Category: театр

Category was added automatically. Read all entries about "театр".

Драгунский

Денис Драгунский. Как они нас любят!

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

Драгунский

тайны творчества, тайны любви

РЕЖИССЕР И ДЕВУШКА

Недавно разговаривал со своим приятелем – вполне состоявшимся драматургом, хотя пик его успеха уже прошел.
Я вспомнил о своем театральном опыте.

Я рассказал ему, что когда-то давно тоже писал пьесы, и как моей пьесой заинтересовался один прекрасный и довольно известный режиссер (когда я назвал его фамилию, мой приятель воскликнул: «Ого!»). Режиссер сказал, что ему нравится. Сказал, что это по-настоящему интересно. И он сказал, что будет это ставить! Я был на седьмом небе. С режиссером мы жили по соседству, и он стал заходить ко мне в гости, и я к нему тоже, мы говорили о всяком-разном, но преимущественно о театре, о моей пьесе. Жена режиссера говорила мне с некоторым удивлением: «Слушай, с ума сойти, он всегда бегает от авторов, – а с тобой вдруг такая любовь, наверное, ты на самом деле что-то классное написал?» Я просто млел и таял от этих разговоров.
Но дело кончилось ничем. Или ничем не кончилось, как правильно сказать? Он стал исчезать. Даже не исчезать, а как-то так: «Жуткая суета, старик, давай мы позже вернемся к этой теме, сейчас мне чуточку не до того, ты прости…». Так все и ушло, растаяло. Потом, через много лет, я все-таки у него спросил:
- Ты же говорил, что хочешь ставить мою пьесу? Ты ведь правду говорил?
- Конечно, правду, - сказал он и улыбнулся. – Зачем мне было врать? Ты же не член ЦК партии, не секретарь Союза писателей, чтоб говорить «да, да, конечно», а потом как-то увиливать. Я правда хотел ее поставить.
- Ну и что тебе помешало? Или – кто?
- Я хотел, - сказал он. – Я правда хотел. Даже в голове крутил, как буду ставить… А потом расхотел.
- Как?
- Да так как-то. Хотел-хотел, и вдруг расхотел. У тебя что, никогда так не было?
Я что-то пробормотал в ответ, вроде «ну да, наверное».
На том мы и расстались.
***
Я сказал своему приятелю, что все это в высшей степени странно.
Он, однако, возразил:
Представь себе, - сказал он, - Представь себе меня вот в том примерно возрасте, когда ты писал пьесы – то есть лет в тридцать с небольшим. Я тогда еще был инженером в своем «почтовом ящике». Представь себе, как я знакомлюсь с прекрасной девушкой. Мы впервые встречаемся в гостях у общих знакомых, между нами пробегает некая искра, я ее иду провожать, мы долго стоим у ее подъезда, я беру ее телефон, звоню назавтра, через пару дней мы идем в кино, потом в кафе, в театр, вот мы уже целуемся, и вот наконец она зовет меня к себе домой. Я знаю, что она живет с мамой, и вот сегодня мама уехала к сестре в Ленинград. Я покупаю букет, вино и торт, я принимаю душ, надеваю лучшую рубашку – и вот я у нее. Уже в прихожей я ее целую, вдыхаю чудесный запах только что вымытой головы, наглаженной блузки и тонких духов, у меня кружится голова, я хочу ее схватить и потащить туда, где какой-нибудь диван или хотя бы ковер… Но я же интеллигентный человек. Она, оторвавшись от поцелуя, вся уже румяная, ведет меня в комнату. Уютная квартира, в гостиной на столе чайник, вазочка конфет, красивые чашки: скромно, но изящно. Дверь в смежную комнату приоткрыта. Там виднеется край кровати. Ну просто как в кино. Она ставит букет в вазу, торт и вино на стол, мы садимся, я открываю бутылку, мы пьем, закусываем тортом, весело болтаем, бесстыдно глядя друг на друга, как бы в предвкушении того, что вот-вот должно произойти, и вдруг она говорит:
- Ого. Уже одиннадцать без четверти. Тебе, наверное, пора?
- Что? – меня как будто по башке ударили.
- Мне завтра вставать в полседьмого… И тебе, наверное, тоже?
Поднимается со стула и ждет, когда я двинусь к выходу.
Повторяю: я интеллигентный человек. Я вообще никогда не настаивал на сексе. Ни напором, ни уговорами, ни водкой, ни тем более силой. Да – да. Нет – нет. Прочее же от лукавого, как сказано в Писании.
Поцеловал ей ручку, она поцеловала меня в щечку, и я ушел.

