Category: техника

Category was added automatically. Read all entries about "техника".

Драгунский

Денис Драгунский. Как они нас любят!

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

Liberte

отрывок сериала про миллениалов

УТРО ВЕЧЕРА МУДРЕНЕЕ

Вечер.
Молодой человек и девушка сидят на диване в ее комнате.
ОН. Может быть, мне лучше пойти домой?
ОНА. Нет, что ты! Оставайся!
ОН. Я чувствую, что тебе как-то неловко, неуютно…
ОНА. Да нет же! Все хорошо, что ты!
ОН: Я хочу тебя обнять, ты не против?
ОНА: Я совсем не против.
ОН: А если я тебя поцелую, ты не рассердишься?
ОНА: Нет, конечно!
ОН: Давай погасим свет.
***
Свет гаснет, наступает темнота.
Голоса из темноты:

ОН: Ты не боишься того, что будет дальше?
ОНА: Ни капельки!
ОН: Дальше будет секс, ты должна это знать.
ОНА: Я знаю.
ОН: Ты не против?

ОНА: Нет, я не против. Наоборот, я очень этого хочу.
ОН: Но, может быть, у тебя какие-то сомнения? Опасения?
ОНА: Нет никаких сомнений. Я хочу, я же сказала.
ОН: Ты уверена, что точно хочешь именно секса, именно со мной, именно вот прямо сейчас?
ОНА: Уверена! Секс, с тобой, сейчас.
ОН: Но я все-таки должен сказать…
ОНА: Хватит! Замолчи!

ОН: Хочу сказать, что я могу остановиться в любой момент.
ОНА: Хорошо. Но лучше не останавливайся!

ОН: Но в случае чего, если ты вдруг ощутишь любой физический или психический дискомфорт, тревогу, страх, неловкость – ты обязательно скажи, и мы тут же прекратим. Хорошо?
ОНА: Ну же! Давай же! А-а-а!
ОН: Ты что, уже кончила?
ОНА: Конечно, нет! Давай еще!!!
***

Раннее утро.
Она сидит на том же диване, укутавшись в плед, водит пальцем по айфону. Он протягивает руку, трогает ее за коленку. Она бьет его по руке:

ОНА: Не смей ко мне прикасаться!
ОН: Ты что?!
ОНА: Я уже написала письмо декану. Копия проректору и всем моим и твоим друзьям и подругам.
ОН: Что я такого сделал? (плачет)
ОНА: Ты еще спрашиваешь! Своими бесконечными идиотскими вопросами ты абсолютно парализовал мою волю! Ты все время что-то бубнил! И этим бубнежом ты меня программировал! Ты нарушил мою субъективную систему принятия решений! В работе Ширази, Кнудсена и Шунь Джанли на большой кросскультурной выборке доказано, что шесть-семь предложений на отказ в 87% случаев провоцируют согласие! А ты сделал пятнадцать таких квазинегативных персуадивов, по Джонсу-Шикамацу. Это было агрессивное психическое манипулирование! Отвернись, я встану и оденусь.
ОН (утирая слезы): Я сделал запись на свой айфон…
ОНА: Ты вдобавок еще и старомодный негодяй! Записывать свое свидание! Фу, какая пошлость, какая гадость! Ну, дай послушать.
ОН: Послушай!

достает из-под подушки свой айфон, включает. Там слышится:
«Дальше будет секс». «Я знаю». «Ты не против?» «Нет, я не против». «У тебя есть сомнения или опасения?» «Нет никаких сомнений».

ОНА: Ну и что?
ОН: Вот видишь! Я спросил: «Ты не против?» а ты ответила…
ОНА: А я ответила: «Нет».
ОН: Погоди. Ты отвечала: «Нет, я не против». «Нет, у меня нет сомнений». «Нет, я не рассержусь».
ОНА: Какой ты тупой! «Нет» всегда значит «нет»!
Драгунский

этнография и антропология

ЧТО ЕСТЬ КРАСОТА И ПОЧЕМУ ЕЕ

- Мир сошел с ума! – закричал Сторожихин и стал поворачивать к Беспоповцеву свой ноутбук.
Они сидели в кафе.

