ

Загадку самоубийства Фадеева мне раскрыл старый писатель-чекист NN незадолго до своей смерти. Он просил меня молчать тридцать лет; минуло сорок, и теперь я могу рассказать эту историю.

- Тут три легенды, - сказал NN. – Номер один – тяжелый запой, как было сказано в медицинском заключении, прямо под некрологом. Это для народа. Застрелился по пьянке, с кем не бывает. Номер два – что ему невыносимо тяжело было встречать людей, которых он, фактически, сажал, и вот они вернулись из лагерей. Это для интеллигенции. Легенда номер три – искреннее и злое письмо в ЦК. Что, мол, партийные чиновники извели его талант под корень. Это – для отделов культуры обкомов и райкомов. Чтоб не увлекались администрированием.
- А на самом деле? – спросил я.
- Сейчас, – старик развязал тесемки на картонной папке и вытащил простую общую тетрадь, перелистал. Я увидел четкий фадеевский почерк. – Вот. Его заметки на память. Сорок седьмой год.

«Совещание у тов. Сталина по премиям. 12 крупных писателей. Сидим в приемной. Ждем полчаса. Поскребышев входит: «подождите». Ждем еще час. Поскребышев: «вы, вы, вы, и тов. Фадеев». Ведут двое военных. Коридор, комната. Чай, боржом, печенье. Сидим вчетвером еще сорок мин. Мол.чел. в штатском, сильно пахнет шипром: «Тов. Фадеев, идемте. Остальные обождите». Ведет, вводит в кабинет. На столе трубка, папиросы. Но дыма нет. Книга, какой-то том Ленина (не рассмотрел). Входит мол. ген-лейт: «Присядьте. Тов. Сталин неважно себя почувствовал, у него проф. Виноградов». Я: «Мне подождать?» Он: «Вот замечания тов. Сталина». Дает мне список лауреатов. Синим карандашом кто-то вписан, кто-то вычеркнут. Встаю: «Могу идти?» Он: «Посидите полчаса». Сам сидит за письм. столом! Потрошит папиросы, набивает трубку, нюхает, выковыривает спичкой, и опять. Я: «Тов. Сталин меня примет?». Он отвечает: «Трубка у тов. Сталина английской марки Дунхилл – белая точка на мундштуке, видите? Фирменный знак». Я: «Тогда я пойду?» Он: «Полчаса, сказано! Тов. Сталин очень внимателен к нуждам писателей. И носит потертый китель, понятно?». Полчаса прошло, он нажал кнопку. Вошел который шипром воняет. Отвел меня к нашим. Они: «Ну, что?» Я говорю, какой на товарище Сталине китель, какая у него трубка и какие он дал замечания. Потом мы четверо рассказываем это всем остальным. Поскребышев на нас смотрит: «Что, рады встрече с тов. Сталиным?» Все как закричат: «Счастливы! Счастливы! Какой он великий и простой!».
Через неделю в «Метрополе» - тот молодой ген.лейт. С двумя балеринками. «Тов. Фадеев!» «Тов. генерал!» Он балеринок отослал. Сели, выпили. Я: «Тов. генерал, я своим писателям рассказал, как я с тов. Сталиным встречался, а они теперь интервью дают, как он их принимал, это правильно?» Он: «Все о-кэй! Не бзди горохом!». Грубо и на ты. Я: «Как тов. Сталин себя чувствует?» Он ржет: «Хоть ты и писатель, а мудак!» Я все понял. Мудак, верно. Последний из мудэге, ха-ха-ха».

NN закрыл тетрадку и вздохнул:
- Он был очень наивен. Для него это был страшный удар. Стал пить. Но ждал, что на съезде Хрущев сознается, что никакого Сталина не было. А Хрущ начал всё валить на несуществующее лицо. На портрет в газете. И вот этого бедный Саша Фадеев не вынес. Стал алкашам на станции всю правду рассказывать. Они его избили. Не поверили. Народ, сука, не поверил! Он пришел домой и застрелился.
- То есть, вы хотите сказать…
- Ты что, такой же мудак? – засмеялся старый чекист.
- Но как же…
- Ай, я вас умоляю! – сказал он. – Геловани-Шмеловани. Монтаж-шмонтаж.
- Допустим, - сказал я. – А почему тогда Сталин умер? Жил бы до ста лет.
- Берия смешал все карты, - сказал старик, пряча тетрадь в папку. – Он хотел быть первым. Ну и напоролся. Вождь бывает только на портрете, запомни.
- А кто был этот молодой генерал-лейтенант? – спросил я.
- Неважно! – сказал старик и завязал тесемки.
Драгунский