Разумеется, я ей больше ни разу не звонил. Но через много-много лет я случайно ее встретил и все-таки спросил:
- Помнишь наш последний вечер?
- Когда… А что там было? – она явно не помнила.
Но я напомнил.
- А… - сказала она и улыбнулась. – Да, да. Да, конечно!
- Но только скажи, почему?
- Как-то так вышло, - сказала она. – Просто расхотела. Честное слово, я очень хотела, когда тебя позвала, я вся обмечталась. Все приготовила. Новенькая простынка, батистовые наволочки, смешно. А потом вдруг расхотела. Сама не знаю, почему.
***

«Так что режиссеры, - мой приятель поднял палец, - это создания хрупкие, нежные и своенравные, как девушки в поисках любви. А девушки - капризны и требовательны, как режиссеры в поисках пьесы. Понимание этого факта, - наставительно завершил он, - есть залог успеха как на театре, так и у девушек».
Драгунский

буквально на днях

ДАЛЬНИЕ СВИДАНИЯ

В тот вечер актер Митя Данилов был в ударе: рассказывал анекдоты и смешные случаи из жизни, изображал разных деятелей, и даже говорил что-то умное про политику; у него даже это получалось. В общем, веселил, развлекал и занимал компанию. Компания была большая, кое-кто и незнакомый. Все хохотали. Там была одна молодая женщина, довольно красивая. Данилов ее первый раз видел. Золотистые волосы, а глаза – темно-карие, с золотыми искорками.
- У вас выдающийся артистический талант! – сказала она, когда все расходились и толпились в прихожей. – Очень приятно познакомиться. Алиса Трофимова меня зовут. Критик и теоретик театра.
- Спасибо, - сказал Данилов. – А меня Митя Данилов. Насчет «выдающегося» вы, конечно, загнули. Я себе цену знаю. Что и позволяет спокойно жить, ха-ха-ха. Хотя, конечно, приятно такое слышать! – и он поцеловал ей руку.
- Не скромничайте, - строго сказала она. – Я училась в Париже. У Мадлен де Перригор. Она ученица Жана-Луи Барро. Так что могу судить более профессионально, чем наши доморощенные бонзы. Буду рада продолжить знакомство. У вас есть Фейсбук? Давайте зафрендимся, - она вытащила из сумочки планшет. – Ну-ка, где тут вы… Ага. Ну-ка, давайте, отвечайте!
Данилов достал смартфон, открыл свой Фейсбук и ответил на запрос.
- Ну вот мы и друзья! Я вам напишу!
- Спасибо, - сказал Данилов.
***
Она написала назавтра, в мессенджер:
«Дорогой Митя! Нам надо увидеться, обо многом поговорить. Прежде всего о вас, о вашей работе. О перспективах вашей работы. Давайте буквально на днях встретимся где-нибудь в кафе».
У Мити был порядок с работой, и с перспективами вроде тоже (утвердили на главную мужскую роль в сериале «Каторжанки»). Но, с другой стороны…
Поэтому он тут же ответил:

«Дорогая Алиса! Конечно, давайте увидимся. Назначайте время».
«Между полуднем и двумя часами», - ответила она.
«Отлично. Выбираем день».
«Не завтра и не послезавтра, увы, - через полчаса написала она. - Завтра куча дел, послезавтра мне надо укладывать чемодан, а в среду я улетаю в Таллин. Ровно на одну неделю! В четверг через ту среду вернусь, и увидимся. Обожаю Таллин! А вы?»
«И я» - ответил Данилов и занялся своими делами.
Он уже забыл о ней, как вдруг, дней через десять, пришло письмо:
«Вы, наверное, думаете, что я вас забыла? Или обманываю? Что вы! Просто я зависла в Таллине! Таллинн так прекрасен! Таллин меня не отпускает! Вы ведь тоже любите Таллин? Вы меня поймете».
«Да, да» - отбил он.
«Как вы сухо отвечаете! – тут же написала она. – Вы думаете, что у меня там нечто, что я скрываю? Уверяю вас, нет! Это волшебник Таллин меня околдовал! Вот, смотрите!»
Высыпались фотографии Таллина, сорок две штуки.
«Правда, красиво?»
«Правда», - написал он.
«Вот! Вы видите, что эти переулочки, эти мостовые, эти стены просто физически не отпускают меня! До встречи!»
«Ага, до встречи».
Еще через неделю она написала, что вернулась, но ей надо немного отдышаться. Данилов ее не торопил. Дней через пять она написала, что уже вот почти завтра:
«Но вы ведь понимаете, это будет не просто светский трёп, не просто болтовня. Это разговор двух профи. Мне надо внутренне подготовиться. Вам - тоже».
Ого. Данилов даже несколько растерялся. Черт ее знает, на что она нацелилась. Но, с другой стороны, они будут пить кофе в кафе, всего лишь! Ничего страшного.
«Судьба смеется надо нами! – написала она еще через неделю. – Признаюсь вам со всей откровенностью: уже совсем собралась, и пошла в парикмахерскую, чуть поправить прическу. Подлая мастерица такое наворотила, страшно в зеркало глядеть!»
«Так ли это важно?» - спросил Данилов.
«Вы не женщина, вам не понять!»
Данилов не ответил.
«Вы на меня обиделись? – спросила она через пару дней. – Но я действительно должна что-то придумать. Я не могу выйти на улицу в таком виде!»
«Что вы! – написал Данилов. – Как говорят американцы, take your time! Никуда не торопитесь».
«Нет, вы точно на меня обиделись! Но вы неправы. Как я покажусь таким чучелом! Еще буквально неделю, моя подруга записала меня к одному выдающемуся мастеру».
«Да, да, конечно, хорошо!»
«Вы никак не хотите понять, что нам предстоит очень! очень! очень серьезный разговор! Наберитесь терпения!»
Странное дело – ведь это она сама предложила Данилову увидеться. А теперь его призывают набраться терпения, войти в положение, подождать. Как будто это он добивается свидания. Фу, это слово совсем не подходит! Ладно. Как будто это он добивается встречи в кафе. Зачем, почему, на какую тему? Но Данилову, против всей очевидности, уже начинало казаться, что это он очень хочет ее увидеть, что это ему зачем-то нужно, а она мягко увиливает, избегает встречи.
«Терплю, терплю!» - ответил Данилов и поставил смайлик.
«Я вывихнула лодыжку», - написала она за день до предполагаемой встречи.
Данилов выразил пылкое соболезнование и предложил поговорить по скайпу.
«У меня сильно болит нога, - ответила она. – Я не смогу сосредоточиться».
«Выздоравливайте!» - и Данилов злобно сунул смартфон в задний карман джинсов.
И вывалил его то ли на пол, то ли между кресел в поезде, то ли в такси, то ли в гримерке – он ехал на «Сапсане» в Петербург, на один спектакль.
Неделя прошла, пока он купил новый телефон и восстановил пароли.
Через полмесяца она выложила десяток фотографий – с разными знаменитостями, театральными и не только. Она, кстати сказать, была и вправду хороша. Особенно в платье на лямочках, с узким бокалом шампанского, в объятиях Егора Ханаанова и Евгения Расстригина.
«Пока вы молчали, меня закрутила светская жизнь! – написала она. – Я почти не хромаю, но вчера расшибла нос об угол шкафа. У меня посреди лица этакая клубничина!»
«Ничего», - написал Данилов.
«В каком смысле?» - возмутилась она.
«Ни в каком», - честно ответил он.
«Я вижу, вы всё не так поняли. Вы что себе вообразили?»
«Извините».
«Вот то-то же! Стану снова красивая, и мы увидимся. Шучу, шучу, шучу! Это очень важный разговор, я же сказала. О профессии и перспективах!»
Потом ей надо было срочно в Екатеринбург. Потом она заразилась ветрянкой от маленькой племянницы, и даже прислала ее фотографии – очаровательный пупсик, весь в пятнышках зеленки. Потом была «Золотая Маска». Потом Кипр. Потом мигрень. Потом Эдинбургский театральный фестиваль. Потом легкая депрессия. Потом фестиваль в Авиньоне. Потом ей поручили собрать команду для нового журнала «Рампа». Потом заболела собака.
***
Потом она стала вести курс в ГИТИСе.
Он тем временем получил звание «Заслуженный артист России».
Они переписываются до сих пор.
Недавно она написала, что пила пиво на спор без рук, держа кружку в зубах, и у нее полетели два импланта, и надо сначала их восстановить, а потом немного прийти в себя. И наконец-то встретиться. Есть серьезный разговор.
«Обязательно, конечно, непременно!» - отвечает Данилов.
Драгунский