- Что такое? Бабушка беременна от внука? Уругвай и Парагвай обменялись ядерными ударами? Погоди, сейчас, – Беспоповцев встал со своего кресла, пересел на диван, поближе к Сторожихину. – Ну, что стряслось?
- Мир сошел с ума! – повторил Сторожихин и, двигая курсором по экрану, показал Беспоповцеву целую серию фотографий.
Фотопортретов, точнее говоря.

***
Это были фотографии молодой – не сильно старше тридцати – и очень красивой женщины. Она была на самом деле удивительно хороша собой: тонкие, словно ювелирно выточенные, черты лица, большие глаза – умные, добрые и одновременно чувственные. Светло-пепельные волосы оттеняли ее высокий чистый лоб, то привольно волнясь, то гладко сияя, а то небрежными прядками спадая вниз. Излучина губ, лепка скул, тонкий румянец. Изящная шея, хрупкие ключицы. Красивые украшения, кстати.
Она была снята и в разнообразных приятных интерьерах, и на нейтральном фоне – занавеска, крашеная стена, кирпичная кладка – и на фоне моря, леса, скал, руин, старинных картин и скульптур в знаменитых музеях. Сидя, как будто утомленно сложив руки, и стоя, дерзко глядя в объектив, и полулежа, опершись на локоть, задумавшись о чем-то…
***

- Ну и что? – спросил Беспоповцев.
- Красивая, правда? Очень, да?
- Ну да. Правда. И что?
- Вот я и спрашиваю, почему? – пылко воскликнул Сторожихин. – Почему такая прекрасная, такая невероятно красивая женщина до сих пор не составила счастье какого-нибудь замечательного мужчины? Красивого, сильного, богатого? Почему она одна?
- Экий ты уныло традиционный! - поддел его Беспоповцев. – Обязательно, что ли, замуж? И чтобы трое детишек?
- Не обязательно! – отмахнулся Сторожихин. – Но тогда почему ее не снимают в кино? Почему она не царит в салоне, среди поэтов, музыкантов и послов зарубежных стран? Почему она до сих пор какой-то несчастный офис-менеджер в какой-то сраной конторе?
- А ты почем знаешь? – спросил Беспоповцев.
- Я слежу за ней на фейсбуке, уже лет пять. Или даже семь.
- Ну и что?
- А вот именно то, что мир сошел с ума! Ну посмотри на нее. Как она прекрасна! Почему за нее не дерутся на дуэли? Почему к ее ногам не складывают горы цветов и всяких подарков? Почему мужчины ради нее не рвут поводья, не бросают своих жен и детей, не ломают карьеры, не расточают миллионные состояния? А когда она им отказывает, не уезжают за границу навсегда, а лучше на войну, только бы вырвать ее из своего сердца? Почему никто не пишет ей: «Я отдам остаток своей жизни за счастье еще раз увидеть тебя в окне»? Ничего подобного. А ведь какая упоительная женщина!
- Какие упоительные фотографии, – уточнил Беспоповцев.
Сторожихин замолчал.
Насупился. 
Закрыл ноутбук, позвал официанта и заказал еще пива.

