Category: техника

Category was added automatically. Read all entries about "техника".

Драгунский

Денис Драгунский. Как они нас любят!

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

Liberte

отрывок сериала про миллениалов

УТРО ВЕЧЕРА МУДРЕНЕЕ

Вечер.
Молодой человек и девушка сидят на диване в ее комнате.
ОН. Может быть, мне лучше пойти домой?
ОНА. Нет, что ты! Оставайся!
ОН. Я чувствую, что тебе как-то неловко, неуютно…
ОНА. Да нет же! Все хорошо, что ты!
ОН: Я хочу тебя обнять, ты не против?
ОНА: Я совсем не против.
ОН: А если я тебя поцелую, ты не рассердишься?
ОНА: Нет, конечно!
ОН: Давай погасим свет.
***
Свет гаснет, наступает темнота.
Голоса из темноты:

ОН: Ты не боишься того, что будет дальше?
ОНА: Ни капельки!
ОН: Дальше будет секс, ты должна это знать.
ОНА: Я знаю.
ОН: Ты не против?

ОНА: Нет, я не против. Наоборот, я очень этого хочу.
ОН: Но, может быть, у тебя какие-то сомнения? Опасения?
ОНА: Нет никаких сомнений. Я хочу, я же сказала.
ОН: Ты уверена, что точно хочешь именно секса, именно со мной, именно вот прямо сейчас?
ОНА: Уверена! Секс, с тобой, сейчас.
ОН: Но я все-таки должен сказать…
ОНА: Хватит! Замолчи!

ОН: Хочу сказать, что я могу остановиться в любой момент.
ОНА: Хорошо. Но лучше не останавливайся!

ОН: Но в случае чего, если ты вдруг ощутишь любой физический или психический дискомфорт, тревогу, страх, неловкость – ты обязательно скажи, и мы тут же прекратим. Хорошо?
ОНА: Ну же! Давай же! А-а-а!
ОН: Ты что, уже кончила?
ОНА: Конечно, нет! Давай еще!!!
***

Раннее утро.
Она сидит на том же диване, укутавшись в плед, водит пальцем по айфону. Он протягивает руку, трогает ее за коленку. Она бьет его по руке:

ОНА: Не смей ко мне прикасаться!
ОН: Ты что?!
ОНА: Я уже написала письмо декану. Копия проректору и всем моим и твоим друзьям и подругам.
ОН: Что я такого сделал? (плачет)
ОНА: Ты еще спрашиваешь! Своими бесконечными идиотскими вопросами ты абсолютно парализовал мою волю! Ты все время что-то бубнил! И этим бубнежом ты меня программировал! Ты нарушил мою субъективную систему принятия решений! В работе Ширази, Кнудсена и Шунь Джанли на большой кросскультурной выборке доказано, что шесть-семь предложений на отказ в 87% случаев провоцируют согласие! А ты сделал пятнадцать таких квазинегативных персуадивов, по Джонсу-Шикамацу. Это было агрессивное психическое манипулирование! Отвернись, я встану и оденусь.
ОН (утирая слезы): Я сделал запись на свой айфон…
ОНА: Ты вдобавок еще и старомодный негодяй! Записывать свое свидание! Фу, какая пошлость, какая гадость! Ну, дай послушать.
ОН: Послушай!

достает из-под подушки свой айфон, включает. Там слышится:
«Дальше будет секс». «Я знаю». «Ты не против?» «Нет, я не против». «У тебя есть сомнения или опасения?» «Нет никаких сомнений».

ОНА: Ну и что?
ОН: Вот видишь! Я спросил: «Ты не против?» а ты ответила…
ОНА: А я ответила: «Нет».
ОН: Погоди. Ты отвечала: «Нет, я не против». «Нет, у меня нет сомнений». «Нет, я не рассержусь».
ОНА: Какой ты тупой! «Нет» всегда значит «нет»!
Драгунский

этнография и антропология

ЧТО ЕСТЬ КРАСОТА И ПОЧЕМУ ЕЕ

- Мир сошел с ума! – закричал Сторожихин и стал поворачивать к Беспоповцеву свой ноутбук.
Они сидели в кафе.