based on a true story

ТЕАТРАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ

В одном театре один режиссер решил создать спектакль, которого дотоле не бывало – спектакль необычайной жизненности.
Спектакль был о людях, которые живут в глухой провинции, на окраине бедного городка, да еще и в бараке. Но это были не просто обыватели, а ссыльнопоселенцы, люди тяжелой и несправедливой судьбы. Их силой выслали из родных мест и заставили жить вот в этом месте.
Режиссер хотел добиться абсолютной истинности. Чтоб все происходило в реальном времени и в реальном пространстве, не говоря уже о реальных костюмах, включая носки и нижнее белье.
Чтобы создать абсолютно реальное пространство, пришлось закрыть проем сцены четвертой стеной – не условной, как у Станиславского, а самой настоящей. Правда, теперь зрители не видели героев. Но зато они слышали, как герои за стеной – что делают? Да просто живут во всей полноте понятия «жизнь».

Сидя в зале на так называемых «открытых репетициях», зрители тихо восхищались реальностью происходящего за стеной. Тем более что билеты на эти репетиции стоили очень дорого, а режиссер постоянно рассказывал, как он заставляет актеров гнать самогон и жарить картошку, заниматься любовью на железных кроватях за тонкими занавесочками, беременеть и рожать детей.
Зрители очень волновались, слыша сквозь стену сначала хихиканья флирта, потом стоны секса, потом звуки рвоты беременной женщины, потом крики роженицы, потом первый плач ребенка, а потом радостные голоса людей, празднующих крестины ребенка – и вот так целый год, наверное. А то и дольше. Потому что к окончательному показу спектакля надо было хорошо подготовиться.
Но вот день великой премьеры настал.
Зал был полон. Билеты стоили каких-то несусветных денег. Ложи блистали. Партер кипел. На ярусах люди сидели по трое на одном стуле. Студенты лежали в проходах.
Свет погас, и стена между залом и сценой стала медленно раздвигаться.
Было невероятно тихо.

Свет зажегся.
На сцене не было буквально ничего. Несколько голых железных кроватей и пустая картонная коробка. Какой-то человек запихнул в эту коробку эмалированную кастрюлю, предварительно завернув ее в байковое одеяло, взял коробку под мышку и быстро ушел.
Прошло еще минут пять.
На сцене появился режиссер и тихо, но очень слышно сказал:
- Они уехали. Понимаете, господа… Вернее, вам, людям благополучным и сытым, этого не понять. Но вы все же постарайтесь. Сегодня у них кончился срок высылки. Теперь они больше не ссыльнопоселенцы, а свободные граждане. Поэтому они быстро собрались и поехали. По домам, понимаете? На родину, ясно вам?
Он прошелся по сцене и сказал:
- Пожелаем им доброго пути.
Помолчал еще и сказал:
- Ну, всё.
Махнул рукой и скрылся за кулисами.
Гром аплодисментов чуть не обрушил потолок.
А журналисты, театральные обозреватели и критики бегом помчались в свои редакции, чтобы сообщить тем, кто сегодня вечером был в театре – что они видели самый великий спектакль нашей эпохи.
Драгунский

