Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

Драгунский

Денис Драгунский. Как они нас любят!

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

Драгунский

из подслушанного в метро

ЧТО КУПИТЬ?

Девушка рассказывает подруге:
- Он звонит, что вот, типа сижу дома, скучно, никакого настроения, давай приезжай вечером, время проведем…
- А ты? - спрашивает подруга.
- А я что? Ну, раз зовет, чего ж нет? Я спрашиваю типа чего купить. Все-таки в гости еду, да? А он сразу внаглую: «Купи пачку презиков, гель для секса без запаха, и еще эту, ну, извиняюсь, виагру. Пятьдесят мэгэ доза. Две таблетки. Я тебе деньги отдам сразу, честно. А то на улицу вылазить неохота».
- Ну дает! - говорит подруга.
- Я ему тоже: «Ну ты типа даешь!» А он: «Ну ты по ходу сама спросила, чего тебе, трудно?»
- Погоди! - перебивает подруга. - А ты с ним уже...
- Да нет! В том-то и дело! Но думаю - так, значит, так. Я тоже наглая, если надо. Купила все, что просил. Еще сухого две бутылки. Оделась как надо. Ну, раз такое дело. Прихожу. Он сразу: «Давай!»
- Что давай? Прямо сразу? - вздрагивает подруга.
- Давай, говорит, что принесла. Чек есть? Ага. Держи бабки. И орет куда-то в кухню: «Сергей Петрович! Купила! Порядок!» Выходит, значит, мужик такой пожилой, за пятьдесят, лысый, жирный, в костюме. Он ему, значит, пакет передает, а мне объясняет: «Это, знакомься, дядя Сережа, материн брат, он сейчас в Питер в командировку едет, на двое суток. Сейчас он уедет, а мы с тобой тут посидим, время проведем…»
- А дальше? - подруга совсем сбита с толку.
- А что дальше? Посидели, время провели. Выпили.
- И?
- Не-а.
Драгунский

перечитывая классику

КРАСИВАЯ И МОЛОДАЯ

Тоска дорожная, железная. Ранний вечер. Девушка на перроне полустанка. Отчаянный и безнадежный взгляд в окна поезда, проплывающего мимо. «Быть может, кто из проезжающих посмотрит пристальней из окон?» Пустые жалкие фантазии. Кто посмотрит? Ну, посмотрит, а дальше что? Один только раз какой-то гусар скользнул по ней улыбкой нежною и все… и поезд вдаль умчало.
Нет! Сделайте что-нибудь! Помогите, спасите, дайте надежду!
Например, вот так:
«Лишь раз гусар, рукой небрежною

Облокотясь на бархат алый,
Скользнул по ней улыбкой нежною –
И вдруг!
И вдруг, и вдруг, и вдруг – рванул рычаг стоп-крана!»
Тогда, конечно, бархат должен быть не алый, а, например, драный, для рифмы, да и вообще в этих поездах скорее всего была старая, истрепанная, а кое-где и дырявая, прожженная сигарами бархатная обивка, но дело не в этом.
А дело в том, что поезд остановился.