- Что такое? Бабушка беременна от внука? Уругвай и Парагвай обменялись ядерными ударами? Погоди, сейчас, – Беспоповцев встал со своего кресла, пересел на диван, поближе к Сторожихину. – Ну, что стряслось?
- Мир сошел с ума! – повторил Сторожихин и, двигая курсором по экрану, показал Беспоповцеву целую серию фотографий.
Фотопортретов, точнее говоря.

***
Это были фотографии молодой – не сильно старше тридцати – и очень красивой женщины. Она была на самом деле удивительно хороша собой: тонкие, словно ювелирно выточенные, черты лица, большие глаза – умные, добрые и одновременно чувственные. Светло-пепельные волосы оттеняли ее высокий чистый лоб, то привольно волнясь, то гладко сияя, а то небрежными прядками спадая вниз. Излучина губ, лепка скул, тонкий румянец. Изящная шея, хрупкие ключицы. Красивые украшения, кстати.
Она была снята и в разнообразных приятных интерьерах, и на нейтральном фоне – занавеска, крашеная стена, кирпичная кладка – и на фоне моря, леса, скал, руин, старинных картин и скульптур в знаменитых музеях. Сидя, как будто утомленно сложив руки, и стоя, дерзко глядя в объектив, и полулежа, опершись на локоть, задумавшись о чем-то…
***

- Ну и что? – спросил Беспоповцев.
- Красивая, правда? Очень, да?
- Ну да. Правда. И что?
- Вот я и спрашиваю, почему? – пылко воскликнул Сторожихин. – Почему такая прекрасная, такая невероятно красивая женщина до сих пор не составила счастье какого-нибудь замечательного мужчины? Красивого, сильного, богатого? Почему она одна?
- Экий ты уныло традиционный! - поддел его Беспоповцев. – Обязательно, что ли, замуж? И чтобы трое детишек?
- Не обязательно! – отмахнулся Сторожихин. – Но тогда почему ее не снимают в кино? Почему она не царит в салоне, среди поэтов, музыкантов и послов зарубежных стран? Почему она до сих пор какой-то несчастный офис-менеджер в какой-то сраной конторе?
- А ты почем знаешь? – спросил Беспоповцев.
- Я слежу за ней на фейсбуке, уже лет пять. Или даже семь.
- Ну и что?
- А вот именно то, что мир сошел с ума! Ну посмотри на нее. Как она прекрасна! Почему за нее не дерутся на дуэли? Почему к ее ногам не складывают горы цветов и всяких подарков? Почему мужчины ради нее не рвут поводья, не бросают своих жен и детей, не ломают карьеры, не расточают миллионные состояния? А когда она им отказывает, не уезжают за границу навсегда, а лучше на войну, только бы вырвать ее из своего сердца? Почему никто не пишет ей: «Я отдам остаток своей жизни за счастье еще раз увидеть тебя в окне»? Ничего подобного. А ведь какая упоительная женщина!
- Какие упоительные фотографии, – уточнил Беспоповцев.
Сторожихин замолчал.
Насупился. 
Закрыл ноутбук, позвал официанта и заказал еще пива.