искусство семейных отношений

ПРОПИТКА И СВЕРКА

Эту историю когда-то давно рассказал мне мой отец.
Есть такая радиодеталь, называется «конденсатор», и в процессе его изготовления есть такой технологический этап, называется «пропитка».
У моего отца был дальний родственник, занимавший серьезный пост в одном из промышленных министерств. Так вот. Примерно раз в месяц он объявлял своей семье – жене, теще и восьмилетней дочери – что он уезжает на пропитку конденсаторов.
Он объяснял, что пропитка конденсаторов – это важнейший и опаснейший процесс. Поэтому он проходит на отдаленном секретном заводе, и непременно в субботу и воскресенье, чтобы на заводе не было рабочих, во избежание жертв в случае возможной аварии. В цехе пропитки остаются только главный инженер, восемь мастеров-пропитчиков, пожарный расчет – и он, представитель головного министерства.
Жена его была концертмейстер-репетитор в театре оперы и балета, а теща – учительница французского на пенсии. А дочь была вовсе дитя. Так что им можно было с серьезным видом излагать эту чушь.
Ему заботливо собирали чемоданчик. Две свежие сорочки, две смены белья, несессер, и даже крепкий чай в термосе.
Ласково и строго попрощавшись с семьей, в пятницу вечером он садился в служебную машину, и шофер его отвозил на вокзал. На вокзале, дождавшись, когда шофер уедет, он брал такси и ехал по заветному адресу, где три ночи с наслаждением предавался «пропитке конденсаторов». Возвращался в понедельник, якобы с утренним поездом, усталый, озабоченный, быстро принимал душ и уезжал в свое министерство.
Все было прекрасно. Все вокруг него на цыпочках ходили.
Но однажды он спросил у дочери, как они без него проводили время.
- Хорошо, папа! – сказала девочка. – Мама на ночь почитала мне книжку, а потом уехала…
- Куда?!
- На сверку партитур! – отвечало невинное дитя. – Мама сказала, что в субботу и воскресенье они в театре будут ночью сверять партитуры. С главным дирижером. Когда спектакль закончится и все разойдутся. Это очень важно, папа! Чтобы ноты не пропали!
Драгунский

перечитывая классику

ЛЕВ ТОЛСТОЙ. ФЛЕШЕЧКА

Принес репортер из полицейского управления сливы, целый портфель. Выложил их на стол в приемной редактора, да и пошел в буфет.

Фельетонист Иванов никогда не работал со сливами, и ему очень захотелось поглядеть, что это такое. Когда никого не было в приемной, он схватил одну штучку и побежал к себе в комнату.

Репортер вернулся, поглядел на стол, счел сливы и увидел, что одной штуки не хватает. Он сказал редактору.
На редколлегии редактор и говорит: «Не брал ли кто из вас без спросу наши сливы?» Все сказали: «Нет». Фельетонист Иванов покраснел как рак и сказал тоже: «Нет, я не брал».

Тогда редактор сказал: «Что кто-то из вас взял, это нехорошо; но не в том беда. Беда в том, что сливы приносят на флешках, и если кто не умеет с ними работать, то скачивает их себе на комп, а ФАПСИ потом отслеживает, кто напакостил, и через день его могут арестовать. Тем более если у него, дурака, флешечка в кармане. Я этого боюсь».
Иванов побледнел и сказал: «Нет, я скачал на автономный ноутбук, а флешечку бросил за окошко».
И все засмеялись, а Иванов стал театральным критиком.
Драгунский