***
Да, тогда поезда сильно замедляли ход, проходя мимо станций, поэтому поезд остановился, проскрежетав по рельсам еще три-четыре сотни шагов. Где-то громко упал чемодан с полки. Стакан звонко покатился по полу, гремя мельхиоровой ложкой и выливая на истертый ковер остатки чая. Вагоны первого и второго класса, прокатились вперед и остановились в поле, за недлинной платформой, третий класс оказался прямо перед станционным зданием.
Молчаливые желтые и синие негромко возмущались, а поющие-плачущие зеленые отворили двери и выскочили на платформу с криком: «Кипяток! Кипяток!», держа в руках кружки и чайники. Наверное, они решили, что это самая настоящая остановка, и устремились в буфет, но не к прилавку, где все дорого, а к бесплатному восьмиведерному кипятильнику, что стоял между печью и окном. Поэтому начальник поезда не мог тронуться раньше, чем соберет всех этих людей обратно в вагоны.
Сильнее же всего начальнику поезда хотелось найти того, кто сорвал стоп-кран. Красная рукоятка с оторванной пломбой торчала в тамбуре почти пустого вагона первого класса. Никто из шестерых оставшихся пассажиров не мог сказать, кто виноват в происшествии. Как на грех, это были дамы и девицы, и один престарелый тайный советник. Никто из них не мог сотворить такую глупость. Но дверь из тамбура наружу была открыта.
Начальник поезда пошел в свое купе составлять рапорт в полицию, поручив проводникам поскорее заканчивать эту чепуху с кипятком.
***
Гусара звали князь Бельяминов. Миша. Михаил Михайлович. Тридцать один год, холост, штаб-ротмистр. Служил в Императорском полку. Богат. У папаши, Михаила Михайловича Бельяминова-старшего, был особняк на Большой Морской.
Гусар выпрыгнул из тамбура на насыпь, перебрался через мокрый некошеный ров и полем побеждал к платформе – но там нашел только суету с кипятком и жандарма, рядом с которым уже не было девушки.
Издали ему показалось, что девушка убегает от него по длинной улице, идущей в гору. Он пробежал несколько шагов за ней, потом вернулся, обратился к жандарму.
Разыскал ее дом. Разузнал, кто она: Машенька Волчанская, дворянка, дочка доктора, окончила семь классов женской гимназии в губернском городе, а здесь живет уже второй год при папаше и сестрах. Бельяминов задержался на день, снял номер в гостинице. Видел ее вечером в городском саду – она шла под руку с мамашей. Подошел, представился. Поцеловал ручки обеим дамам. Подарил цветы, угостил мороженым с сельтерской водой. Отозвал мамашу на минутку в сторону и сообщил, что приедет через месяц, когда Маше исполнится шестнадцать, делать формальное предложение.
***
Странное дело! Машенька месяцами что ни день ходила на станцию, глядела в окна проходящего петербургского скорого, она томилась тоской и одиночеством, она мечтала о чуде – что кто-нибудь из проезжающих увидит ее, как она юна, красива, как ждет любви. Но вот чудо свершилось: блестящий гусар из лейб-гвардии, богач, князь, сказочный принц – влюбляется в нее с первого взгляда, хочет ее в жены, посылает ей цветы и конфеты… А она плачет и говорит: «Нет! Нет! Я его совсем не знаю! Я его не люблю!»
Родители говорили ей положенные слова. Во-первых, что это действительно чудо, это Божий промысел, и отвергать его – это гневить Бога! Во-вторых, «стерпится – слюбится». И самый главный довод: «Да, положим, ты его не любишь. Но подумай, сколько ты сможешь сделать добра! И нам, твоим бедным родителям и сестрам, в том числе».
Чего же она боялась? Жизнь в уездном городке была сера и уныла, но это была родная привычная жизнь. Каждая выбоина в мостовой был мила, каждая бакалейная лавка знакома, каждая ступенька в церкви вытоптана сто раз, и перила на мостике через речку были деревянны и будто бы всегда теплы от ее руки. Страшно было уезжать в громадный каменно-чугунный Петербург.
Но сильней всего она боялась мужчину. Особенно – гусара. В гимназии, где она училась и жила вместе с воспитанницами в пансионе, только и было среди девиц разговоров, что о гусарах. Никому из русской кавалерии, ни уланам, ни кавалергардам, не повезло так, как гусарам – стать монстрами пугливо-страстных девичьих фантазий. Гусары казались ненасытными половыми чудовищами, в их лосинах пряталось нечто ужасное, беспощадное, пронзающее-разрывающее, похожее на слоновий хобот или даже бивень.