Драгунский

рассказ моего приятеля

ЛЕС

Лес, боже ты мой!
Наш лес! Чистый, просторный, небольшой, но бесконечный.
Небольшой потому, что с ближней стороны ограничен оврагом, над которым – заборы последнего ряда домов нашего поселка, а с дальней стороны – полем, где растет какой-то бестолковый овес; среди него посеяна вика, она перепутывает стебельки и колоски своими тонкими зелеными усиками.
Слева лес обрезан широкой просекой, на которой стоят столбы электролинии. За нею – уже другой лес, как бы не наш, хотя вход в него никому не заказан. Но мы туда почему-то не ходили, разве что специально за грибами. А гулять – нет.
Справа был большой серо-кружевной ельник, частый, только верхушки толстых елей зеленые, а внизу – путаница давно высохших, потерявших хвою веточек, как будто идешь сквозь старый, заношенный оренбургский платок; а дальше – еще правее, спуск к речке, узкой, мелкой, заросшей кувшинками, через которую перекинулись треснувшие от старости ветлы – а на том берегу уже другой, тоже чужой лес, с покинутыми деревянными пионерлагерями и каким-то странным поселочком, словно уснувшим в тридцатых годах – цветные низкие заборчики, георгины и золотые шары под окнами, на окнах кружевные ситцевые занавески и кружевные бризки, в палисадниках клумбы, обложенные кирпичом, там настурции, ноготки и бархатцы; ходят бабушки с седыми прическами, и бегают дети в просторных коротких штанишках на помочах… Почему-то даже мимо проходить было страшновато.
Но нам хватало нашего леса. Он был, хоть и мал, но бесконечен, потому что в нем была неисчислимая глубина тропинок, овражков, кочек, березовых рощиц, ручейков, поваленных стволов, полянок с земляникой, грибных местечек, зарослей орешника, соловьиных кустов над заросшим болотцем.
Там никогда не было страшно, даже ночью. Ночами – светлыми июньскими и черными августовскими – я гулял там. Мы жгли костерок с ребятами. Мы сидели и молчали с девочкой на бревне, и я осторожно клал ей руку на плечо. Мы купались в крохотной заводи маленького ручья.
А днем – выскочить из калитки, пробежать по хрустящей щебенчатой дороге, забежать за девочкой, юной, нежной, прекрасной, загорелой, в цветастом летнем платье, и, взявшись за руки, побежать в лес, через овраг и ручей, туда, где сияют подсвеченные солнцем березы. Долго бродить просто так, находя то гриб, то ягодку, а потом выйти к полю и смотреть, как далеко-далеко виднеются верхушки какого-то дальнего леса. Как это чудесно, как невыразимо прекрасно – в пятнадцать лет ходить со своей девочкой по лесу просто так, так просто гулять, понимаете?
Где мой лес?
Куда вы его девали?
Вместо леса за оврагом – высоченные заборы. Железные, глухие, с кирпичными столбами. За ними едва виднеются тяжелые безвкусные особняки, коттеджи или как их там.
Пинаю ногой первую попавшуюся калитку.
Раздается хриплый лай. Пинаю дверь еще раз. Собака лает еще громче, еще злее. Поправляю автомат на животе.
- Кто? – раздается голос.
- Хрен в пальто! – отвечаю и стреляю по калитке, по самому замку, из подствольного гранатомета.
Калитка распахивается. Охранник раскрывает рот, не зная, что сказать. Вот ему и пуля в его разинутый рот, умеющий только орать «вход запрещен». Собака убегает. Ей пулю вслед, в лопатку. Падает.
Захожу во двор. Какая гадость! Все в плитке. Стриженые газончики. Искусственный прудик с пошлыми валунами по бокам. Качели, шезлонги, даже бассейн с лесенкой и искусственно-бирюзовой водой.
Иду в дом. Дверь отворяю ногой. Хозяин, толстоватый немолодой мужик, сидит в кресле и ничего не понимает. Рядом на диване – хозяйка, фифа лет тридцати.
- Где мой лес? – спрашиваю я.
- Какой лес? – почти хором говорят они.
- Лес, чудесный лес, с ручейками и березками, с овражками и орешником, с земляникой и птичьим щебетом – что вы с ним сделали? – у меня дрожит голос, я готов заплакать. – Зачем вместо него вы устроили эту хамскую, мерзкую, бездарную дрянь? Эти камины, эти качели, эти бассейны и барбекю? – я даю очередь, не целясь, по идиотски дорогой хрустальной люстре, по мраморному камину с позолоченными часами, по бездарным картинам на стенах. – Молчите, свиньи? Ну вот вам! – я стреляю в хозяина.
Хозяйка падает на колени, пытается ползти ко мне по ковру, протягивая руки. Совсем дурочка, что ли? Она хочет меня умолить, разжалобить, выпросить пощады. А не фиг было мой лес поганить, красоточка синеглазенькая! Подыми личико. В глаза смотри. Не моргай. Оп! Получи в левый. А? Нравится? То-то.
Я свищу в два пальца.
За окнами рокочут бульдозеры. Своими тяжелыми стальными ножами-отвалами они уже сломали кирпичные столбы забора.
Я иду дальше.