и, равнодушный к суете актеров…

ЛАТИНСКИЙ КВАРТАЛ

Леша Федотов пригласил Алису Гедимин в театр. Он был старший аналитик в пиар-отделе, а она недавно пришла на стажировку, но работать ей по-настоящему не давали, так, принеси-отнеси – но она не жаловалась, приносила и относила, в том числе и чай, в том числе и ему в закуток, выгороженный между столом начальника и шкафами со старыми газетами, которые начальник почему-то не велел выбрасывать, они там лежали чуть ли не с девяностого года.
Алиса нравилась Леше Федотову, в том числе и за фамилию. Литовская княжна! Светлая такая, с зелеными глазами. Очень молчаливая. Поговорить с ней не получалось. Но вот Леша, наконец, собрался с духом. Позвал на субботу, в театр «Homo Faber», в Малом Стекольном. Спектакль «Письма к Милене», по мотивам переписки Франца Кафки. Постановка Йозефа Младека, специально из Праги приехал. В ролях Вешнякова и Тарасов.
- Хорошо, спасибо большое! - сказала Алиса. – А дай билеты посмотреть.
- Билетов нет, - сказал Леша. – Нас встретят. Надо подойти к началу, начало в семь. К семи придет один парень и даст пропуска.
- Твой друг?
- Нет, - честно сказал Леша. – Друг моего приятеля. У меня приятель с сестрой этого чеха, ну, который режиссер, в общем, чуть не поженились. Но отношения хорошие. А у нее теперь новый френд. И вот он попросил этого френда, чтоб он попросил эту Лену, она в Москве работает, чтоб она, значит, взяла пропуска у брата, он же на премьеру приехал, это премьера, кстати!
- Класс, - сказала Алиса. – То есть он, значит, принесет билеты?
- Не совсем, - еще честнее сказал Леша. – Не он, а один его друг. Я его не знаю, но он меня ему описал и даже фото послал по мейлу.
- Ага, - сказала Алиса. – А если он не придет?
- И наплевать! – сказал Леша. – Тогда пойдем в кафе.
- В какое?
- Там полно кафе прямо рядом. Это крутой район, вообще-то.

Алиса посмотрела в интернете. Малый Стекольный – правда, райончик очень пафосный. Посольства в основном. Вот театр, дом 18. Напротив, дом 19, кафе «Вермильон», а рядом, в доме 22 – кафе «Латинский квартал». Открыла сайты. Одно такое хипстерское, а второе покруче, салфетки корабликами, фужеры на тонких ножках. На всякий случай она надела платье с полуголой спиной и взяла туфли на шпильках. Не очень высоких, но все-таки.

Был ветер, начинался снег. Леша стоял и вытягивал шею, высматривал человека с пропусками. Какие-то люди шли мимо, ныряли в низкую подвальную дверь. Напротив, в кафе «Вермильон», официант, видно было, наливал вино пожилой парочке; больше там никого не было; нет, неуютно! Алиса прошлась по тротуару. В кафе «Латинский квартал» сидели молодые люди с макбуками и айпадами. Мальчик подошел к пианино, поправил пачку нот. Времени было семь часов восемь минут.
Алиса подошла к Леше и собралась взять его под руку – первый раз! первый раз за всё время! – но тут из-за угла выбежал лысый парень в распахнутой куртке и заорал:
- Привет, прости, держи! – и сунул ему картонный квадратик.

Зал был крохотный, всего на пять рядов, каждый ряд на десять мест. Они отлично сидели, в первом ряду в самой середине, прямо глаза в глаза с артистами. Чуть ли не коленками касаясь. От артиста Тарасова, когда он зевал или хихикал, сильно пахло котлетами, а от артистки Вешняковой – нафталином: она была в старом мужском костюме. Там было все наоборот, бабу, по имени Милена, играл мужик, а мужика, который ей письма писал, играла баба – вот эта самая Вешнякова. Весь спектакль артистка, не шелохнувшись, глядя прямо Алисе в глаза, наизусть читала какие-то занудные признания в любви, а артист молчал, но зато бегал по сцене и изображал, что ему то скучно, то противно, то смешно. И тоже заглядывал Алисе в лицо и даже подмигивал, типа «во дает! но мы не скажем!».
Это, наверное, потому, что она так удачно сидела. В кавычках. Было холодно спине. Жутко хотелось писать, а спектакль был без антракта. А главное, она же не знала, что тут все в свитерах и джинсах, небритые, с желтыми прокуренными пальцами, и даже девушки в армейских ботинках и стриженые под ноль – и все они смотрели на нее, как на чучело.