***
На деле всё оказалось совсем не страшно. То есть на самом деле еще хуже. Влюбленный Миша Бельяминов сумел сладить только в третью ночь. Было щекотно, мокро и обидно.
Зато старый князь отвел молодым пол-этажа в семейном особняке – целую квартиру. Они завели еженедельные приемы, стали ходить в театры. С радостного разрешения щедрого Миши она стала «делать добро», то есть посылать деньги родителям и сестрам. Миша обожал ее и даже не подозревал, сколь он забавен в своих попытках насытить ее любовью.
Она познакомилась с подполковником Томилиным, начальником своего мужа. Томилин снимал квартиру недалеко, на Казанской. Через Мойку по Красному Мосту и еще пять минут – и вот она взлетает на четвертый этаж, звонится в дверь, открывает Томилин в шлафроке – ах, бедные гусары, либо мундир, либо халат! – открывает, шутливо-строго хмурит брови и спрашивает:
- Que voulez-vous, mademoiselle?
А она, нарочно топоча каблучками, отвечает:
- Je veux jouer au cheval!
Топоча каблучками как копытами, она предлагает ему поиграть в лошадок! Он берет ее за ленты шляпы, как под уздцы, тащит в комнату, нагибает ее к дивану, задирает на ней платье, а она уже совсем голенькая – лошадки же не носят панталончиков… Она любила его лошадиной веселой любовью, но и Мишу, мужа своего, князя Бельяминова, любила тоже – с брезгливой благодарностью.
***
Ранним летом четырнадцатого Маше было едва девятнадцать. Она поехала с мужем в Баден, и знала, что муж уедет в Россию через месяц, а она останется еще отдохнуть на водах, и в июле туда прибудет Томилин. Но увы. Миша уехал, и тут Государь объявил мобилизацию. Муж и любовник словно бы забыли о ней. Они оба погибли 17 августа у реки Збруч, под Городком, в первой большой кавалерийской рубке великой войны, но Маша об этом так и не узнала. Германия скоро начала репатриацию русских, а Маша как раз увлеклась неким молодым поэтом из круга Стефана Георге; он погиб на Сомме; в Россию она так и не вернулась.
Еще через четыре с половиною года она, бывшая докторова дочка Маша Волчанская, бывшая молодая княгиня Бельяминова, а ныне работница швейной фабрики «Майер и Шульте» в крохотном городке, через службу Красного Креста разузнала все-таки, что ее сиятельные свекор и свекровь расстреляны, и скромный папа-доктор – тоже. Мама и одна из сестер остались живы. Она написала им, не надеясь, что ее письмо дойдет. Однако в те странные годы почта работала, как прежде. Они ответили слезной просьбой забрать их к себе. Забрать – но куда? Она жила в комнате вдвоем с такой же швеей. Умывальник был в коридоре. Клозет – этажом ниже. Мужа у нее не было. Она попыталась объяснить это в своем письме. Ответа не получила.
**
Осенью двадцать третьего ей было уже двадцать восемь.
Однажды субботним вечером она увидела на бульваре мужчину, который читал русскую газету, напечатанную по старинке, с «ятями» и «ерами». Подсела к нему на скамейку. Разговорились. Он оказался философ, недавно высланный из России.
- А вы кто? – спросил он.
- Буквально никто, - сказала Маша. – Просто никто. Ничтожество. Je suis littéralement nullité.
- Не говорите по-французски! – шикнул философ. – Да еще так громко! Здесь ненавидят Францию, вы что, не знаете?
- Знаю. Но увидела русского и заговорила по-французски. Забавно, правда? Ja, ich bin buchstäblich Null, nichts, niemand! Слишком философски… Как там в России? Что пишут?
- Ужасно, - сказал он. – Большевики меня изгнали, я должен был бы горевать, но я счастлив, что вырвался.
- А я скучаю, - сказала Маша.
- О чем? Вот, почитайте! – он сунул ей газету чуть ли не под нос. – Расстрелы, реквизиции и голод. А будет еще хуже.
- Не знаю, - она отвела его руку. – Здесь не сытнее. А я люблю Россию. Вспоминаю, как жила в маленьком городке, где главное событие – скорый поезд, который без остановки проходил через нашу станцию. Смешно, глупо? Но все равно люблю.
- Кому некого любить, тот любит родину! – вдруг обозлился он. – Особенно же Россию.
- А вы кого любите? – спросила Маша.
- Себя, разумеется. Но вы мне тоже нравитесь. Пойдемте ко мне.
***
Утром он, встав с постели, вдруг деловито спросил – они уже перешли на «ты»:
- Сколько я тебе должен?
- За что?
- Как это за что? – он удивленно обернулся к ней. – За… за всё за это.
- Я не знаю здешних цен, - усмехнулась она.
Хотела добавить «на проституток», но промолчала.
- Тогда пускай это будет бесплатно, - засмеялся он в ответ. – Пускай это будет взаимопомощь соотечественников на чужбине! – и засмеялся еще громче.
Деньги Маша у него все-таки взяла, купюры с безумными нулями. В станционном буфете она купила на все эти миллионы бутерброд с паштетом и бутылку пива.
Вышла наружу.
Услышала шум и свист. Приближался поезд. Станция была маленькая. Скорые на таких не останавливаются. Человек пять зевак стояли на платформе. Начальник станции три раза позвонил в колокол, привинченный к стене. Жандарм в мундире с галунами стал навытяжку и отдал честь.
Рядом с жандармом стояла девочка лет пятнадцати, с нежным румянцем и крутыми локонами. Поезд ехал мимо, чуть замедлив ход, а она, едва не встав на цыпочки, сияющими глазами смотрела в окна. Вот она помахала кому-то рукой. Маша мельком увидела, что это был молодой офицер. Кажется, он ответил улыбкой. Девочка покраснела и счастливо засмеялась.
Маша отвернулась от нее и пошла вдоль платформы.
Платформа кончилась, Маша легко спрыгнула наземь.
 ***