Проходит полдня – и готово. Все коттеджи сломаны, хозяева застрелены и погребены под обломками кирпича и бетона. Бульдозеры в медленной слоновьей пляске кружатся на вершине этой невысокой горы, вминая ее в жидкий болотистый грунт. Вот и всё. Пустое пространство. Ни бугорка, ни воспоминания.
Приезжают грузовики. Рабочие вытаскивают дерн и деревья, кусты, пучки высокой и плотной лесной травы. К вечеру на этом месте снова шумит лес.
Я возвращаюсь домой.
Прохожу мимо дома девочки.

- Давай завтра утром пойдем в лес? – кричу я через забор.
- Давай! – весело отвечает она с крыльца.
Драгунский

перечитывая классику

ЛЕВ ТОЛСТОЙ. ФЛЕШЕЧКА

Принес репортер из полицейского управления сливы, целый портфель. Выложил их на стол в приемной редактора, да и пошел в буфет.

Фельетонист Иванов никогда не работал со сливами, и ему очень захотелось поглядеть, что это такое. Когда никого не было в приемной, он схватил одну штучку и побежал к себе в комнату.

Репортер вернулся, поглядел на стол, счел сливы и увидел, что одной штуки не хватает. Он сказал редактору.
На редколлегии редактор и говорит: «Не брал ли кто из вас без спросу наши сливы?» Все сказали: «Нет». Фельетонист Иванов покраснел как рак и сказал тоже: «Нет, я не брал».

Тогда редактор сказал: «Что кто-то из вас взял, это нехорошо; но не в том беда. Беда в том, что сливы приносят на флешках, и если кто не умеет с ними работать, то скачивает их себе на комп, а ФАПСИ потом отслеживает, кто напакостил, и через день его могут арестовать. Тем более если у него, дурака, флешечка в кармане. Я этого боюсь».
Иванов побледнел и сказал: «Нет, я скачал на автономный ноутбук, а флешечку бросил за окошко».
И все засмеялись, а Иванов стал театральным критиком.
Драгунский

главное - не делать выводов и заключений

ДАМА С ЭЛЕКТРИЧЕСКОЙ СОБАЧКОЙ

Вчера гулял около МГУ, у первого корпуса гуманитарных факультетов.
Вечер, аллеи, редкие велосипедисты. На площадках ребята играют в волейбол, баскетбол, сквош и футбол.
Вижу – какая-то женщина катится на роликах. А перед ней что-то бежит, рыская туда-сюда – непонятно, что.

Женщина приближается. Стройная такая, спортивная. Лет 30-35 примерно. Хороший костюм, специально для катания на роликах – куртка, брючки, наколенники, налокотники, все такое красивое, в стиле «техно».  В руках – штучка с антенной. А перед ней едет радиоуправляемая машинка. И она ею, соответственно, управляет. Машинка то вперед побежит, то назад вернется. То восьмерками вокруг хозяйки. Иногда задерживается, уткнувшись в бордюр. Хозяйка останавливается. Ждет. Нетерпеливо машет антенной. Машинка нехотя отъезжает от бордюра, бежит к ней. Хозяйка как будто ее ругает. Но потом отпускает побегать.
Вдруг – три бродячие собаки!
Увидели машинку, и к ней!
Женщина тут же подхватила ее на руки. Спрятала на груди. Собаки постояли, потом потрюхали своей дорогой. Когда они скрылись за кустами, женщина опустила машинку на асфальт и снова двинулась по аллее. Машинка робко бежала рядом.
Но потом осмелела и опять помчалась вперед, рыская туда-сюда.
А женщина поехала следом на своих роликах.
Такие дела.