- Скажи, - спросила Алиса, когда они вышли, наконец, наружу. – Скажи, а тебе реально понравилось?
Леша Федотов, захлебываясь от восторга и от возможности покрасоваться умом, стал говорить о Кафке и дискурсе, о театре и интерпретациях, о знаменитых ролях этой потрясающей Вешняковой, и даже о транссексуальности современной культуры, что так удачно выразил режиссер, сделав этакий своего рода гендерный своп…
Леша Федотов говорил это и чувствовал, что его умные слова тонут в мрачном молчании Алисы Гедимин, и вот – утонули совсем.
- А чего ты тогда хлопала громче всех? – спросил он.
- От радости, - сказала она. – Что уже всё.
- Извини, - сказал он.
- Ничего, бывает, - сказала она.
- А то давай пойдем в кафе? – и он взял ее за руку. Первый раз, первый раз за всё время взял за руку! – «Латинский квартал», крутое место, я там был пару раз. Вот, прямо рядом.
- Спасибо, - она не грубо, но решительно отстранилась. – Не могу. Десятый час.
- Детское время, ты что!
- Я очень далеко живу. Почти что за городом. Пока, привет, – сказала она, повернулась и пошла вниз по переулку.
- Погоди! – Леша Федотов догнал ее. – Я тебя на такси отвезу. Не хочешь в кафе, ладно, не надо, давай я тебя на такси провожу, вот я сейчас «Убер» вызову, - и он вытащил айфон.
- Отстань! – закричала Алиса Гедимин и побежала от него бегом.
Драгунский

сон на 15 октября 2015 года

ШТРАФНОЙ ИЗОЛЯТОР

Вчера в пять утра приснился сон. Не поленился встать и записать. Вот:
Сижу в маленьком подвальном театре, вроде "Театра.Doc", когда он был в Трехпрудном. Зал на сотню мест. Тесновато, душновато.
Идет спектакль под названием "Штрафной изолятор". Действие, впрочем, как-то связано с темой беженцев. Ага! В лагере для беженцев есть нечто вроде карцера для тех, кто плохо себя ведет.
Пьеса очень ловко сделана. Сюжет: лагерь для беженцев давно уже закрыли, беженцев куда-то распределили, но в штрафном изоляторе все еще остается один человек. Курд, что особенно интересно. Немолодой, выразительный: смуглый, глазастый, седоватый, пластичный - актер превосходный. И охранник хорошо играет - белоглазый и белобрысый то ли немец, то ли швед. Его ровесник.

Сюжет в том, заключенный никак не может покинуть этот карцер, хотя давно уже можно и пора. Миллион причин. То охранник придирается к какой-то неправильной букве в приказе, то заключенный спит, и охраннику жалко его будить, то охранник уходит обедать и запирает карцер. А то сам заключенный заявляет, что ему, чтобы выйти, надо починить ботинки, зашить куртку, улучшить свой немецкий, досмотреть футбол, что на улице дикий ливень с грозой, что снаружи постреливают, так что в штрафном изоляторе безопаснее...
В общем, пьеса о том, как заключенный и охранник сроднились.
Очень, повторяю, лихо все это сделано в смысле драматургии, и играют хорошо.

Вдруг мне начинает хотеться по малому делу.
Я говорю соседу: "Скоро ли перерыв?" Он отвечает: "Без перерыва идет". Я говорю: "Ну, тогда я тихонько выйду". Он говорит: "Здесь в фойе нет сортира. Сортир на сцене!" И в самом деле, на сцене, в глубине и немного сбоку - дверь. Я говорю: "Вот это да". Сосед говорит: "А делов-то. Идите смело. Я уже ходил в начале, вы не заметили? Это же современный театр, вы что!".