- Guck mal, Fritz! – крикнул путевой обходчик своему товарищу.
- Mein Gott! – заохал тот, глядя на Машу, лежащую навзничь головой вниз на обкошенном склоне насыпи. Взглянул в ее открытые глаза. Вздохнул: - Schön und jung…
Драгунский

этнография и антропология

ПРЯМОЙ ОТВЕТ

Однажды двадцать лет назад я задал странный вопрос одной своей знакомой женщине – умной, сильной, образованной, примерно моей ровеснице. Может быть, чуточку постарше.
Вопрос был вот какой:
***
Тогда как раз вышел великолепный фильм Тома Тыквера «Беги, Лола, беги». В этом фильме, помимо его потрясающего всего-всего-всего (сценария, режиссуры, монтажа, клиповой изобретательности, актерской игры, социальной достоверности каждой отснятой секунды) – была еще одна великая загадка.
Для меня.

Человеческая, психологическая загадка.
Что могло связывать Лолу, эту живую пружину энергии, ума, человеческой верности и преданности, физической силы, смелости и пр. и пр. и пр., в общем, незаурядную личность, необыкновенного, редкостного человека – и Монни, этого пошлого вахлака, слабака, мудака, труса, плаксу, капризулю, на что не способного?
Ну смотрите сами. Он не работает, он пробавляется мелким криминалом. Подай-прими. Он шестерка, последняя спица в колеснице наркотрафика. Сдает пакет с зельем, получает деньги и должен эти деньги доставить шефу. Как мы узнаём, однажды шеф его избил за украденный блок сигарет.
Вот его уровень морали. Вот его уровень притязаний и достижений.
Конечно, Лола тоже не приват-доцент. Но, скорее всего, она зарабатывает каким-то более или менее достойным манером; не «крысит» контрабандные сигареты у своих подельников.
А взгляните на их лица: сильное, умное, сосредоточенное, решительное, взрослое, при всей ее юности, лицо Лолы – и разъезжающуюся, по-детски губастенькую, дрожащую, перепуганную рожицу Монни.
Что там случилось?

А вот что. Монни должен был доставить шефу сумку со 100.000 марок. Казалось бы – доставь, и все дела. Но на такси у него денег, разумеется, нет. Мотороллер у него, конечно же, сломался. Он едет на метро. Но на метро он, естественно, едет по старой привычке зайцем. Хотя мог бы себя обезопасить от контролеров. Но куда там! В метро он садится, положив сумку рядом с собой. Когда в вагон входит пьяный бомж и, спотыкаясь, валится на скамью рядом с ним, Монни – вместо того, чтобы взять сумку и пересесть на другую скамейку – остается сидеть рядом.
А когда вдруг входят контролеры – Монни, как всякий безбилетник, испуганно срывается с места и выбегает из вагона.
Разумеется, забыв про сумку. Оставив ее на скамейке. На попечение бомжа.

После этого он звонит Лоле.
Звонит и говорит, рыдая, что шеф его убьет.
И что осталось всего 20 минут, чтобы раздобыть 100.000 марок.
Он не бросается искать богатых родственников, грабить банк или играть в казино – то, что сейчас сделает Лола.
Он не хочет признаться шефу и отдаться на его волю, пообещав отработать потерю, пообещав участвовать в самых опасных криминальных затеях.
Зная, что шеф его убьет, он даже не хочет утопиться.
Он просто хнычет и даже слегка подкалывает Лолу:
- Вот, милая, настал момент, когда ты не сможешь ничего сделать!
(Из этой важной фразы нам становится ясно, что она уже много раз  «могла сделать
», то есть много раз выручала его из таких вот мудацких передряг).
Монни говорит, что шеф дал ему это задание как испытание. А он, выходит, теперь испытывает Лолу: ну, спасешь меня на этот раз, сможешь что-нибудь сделать?
Лола бежит. Лола делает. Лола добывает деньги.