Драгунский

рассказ моего приятеля

ЛЕС

Лес, боже ты мой!
Наш лес! Чистый, просторный, небольшой, но бесконечный.
Небольшой потому, что с ближней стороны ограничен оврагом, над которым – заборы последнего ряда домов нашего поселка, а с дальней стороны – полем, где растет какой-то бестолковый овес; среди него посеяна вика, она перепутывает стебельки и колоски своими тонкими зелеными усиками.
Слева лес обрезан широкой просекой, на которой стоят столбы электролинии. За нею – уже другой лес, как бы не наш, хотя вход в него никому не заказан. Но мы туда почему-то не ходили, разве что специально за грибами. А гулять – нет.
Справа был большой серо-кружевной ельник, частый, только верхушки толстых елей зеленые, а внизу – путаница давно высохших, потерявших хвою веточек, как будто идешь сквозь старый, заношенный оренбургский платок; а дальше – еще правее, спуск к речке, узкой, мелкой, заросшей кувшинками, через которую перекинулись треснувшие от старости ветлы – а на том берегу уже другой, тоже чужой лес, с покинутыми деревянными пионерлагерями и каким-то странным поселочком, словно уснувшим в тридцатых годах – цветные низкие заборчики, георгины и золотые шары под окнами, на окнах кружевные ситцевые занавески и кружевные бризки, в палисадниках клумбы, обложенные кирпичом, там настурции, ноготки и бархатцы; ходят бабушки с седыми прическами, и бегают дети в просторных коротких штанишках на помочах… Почему-то даже мимо проходить было страшновато.
Но нам хватало нашего леса. Он был, хоть и мал, но бесконечен, потому что в нем была неисчислимая глубина тропинок, овражков, кочек, березовых рощиц, ручейков, поваленных стволов, полянок с земляникой, грибных местечек, зарослей орешника, соловьиных кустов над заросшим болотцем.
Там никогда не было страшно, даже ночью. Ночами – светлыми июньскими и черными августовскими – я гулял там. Мы жгли костерок с ребятами. Мы сидели и молчали с девочкой на бревне, и я осторожно клал ей руку на плечо. Мы купались в крохотной заводи маленького ручья.
А днем – выскочить из калитки, пробежать по хрустящей щебенчатой дороге, забежать за девочкой, юной, нежной, прекрасной, загорелой, в цветастом летнем платье, и, взявшись за руки, побежать в лес, через овраг и ручей, туда, где сияют подсвеченные солнцем березы. Долго бродить просто так, находя то гриб, то ягодку, а потом выйти к полю и смотреть, как далеко-далеко виднеются верхушки какого-то дальнего леса. Как это чудесно, как невыразимо прекрасно – в пятнадцать лет ходить со своей девочкой по лесу просто так, так просто гулять, понимаете?
Где мой лес?
Куда вы его девали?
Вместо леса за оврагом – высоченные заборы. Железные, глухие, с кирпичными столбами. За ними едва виднеются тяжелые безвкусные особняки, коттеджи или как их там.
Пинаю ногой первую попавшуюся калитку.
Раздается хриплый лай. Пинаю дверь еще раз. Собака лает еще громче, еще злее. Поправляю автомат на животе.
- Кто? – раздается голос.
- Хрен в пальто! – отвечаю и стреляю по калитке, по самому замку, из подствольного гранатомета.
Калитка распахивается. Охранник раскрывает рот, не зная, что сказать. Вот ему и пуля в его разинутый рот, умеющий только орать «вход запрещен». Собака убегает. Ей пулю вслед, в лопатку. Падает.
Захожу во двор. Какая гадость! Все в плитке. Стриженые газончики. Искусственный прудик с пошлыми валунами по бокам. Качели, шезлонги, даже бассейн с лесенкой и искусственно-бирюзовой водой.
Иду в дом. Дверь отворяю ногой. Хозяин, толстоватый немолодой мужик, сидит в кресле и ничего не понимает. Рядом на диване – хозяйка, фифа лет тридцати.
- Где мой лес? – спрашиваю я.
- Какой лес? – почти хором говорят они.
- Лес, чудесный лес, с ручейками и березками, с овражками и орешником, с земляникой и птичьим щебетом – что вы с ним сделали? – у меня дрожит голос, я готов заплакать. – Зачем вместо него вы устроили эту хамскую, мерзкую, бездарную дрянь? Эти камины, эти качели, эти бассейны и барбекю? – я даю очередь, не целясь, по идиотски дорогой хрустальной люстре, по мраморному камину с позолоченными часами, по бездарным картинам на стенах. – Молчите, свиньи? Ну вот вам! – я стреляю в хозяина.
Хозяйка падает на колени, пытается ползти ко мне по ковру, протягивая руки. Совсем дурочка, что ли? Она хочет меня умолить, разжалобить, выпросить пощады. А не фиг было мой лес поганить, красоточка синеглазенькая! Подыми личико. В глаза смотри. Не моргай. Оп! Получи в левый. А? Нравится? То-то.
Я свищу в два пальца.
За окнами рокочут бульдозеры. Своими тяжелыми стальными ножами-отвалами они уже сломали кирпичные столбы забора.
Я иду дальше.