Сказано - сделано.
Поднимаюсь на сцену, захожу в сортир - а там дама! Но она, слава богу, не сидит на толчке, а умывается. Полощет зубы, тщательно и громко. Она, наверное, кореянка. У нее скуластое лицо и большие плоские зубы, и вот она их изо всех сил полощет, набирая воду ладонью и делая ртом "бллль-жжжрррр-бллль-жжжррр". Прямо журчит.
А на сцене тем временем курд и немец все никак не договорятся, когда выходить на волю - сегодня или завтра.
Вижу, рядом со мной какая-то фигурка. Тоже женщина. Молоденькая, худенькая и по виду робкая, не то что эта, которая до сих пор зубы полощет. Спрашивает: "Вы последний?" "Да", - говорю. "Тогда я впереди вас!" - говорит она, бесстыдно задирая юбку и стаскивая трусы, садясь на унитаз. "Почему?" - я возмущен. "Логика! - отвечает она. - Раз вы последний, значит - я впереди. Тут нет туалетной бумаги. Попросите там!" "Где - там?" "На сцене, где, где..." - раздраженно говорит она. Я обращаюсь к кореянке: "Прополоскали зубы? А теперь принесите девушке туалетную бумагу! Возьмите вон там!" - я показываю рукой на сцену, где курд и немец продолжают выяснять отношения. "Вы что? - говорит она, выплевывая изо рта толстую струю воды. - Это же театр!"
Тут я вижу, что дверь сортира открыта, и нас видят зрители.
"Это современный театр!" - говорю я.
Liberte

приходите, пожалуйста!

ЮБИЛЕЙНЫЙ ВЕЧЕР
К 100-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ
ВИКТОРА ДРАГУНСКОГО

12 декабря 2013 г. "Театр Киноактера" , ул. Поварская 33
ВХОД СВОБОДНЫЙ. Запись по телефону 8 (495) 690 31 43


100лет_афишаjpgПРАВ_L

Драгунский

педагогические досуги

ПАРТЕР И КРЕСЛА – ВСЁ КИПИТ

Вчера был на встрече одноклассников.
Обнимались, веселились, выпивали и закусывали. Вспоминали разные смешные случаи. И вот в числе прочего вспомнили одну презанимательную историю, в некотором смысле целую педагогическую поэму.

Однажды нас – наши два класса, «А» и «Б» – повели в театр.
Это было примерно в 1966 году. То есть мы были в восьмом классе.
Там, конечно, были не только мы. Там были школьники со всей Москвы – какое-то общегородское мероприятие.
Правда, вчера мы никак не могли вспомнить, что это был за спектакль. Кажется, «Вишневый сад». Или что-то другое. Но тоже очень классическое.
Ну, неважно.
Важно другое: юные зрители – в том числе и наши ребята – вели себя просто ужасно. Самые паиньки зевали и перешептывались. Остальные громко смеялись, кидались бумажками, делали из программок бумажных голубей и пускали их с балкона в зал. А в партере их кто-то ловил и бросал дальше.
Бедные актеры едва дотянули спектакль до финала.
Хлопали, впрочем, громко и искренне – ребята радовались, что все кончилось, можно встать, размяться и пойти домой.
Тут к рампе вышел старый актер в гриме – кажется, Фирс? – и объяснил нам, какие мы невоспитанные и грубые люди.
- Нехорошо! – гневно и скорбно сказал он. – Стыдно!
В общем, встреча с искусством не состоялась.

Но мало этого! Через несколько дней в «Комсомолке» появилась статья, в которой все это было подробно описано – с указанием номеров школ, где учатся такие, можно сказать, дикари. Номер нашей школы тоже был.
Стыд, позор, скандал.
И вот однажды утром в класс вошла наша Татьяна Гавриловна, учительница литературы. Она вообще была строгая дама, но тут она держалась особенно прямо, шагала особенно громко и смотрела особенно сурово.
- Состоялся педсовет, - сказала она. – Мы разбирали этот возмутительный случай. Я сама не могу понять, что произошло. Разве мы не воспитывали вас в духе интереса к театру, к искусству? Да и просто в духе уважения к труду! Ведь актеры – такие же труженики, как рабочие! Какой позор на всю страну. Вы знаете, какой тираж у «Комсомольской правды»? Двадцать миллионов экземпляров! Вы знаете, что каждую газету читают как минимум три человека? Шестьдесят миллионов граждан теперь знают, какие дикие люди учатся в 175-й школе. Вам не стыдно?
Нам было стыдно. Мы молчали.
Она тоже замолчала. А потом добавила:
- Хотя играли они очень плохо…