Правда, в конце Монни возвращает себе сумку – но почему, но как? Потому что он случайно видит на улице того самого бомжа из метро. Этот бомж – такой же слабак и ничтожество, как и сам Монни, это просто спившийся и постаревший Монни – и поэтому тот с легкостью отнимает у него пакет со 100.000. Совсем без драки. Потянул пару раз, и всё. Наверное, бомж так и не заглянул в эту сумку, просто прихватил ее со скамейки и потащил за собой, вместе с десятью остальными пакетами, мешками и рваными рюкзаками…
***

- В чем же твой вопрос? – спросила моя собеседница.
- Простой и для меня неразрешимый, - сказал я. – Почему эта прекрасная сильная умная молодая женщина так предана этому слабому слюнявому мудаку? Почему Лола в ответ на его капризное, требовательное и даже подловатое нытьё не послала его в жопу, не повесила трубку, не махнула рукой, не забыла о нем однажды и навсегда?
- Любовь, - тут же ответила она.
- Прекрати! – сказал я. – Плохой ответ. Сам знаю, что любовь. Вопрос: почему такая любовь? Она ведь предана ему, как не знаю кто, как фанатик-крестоносец своему Петру Пустыннику, как тупой эсэсовец своему фюреру, как красный кхмер своему Пол Поту. Лолу не остановишь. Лола готова ради этого ничтожного Монни на любое преступление и даже на смерть. Почему? Должна же быть какая-то реальная причина?
- Наверное, у него большой хер, - сказала она.
- ???
- Да, скорее всего, - спокойно продолжала она. – Но большой по-настоящему, без дураков, не менее восьми дюймов. А может быть, и все девять. Ну и соответствующей толщины, конечно.
- Какой-то бред, - я помотал головой.
- Что ты! – улыбнулась она. – Ты уже немолод, друг мой, но обещаю тебе: ты еще узнаешь много забавного и интересного про эту жизнь… (мне тогда было к пятидесяти). Потом она посерьезнела и добавила, докторально подняв палец: Но имей в виду, не все женщины таковы. О, нет, что ты! Далеко не все! Но и такие тоже есть, и их не так уж мало.
***
А кстати! Был у меня приятель (ныне покойный), который испытывал от своих выдающихся половых параметров существенные неудобства. У него была страшной силы оглобля. Те самые девять дюймов. Мы все вместе линеечкой меряли. Завидовали. Он гордился и радовался – хо-хо, мол, ребята! Нам было лет по девятнадцать-двадцать тогда.
Но иногда чуть не плакал:
- Трахнешь, бывало, тетеньку лет тридцати, так, почти случайно, в ходе легкой пьянки. Потом она звонит: «Давай встретимся». Ну, давай. Потом еще раз. Ну, давай еще раз. Потом она мне уже надоест, у меня новая девчонка, я влюблен по новой, а она не отстает. Звонит, домой припирается. (Он жил один). Я ее выгоняю. Матом ругаю. Даже оскорбляю! Уйди, говорю, на хэ, старая ты бэ! А она на колени падает. В буквальном смысле!
«Ты бей меня, но еби! Миленький родненький хорошенький, еби меня, я тебе что хочешь…»
«Что ты мне “что хочешь”?»
«Куплю тебе что хочешь!»
«Что я тебе, проститут?»
«Все тебе сготовлю, постираю, поглажу!»
«Что я тебе, муж?»
Отшагиваю от нее. А она вот прямо на коленях ползет, цепляется.
Ну вот что делать? Бить же не станешь!
Поднял с полу, выволок, вытолкал из квартиры. Заперся. Она звонит, колотится. Подождал, ухо к двери приложил. Вроде тихо. Вроде ушла. А мне за хлебом надо, время полседьмого, булочная закрывается.
Вышел, она в подъезде ждет…
- Пизданутая, точно, - сказал я.
- Ага. И вот таких пизданутых у меня по пять в году.
***
Потом он, кажется, «перешел в другую лигу».
А потом то ли сам умер, то ли помогли… Не знаю.
В общем, всё.
Драгунский

этнография и антропология

О ТАК НАЗЫВАЕМЫХ «ПРИСТРОЙКАХ СВЕРХУ»