Проходит полдня – и готово. Все коттеджи сломаны, хозяева застрелены и погребены под обломками кирпича и бетона. Бульдозеры в медленной слоновьей пляске кружатся на вершине этой невысокой горы, вминая ее в жидкий болотистый грунт. Вот и всё. Пустое пространство. Ни бугорка, ни воспоминания.
Приезжают грузовики. Рабочие вытаскивают дерн и деревья, кусты, пучки высокой и плотной лесной травы. К вечеру на этом месте снова шумит лес.
Я возвращаюсь домой.
Прохожу мимо дома девочки.

- Давай завтра утром пойдем в лес? – кричу я через забор.
- Давай! – весело отвечает она с крыльца.
Драгунский

перечитывая классику

ЛЕВ ТОЛСТОЙ. ФЛЕШЕЧКА

Принес репортер из полицейского управления сливы, целый портфель. Выложил их на стол в приемной редактора, да и пошел в буфет.

Фельетонист Иванов никогда не работал со сливами, и ему очень захотелось поглядеть, что это такое. Когда никого не было в приемной, он схватил одну штучку и побежал к себе в комнату.

Репортер вернулся, поглядел на стол, счел сливы и увидел, что одной штуки не хватает. Он сказал редактору.
На редколлегии редактор и говорит: «Не брал ли кто из вас без спросу наши сливы?» Все сказали: «Нет». Фельетонист Иванов покраснел как рак и сказал тоже: «Нет, я не брал».

Тогда редактор сказал: «Что кто-то из вас взял, это нехорошо; но не в том беда. Беда в том, что сливы приносят на флешках, и если кто не умеет с ними работать, то скачивает их себе на комп, а ФАПСИ потом отслеживает, кто напакостил, и через день его могут арестовать. Тем более если у него, дурака, флешечка в кармане. Я этого боюсь».
Иванов побледнел и сказал: «Нет, я скачал на автономный ноутбук, а флешечку бросил за окошко».
И все засмеялись, а Иванов стал театральным критиком.
Драгунский

круг

ЧТОБЫ ВСЕМ БЫЛО ИНТЕРЕСНО!

Когда мне было лет четырнадцать, я, конечно же, увлекался фотографией.
Это было прекрасно: слегка тяжелая фотокамера; наводка на резкость, диафрагма и выдержка; зарядка кассет в полной темноте; проявитель и фиксаж, круглые бачки; увеличитель, ванночки, плоские щипцы; резаки и глянцеватели…

Как всякий серьезный юный фотолюбитель, я записался в кружок при районном Доме пионеров. Это было в Дегтярном переулке. Очень близко от нашей школы.
Там была хорошая лаборатория.
Но главное, там был отличный руководитель. Сравнительно пожилой мужчина по имени Анатолий Андреевич Свинцов.

Разумеется, он учил нас выдержке и диафрагме, проявителю и фиксажу. А также композиции кадра.
Но один раз он сказал нечто очень важное.
- Что ты тут наснимал? – недовольно спросил он меня. - Вот это кто, например?
- Бабушка, - сказал я.
- Твоя?
- Моя, - сказал я.
- А это?
- А это мама с папой. А это мой кот. А это скамейка над речкой, у нас на даче есть такой вроде парк.
- Тебе, наверное, интересно смотреть на эти снимки?
- Да, - сказал я.
- Потому что там твои мама с папой, бабушка и кот?
- Конечно, - сказал я.
- А мне неинтересно, - сказал он, обращаясь уже не только ко мне, но ко всем кружковцам. – Потому что это не моя бабушка и чужой кот. А фотографировать надо так, чтобы всем было интересно. Чтоб совершенно посторонний человек сказал: «Ух ты, какая старушка замечательная! Ух ты, вот это котяра!» Понятно?