этнография и антропология

ДУМЫ ЧАБАНА

Мой старший брат, известинский журналист Лёня Корнилов (умер в 2007 году), рассказывал:

В середине семидесятых он был в командировке в Казахстане. Нужно было сделать материал про старого мудрого простого казаха, человека земли.
Нашли такого: чабан, ударник, орденоносец, аксакал.
Лёня к нему приехал. Юрта, костерок, плов, водка, неспешный разговор.
Чабан долго и подробно рассказывает про овец, баранов, ягнят, про кошары, про летнюю жару и зимние ветры, про своих собак, которые лежат тут же, положив тяжелые морды на толстые лапы.
Бескрайняя рыжая степь. Бездонное бирюзовое небо, в котором едва заметными черточками реют беркуты. Запах овчины, свежего мяса и костра.
Однако надо, чтобы чабан сказал что-то политически зрелое.
Лёня решил без экивоков:
- Ну, а теперь, под конец, скажите что-нибудь про советскую власть.
- Советский власть? – переспросил чабан.
- Ну, да. Что вы, вот лично вы, думаете о советской власти?
Чабан задумался.
Он долго думал, глядя в небо, а потом печально сказал:
- Советский власть хороший. Но какой-то очень длинный…

Смешно, собственно, не это.
Смешно то, что мы, московские пустоболты, смеялись над аксакалом. Думали, что он под старость рассудок потерял. Что ему мнятся ханы, эмиры, басмачи и прочая Алаш-Орда.
Нам-то, дуракам, советская власть казалось вечной.
Хотя ей оставалось всего пятнадцать лет.
Liberte

этнография и антропология

ЧЕРНАЯ «ВОЛГА»

Отдельные молодые читатели спрашивают: а что такого крутого в черной «Волге»? Для них черная «Волга» - это разбитое дребезжащее левое такси. Почему начальник ездит на этом рыдване, а не на «Мерседесе»?
Конечно, таких вот внеисторических молодых людей очень мало.
Но и они заслуживают уважительного разговора.


Итак. О черных «Волгах».
Молодому жителю России не худо бы знать, что в СССР (даже в Москве) до середины 1980-х было ну совсем мало иномарок. Один процент, наверное. Ну, два (умоляю не придираться к цифре). Но очень, очень мало. Они были сразу видны в потоке машин, и на парковке тоже. В основном это были машины посольств и торгпредств. Иномарки в личном пользовании были у отдельных знаменитостей.
Чиновники ездили на отечественных автомобилях.
Самые главные (члены и кандидаты в члены Политбюро) – на больших (длинных, семиместных) ЗИЛах. Секретари ЦК, не являющиеся членами и кандидатами в члены ПБ - на малых (коротких, пятиместных) ЗИЛах. Министры, замы председателя Совета министров, заведующие отделами ЦК, первые секретари обкомов партии и приравненные к ним лица (напр., главный редактор «Правды», начальник 4 ГУ МЗ СССР - то есть главный кремлевский врач) – на «Чайках». Остальное начальство – на черных «Волгах». Включая замминистров, директоров крупных НИИ, секретарей обкомов, генералов…
Белые, серые и иные «Волги» продавались свободно – настолько свободно, насколько легко и просто в СССР было купить машину. По факту ими владели продвинутые товарищи. А простой народ ездил на «Жигулях», «Москвичах» и «Запорожцах». 

Конечно, кто-то мог купить черную
«Волгу». Чаще всего – списанную из государственного автохозяйства.
Но черная «Волга» и «Волга» черного цвета… Почувствйте разницу!
На черной «Волге» вдобавок стоял номер специальной серии, и это было видно за версту. В Москве это были серии МОС, ММК, МКА (ну и какие-то еще, наверное). В областях – номер начинался с двух нулей. Типа «00-34 РЯЗ».
Естественно, к черной «Волге» полагался водитель. Эти машины делились на «служебные» (на работу с работы и по делам) и «персональные» (круглые сутки в распоряжении). 

Итак, черная «Волга» – это символ, визитная карточка власти. Фраза «он теперь на черной «Волге» ездит» - означала  «он теперь ой-ой-ой, большой начальник».
Все это было, еще раз подчеркиваю, до середины 1980-х.