Драгунский

в шумном городе на окраине

ТА САМАЯ, КОТОРАЯ

Антипов сумел уйти со свалки. Это трудно было: обычно там и помирали. Но он уговорил шофера. Шофер ему разрешил в кузов залезть, и вывез.
Остановился у метро, как договорились. Антипов вылез и стукнул кулаком по двери кабины.
Он, конечно, не думал, что шофер его позовет залезть в кабину и ехать дальше. Но получалось, что надеялся. Потому что шофер на самом деле спас ему жизнь, раз вывез со свалки. А когда человеку спасаешь жизнь, всегда хочется с ним поговорить. Антипов один раз спас жизнь одному бомжику - тот спал как убитый, а бульдозер двигал гору мусора на него. Так бы и завалил, если бы не Антипов. Поэтому они потом держались вместе. Но скоро этот бомжик умер все равно.
Да. А шофер просто газанул и поехал дальше.
Антипов стоял, обрызганный водой, ослабевший и замерзший.
Повертел головой, увидел автобусную остановку.

Сел на скамейку и стал думать. Первый раз за шесть лет. Шесть лет, это же надо. Огромный срок. Но как мало при этом! Всего за шесть лет он слетел со всех ступенек. Поругался на работе, уволился. Поссорился с женой, развелся. С сыном не смог удержать отношений. Из-за Наташи, потому что она была жена сына. Нехорошая история. Сама Наташа, конечно, хорошая была, но не надо было этого делать, сын все-таки дороже. Но такое только потом понимаешь, а тогда - любовь, и в голове пусто. Наташа его тоже любила, а прогнала потом, когда он стал слишком выпивать из-за прошедшей жизни.
Кстати, на свалке он пить бросил. Совсем. Напрочь.
Он радостно засмеялся.

Парень, сидевший на другом краю скамейки, покосился на него.
У парня в руках был мобильник.
- Слышь, - сказал Антипов. - Извини. Позвонить надо.
- Ну ты вообще, - хмыкнул парень.
Но потом очень внимательно посмотрел на него и сказал:
- Ладно. Говори номер, дед.
- Я номера не знаю, - сказал Антипов.
- Как же ты звонил? - спросил парень.
- Там просто было: Наташа, - сказал Антипов. - Найдешь Наташа, нажимаешь, и вот. Вдруг она у тебя есть.
- Кто? - спросил парень.
- Наташа, - сказал Антипов.
- Есть, - сказал парень. - Но она другая.
- Все равно, - сказал Антипов. - Набери ее, сынок.
Парень вздохнул и понажимал кнопки. Телефон в руки Антипову не дал, сунул ему к уху. В телефоне был женский голос.
- Наташа, это я, - сказал Антипов. - Звоню попрощаться.
- До свиданья, - сказала другая Наташа. - А вы куда едете?
- Далеко-далеко, - сказал Антипов и умер.

Парень отодвинул телефон от его уха и набрал «скорую».
Сестра на «скорой» была Наташа. Та самая, единственная.
Но она не узнала Антипова.
Вот и хорошо.


Драгунский

чем пахнут ремесла

ТАМ, ЗА ПОВОРОТОМ

Я довольно часто менял профессии и занятия.
В юности хотел стать художником, учился живописи. Потом поступил на филфак, на классическое отделение. Но потом шесть лет преподавал новогреческий.
Потом стал драматургом, сценаристом кино и телевидения. Правда, без существенных успехов и радостей. Однако лет десять этому делу отдал. Зато научился писать за это время.
Потом стал заниматься межнациональными отношениями. Писал научные и публицистические статьи. В конце концов даже диссертацию защитил, но уже по следам прежних занятий, так как стал журналистом.
Теперь у меня литературный проект, если можно так выразиться.
Вот думаю, сколько времени он продлится.