Да, да, понятно, спасибо… Я это скоро забыл.
Но сразу вспомнил, когда начал писать рассказы.
Эти слова оказались для меня главным литературным наставлением.
Ох, сколько у меня лежит разных заметок и воспоминаний, сколько недописанных кусков, а сколько я выбросил в мусорный ящик уже готовых вещей – а всё по одной-единственной причине: это никому, кроме меня, не интересно.
Точнее, так: я не верю, что это кому-то еще интересно.
А еще точнее – раз я не верю, что это кому-то, кроме меня, интересно – значит, меня самого это не очень-то интересует.
Круг замкнулся: как можно заинтересовать других тем, что не интересно самому?
Пока не интересно.
Станет интересно – допишу недописанное.
А может, даже вспомню выброшенное.
Драгунский

конкретные механизмы поглупения

НЕРАСЧЕТЛИВЫЙ ПРОГРЕСС

Отчего так много народу в нашей стране и за рубежом столь катастрофически поглупело?
В значительной мере из-за цифровых камер.
Не знаю, как за рубежом, а в СССР в 1960-1980-е годы было выпущено более тридцати миллионов фотоаппаратов «Смена», «Зенит», «Зоркий», «ФЭД», «Киев».
Это очень важная цифра.

Важно также вспомнить, как работал старый фотоаппарат.
В него заряжалась пленка определенной светочувствительности. Чем чувствительнее пленка – тем, вроде бы, удобнее. Но есть важное «но». Зерно у высокочувствительных пленок гораздо выше, чем у низкочувствительных.
Далее.
В зависимости от освещенности сцены и чувствительности пленки фотограф должен был подобрать выдержку и диафрагму. Чем короче выдержка – тем ниже должно быть число диафрагмы (то есть тем больше должно быть относительное отверстие объектива). Тут был еще вот какой момент. Чем быстрее движется объект съемки, тем короче нужна выдержка. Но тут надо помнить про чувствительность пленки. Кроме того, от диафрагмы зависела глубина резкости. Выше число диафрагмы – больше глубина резкости. Но это заставляет увеличивать выдержку.

Это я к чему? Это я к тому, что тридцать миллионов фотолюбителей постоянно делали вот такие расчеты. Кто с экспонометром в руке, а кто и на глазок.
А кроме того, наводили на резкость. И компоновали кадр.
Фотолюбительство было постоянным интеллектуальным упражнением для десятков миллионов наших соотечественников и сотен миллионов людей по всему миру.
Отсутствие этого упражнения не замедлило сказаться…

Конечно, вы скажете: «А что ты говорил два поста назад? Что, дескать, только дураки сетуют на перемены, а умные люди принимают их, как должное?»
Отвечу: «А я не обязан быть последовательным!»
Драгунский

the beginning of an affair. Отдохнуть и развеяться

РОДСТВЕННИКИ ЗА ГРАНИЦЕЙ

- Как это пропала? – спросил Николай Петрович.
- Так! – разозлился Вася Малинин. – От нее и от дочки не осталось ничего, кроме твоих рассказов. Никаких похожих Кошкиных в Москве нет. Девичья фамилия Катиной мамы – Смирнова. Возможно, она взяла мамину фамилию. Если кому-то охота искать по приметам Екатерину Смирнову сорока лет – же ву при! Флаг в руки!
- А могилы? Что говорит уборщик?
- Какая-то тетка раз в год приносила деньги.
- А дача? Ты же сказал про соседей! – вспомнил Николай Петрович.
- Я сказал «бывшие соседи». В том смысле, что дача продана лет пятнадцать тому назад. Продавец – Смирнова Наталья Максимовна. Правда, на могиле она значится как Кошкина, но это неважно. Мою маму все знали как Малинину, и на могиле так написано, а по паспорту она Пинчук. Бывает.
- Бывает, бывает, все на свете бывает, - кивнул Николай Петрович. – Ты думаешь, эту Катю, её, как бы сказать... остановили?
- Да ничего я не думаю, - сказал Вася. – И вообще мне домой пора, извини…

- Погоди. Так не должно быть. Шантаж, налёт, убийство. Похитили, потом сожгли ценнейший документ. И что, все это может вот так, кануть в Лету?
Вася Малинин вздохнул и закрыл свой ноутбук.
- Погоди! – не отставал Николай Петрович. – А откуда Катя узнала, что Миша, он же Михаэль Кошкин, прислал мне эту тетрадку? Адвокат не знал, что в футляре, а она знала! Как? И как это вышло, что Миша полсотни, да какое полсотни, почти шестьдесят лет сидел с этой тетрадкой тихо? Не продал, не опубликовал? Погоди! Постой! – у него перед глазами всплыли надписи на могилах. – Вот! Аделина Ивановна Кошкина-Витман, жена статского советника Макария Павловича Кошкина. Здесь какой-то мостик должен быть. Наверное, у них есть кто-то в Германии или Австрии.
- Ты устал, - Вася Малинин положил ноутбук в портфель, встал с кресла. – Давай так: я буду об этом тихонечко думать, а ты – выброси из головы. Как только я что-то придумаю или, бог даст, найду – я тут же просигналю. А ты отвлекись, отдохни.

Николай Петрович вышел на балкон. Было уже почти совсем темно. Он увидел, как Вася вышел из подъезда. Он крикнул «пока!». Вася помахал ему рукой.
Нагнул голову, посмотрел вниз. Второй этаж, высокие кусты.
Вот тут, под балконом, сидела Алина на краденой «ямахе», ждала Катю. Чтобы насмерть разбиться через полчаса. Ему было очень жалко Алину – но просто жалко, умом жалко, и всё, и более ничего – и ему всякий раз было стыдно за такое бесцветное, такое пресное чувство.
Вася подошел к своей машине, отпер ее, помахал ему еще раз, сел, завел мотор и поехал по переулку. Доехал до перекрестка. Мигнул поворотником и скрылся.

Машина, которая стояла около подъезда, вдруг осветилась изнутри.
Открылась дверца, вышла Люба.
- Добрый вечер! – крикнула она Николаю Петровичу. – Не ждали? Спускайтесь! Поедем ужинать.
Драгунский

двоюродная жизнь

ЗАБЕРИ СВОИ АЙФОНЫ 

Когда у Гали умер муж, она испугалась пустоты жизни, тем более что их сын насмерть разбился на машине за полтора года до этого. Галя никого не хотела видеть. Она часами ходила по дому, то останавливаясь у книжных шкафов, то присаживаясь в кресло на втором этаже, где была комната сына, то ничком бросаясь на диван в кабинете мужа. Потом переворачивалась на спину и долго лежала так. «Галина Евгеньевна! - тихо раздавалось за дверью. – Галина Евгеньевна, чаю или кофе?» Галя садилась, стискивала голову руками. Потом отвечала, что ничего не надо, что она сама скажет, когда захочет. Ложилась снова и думала, вспоминала. 

И вот вспомнила, что у мамы была сестра по отцу, неудачная Таня, так звала ее мама: институт не закончила, родила девочку непонятно от кого, маялась в бараке на окраине Воронежа, приехала в Москву по лимиту, работала десять лет на стройке и выцарапала у этой жизни однушку в Люберцах.
То есть тетя. А ее дочь – двоюродная сестра.
Галя их нашла. 