Тем временем я научился снимать портреты айфоном. Именно айфоном, вот что интересно. У меня неплохо получается.
Некоторые дамы говорят: не надо, не надо, я такая нефотогеничная, я всегда плохо получаюсь! А потом я им показываю, и они говорят: ого, вот это да, какая я миленькая, пришлите мне по мейлу, а?
Так что новая профессия подоспела.
Когда больше не смогу сочинять (надоест, или всё само собой закончится), заведу себе нетбук фирмы макинтош, возьму его в охапку, суну в карман айфон и устроюсь где-нибудь около кафе. Чтоб от ихнего вай-фая прикормиться.
Буду снимать людей на айфон. И за умеренную сумму посылать портрет на указанный адрес. Если заказчику понравится.
Уличный айфонщик - поди плохо!

Драгунский

с днем святого Валентина!

ФОТОЛЮБИТЕЛЬ

В эпоху выдержки и диафрагмы надо было еще вдобавок наводить на резкость.
Ах, Лейки и Контаксы, и их советские копии, ФЭДы и Киевы! А также всевозможные зеркалки. Хлопотные машинки. Не то, что сейчас - нажал на кнопку, и все дела.
Однако люди справлялись, и у них иногда получались неплохие снимки.
Я не о разных Картье-Брессонах, разумеется.
Я о простых любителях.

Вот, например, однажды я пришел в гости к одному своему не слишком близкому приятелю. В первый раз пришел. В субботу днем. По какому-то делу, ну и заодно чаю попить.
У него жена дома. Я с ней тоже знаком, кстати. Милая такая женщина. Приятная. Приветливая. Но ничего особенного. Самая обыкновенная. Ну, прическа. Ну, глаза, щеки, шея. Ресницы. Брови, естественно. Ну, что тут еще скажешь? Особых примет нет. И нет никакого особого обаяния, очарования. Загадочной грусти. Или наоборот, скрытой энергии. В общем, никакой интересности. Ну и ладно, мне-то что, в конце концов.
Стоим посреди комнаты, разговариваем. Я осматриваюсь: первый раз в доме. Подхожу поглядеть, какие книги на полках.
А на книжной полке, за стеклом, фотография. Без рамки, матовая, черно-белая. Женщина поразительной красоты. Необыкновенное лицо. Нежные виски. Чуть обветренные губы. Нервные веки. Смотрит убийственным взглядом. Страстно-равнодушным. Туманно-пронзительным. То ли зовет, то ли угрожает. То ли тоскует, то ли презирает. С ума сойти можно.
Вдруг понимаю: господи, это же она, хозяйка дома, моего приятеля жена.
Я обернулся и спрашиваю:
- Танька, это ты?
Она со смехом отвечает:
- А что, не похожа?
- Да нет, - говорю, - чудо как похожа. Это ты снимал? - спрашиваю друга.
Он с некоторым раздражением говорит:
- Нет, не я.
- А кто? - спрашиваю бестактно.
- Да так, один дружочек... - говорит он еще более мрачно.
- Ладно, ладно, хватит ревновать! - она улыбается и обнимает мужа за плечи. И мне спокойно: - Это из другой жизни.
- Ты лучше чаю нам сготовь, - говорит он.
- Сейчас, - чмокнула его в щеку и побежала на кухню.
А мы сели и стали говорить о деле.

Другая жизнь так другая жизнь, ладно, хорошо, бывает, мне-то какое дело.
Но фотографию она не спрятала, вот что интересно. И муж не заставил убрать.
Да и зачем прятать-убирать? Хороший ведь снимок.