Сестру звали Света. Она была ровесница Гали – те же сорок пять. Она пошла по маминым стопам: бросила техникум, потому что родила от любимого мужчины. Который растворился в тумане, даже не принеся цветочков в роддом. Работала в ателье ремонта и подгонки. А дочку ее Машу – то есть племянницу Гали – выгнали из торгового колледжа за двойки и прогулы, но она не горевала и собиралась сниматься в сериалах в роли молодой жены миллионера.
Поэтому ей сначала очень понравилась богатая тетя с трехэтажной дачей и пакетом акций «Лыбытнорской Меди».
Но быстро разонравилась. Потому что заставляла читать книжки, правильно краситься, делать достойный маникюр и готовиться в институт. Она звонила в половине восьмого утра: «Ты уже сделала зарядку?» Они все на Рублевке такие дуры? Или это у нее от недотраха? Она ей так прямо и крикнула, в лицо: «Найди себе мужика, забери свои айфоны, только отстань, отлипни!» 
Крикнула и убежала.

А Галя осталась дожидаться Свету.
- Спасибо тебе, конечно, - перебила ее Света, когда Галя в который раз терпеливо стала говорить, что девочке пора браться за ум. – За подарки, и вообще. Но только не получится ничего. Ни у меня, ни у Машки.
- Но почему?
- Мы по-своему живем. По-твоему уже не научимся. Поздно ты схватилась.
- Я разве виновата? – вспыхнула Галя.
- Что ты, что ты, - примирительно сказала Света. – Все нормально. Ты только не приходи к нам больше. И не звони.
- Но ты мне пообещай, - сказала Галя. – Если вдруг что-то срочное. Ну, что-то совсем плохое случится, не дай бог, конечно… Ты обязательно дай знать. Я обязательно помогу.
- Не дождешься, - сказала Света.

Liberte

этнография и антропология

В ОЖИДАНИИ ИНТЕРНАЦИОНАЛА 

Когда-то давным-давно несколько миссионеров в Африке обжились на побережье, а потом решили двинуться вглубь страны. Их сопровождал старик из прибрежной деревни. Они шли три дня и вот, наконец, увидели хижины на опушке леса. Местные жители, в первый раз увидев белых, в ужасе попрятались в кусты.
Их можно понять – человек с головы до пят белого цвета, да еще с белыми волосами – зрелище чудовищное, устрашающее. Но старик-провожатый обратился к своим соплеменникам: «Друзья! Не бойтесь! Это не злые духи! Белые люди – такие же люди, как все. У них только кожа белая, а душа у них тоже черная!»
Но до таких мыслей надо еще дожить, додуматься. Большинство рассуждает проще: не того цвета, не того голоса, облика, жеста – чужой.
А значит – либо съедобный, либо опасный

Расизм естествен, как сексуальное влечение или как агрессия. Агрессия имеет важный биологический смысл: поиск пищи, охрана территории, охрана потомства, брачный отбор. В основе расизма лежит, возможно, тоже некий биологический механизм, связанный с запретом на скрещивание видов.
Что может быть естественнее желания набить морду прохожему нахалу, обнять привлекательную девицу (или прижаться к привлекательному юноше), а также выгнать (или убежать от) человека другого цвета кожи? Честное слово, ничего. Естественнее только желание есть и пить, и совершать последующие опорожнения. Ну, еще спать.
Однако что-то делать надо. 

Самым выдающимися изобретениями человечества были спорт и флирт.
Жестокая драка молодых самцов превратилась в честное состязание, в котором теперь даже не победа главное, а участие.
Немедленное совокупление с бедрастой девой (с плечистым парнем) превратилось в сложный ритуал ухаживания, включая чтение стихов, завоевание побед в спорте (см. предыдущий пункт), а также косметику и парфюмерию, моду и фитнес.
Человечеству пора изобрести нечто столь же мощное и захватывающее, что смогло бы включить в себя, растворить, окультурить расизм.
Глобальная миграция будет только увеличиваться. Все более масштабная интернационализация нашей жизни неизбежна. Имея айфон и айпад, а также «Фейсбук», «Скайп» и ЖЖ, обидно будет сгинуть в межрасовых войнах. 

Колонка на «Частном Корреспонденте»:
http://www.chaskor.ru/article/unizitelnoe_chuvstvo_23976