Моя знакомая рассказывала:
«Была у меня приятельница, и одновременно как бы отчасти работодательница, которая все время опаздывала. Один раз так было, что мы с ней должны были встречаться чуть ли не три раза в неделю, на станции метро, я ей отдавала перепечатанные листы, ибо она была редактор, а я - машинистка. И вот на эти встречи она всегда опаздывала. На пять или десять минут. Иногда на четверть часа. Я ее ждала на скамье в центре зала. Она всегда извинялась, объясняла, что случилось. То кто-то важный вдруг позвонил, то соседка снизу пришла и заявила, что к ней в кухню вода капает, и вот всякий раз уважительная причина.
Но потом мне надоело. Вернее, я удивилась: ну она же едет на метро, и всякий раз к двенадцати часам дня. Ну неужели трудно рассчитать? В общем, начала злиться. А потом решила: дай-ка я опоздаю, и не на десять минут, а как следует - на полчаса или даже минут на сорок!
Нарочно вышла из дому на полчаса позже. Да еще медленно так шла к метро, ворон считала. Приезжаю. Времени без восемнадцати час, то есть я опоздала на сорок две минуты. Конечно, никого нет. Наверное, - думаю, - она меня ждала и ушла. Я буквально на минуту присела на скамью, переложить что-то в сумке. И вдруг вижу: она бежит ко мне! На ходу руку к груди прижимает.
- Прости, Валюшенька, - частит, извиняясь, - Прости, солнышко, ты меня уж целый час ждешь, а у меня Мишка (это сын) в школу убежал и мои ключи с собой взял, так что я выйти не могла. Звонила в школу, чтоб его учительница отпустила, то есть послала домой срочно с ключами...
Тут я всё поняла. Она пришла, как всегда, с опозданием на десять минут, меня не увидела, и целых полчаса то ли за колонной пряталась, то ли на поезде каталась туда-сюда. Обалдеть!
Как я это поняла? Да очень просто: она позавчера мне говорила, что опоздала потому, что Мишку, сына, провожала на соревнования куда-то то ли в Ярославль, то ли во Владимир, на три дня. Да и вообще был конец июня, какая школа в седьмом классе?
Я так громко засмеялась, что она, кажется, даже обиделась. Но я сказала, что вспомнила анекдот. Жутко смешной, но ужасно неприличный. Вслух сказать не могу. А если описательно, с купюрами - то будет не смешно».
***
Опаздывать вроде бы ненадолго, но постоянно - это еще не всё. В арсенале мелкого, но эффективного доминирования есть еще милые инструменты.
***
В эпоху до мобильных телефонов был такой фокус. Вы идете в гости к своей знакомой. Даете кому-то телефон этой знакомой. С такой инструкцией: позвонить и сказать следующий текст: «Здравствуйте, Валентина Ивановна, ради бога извините, это Татьяна Алферова говорит, ваш телефон мне дала Наталья Зябликова, она должна у вас быть, мне надо ей срочно передать одну очень важную информацию! Можно ее к телефону?» Ваша знакомая понимает, что вас просто на части рвут! Тем более что вы к ней опаздываете на полчаса-час... Ворвавшись, вы прижимаете руку к сердцу и сочиняете что-то очень веское и уважительное. Типа: «прости, надо было срочно заехать к такому-то, обговорить одно дельце». А знакомая вам: «да, и тебя тут уже некая Алферова разыскивает». Вы: «О, боже. Ума не приложу, что ей надо. Где у тебя телефон?» (напоминаю, что речь идет – вернее, шла! – о стационарном квартирном телефоне). Набираете номер. Там никто не подходит. «Черт, - говорите вы, - ее нет на месте...» Потом она вам все-таки дозванивается, в квартиру вашей знакомой. Вы слушаете ее, мрачно кивая. Потом говорите: «Прости, мне надо бежать. Не спрашивай. Кофе выпью, если нальешь. Вот такая жизнь..
И уходите, деловая и загадочная, важная такая персона.
***
В эпоху мобильных повысить свою значительность помогает – отвечать на звонок с мрачным видом, долго слушая и отрывисто говоря «да... да... ясно... ну что же, обещать не могу, но приложу все усилия». На второй звонок: «прости, совсем не могу говорить, я на встрече» - и при этом с любящим видом кивнуть тем, кто за столом: мол, вы для меня важнее! Польстить им таким манером. На третий звонок: «ой, ну не дергайся ты! это не вопрос. сделаем. сделаем, сколько раз повторять!». На четвертый звонок: как бы прикусить губу, назвать собеседника по имени-отчеству, сделать лицом нечто среднее между волнением, почтением к тому, кто звонит и извинениями перед теми, кто за столом, и быстро выйти в коридор, поговорить, вернуться и сказать: «фу, все в порядке. извините. да, мы тут о чем-то говорили интересном…»
***
Приходить в компанию нужно, разумеется, последним (последней), и не присаживаться на свободное место, а обойти весь стол, со всеми поздороваться, каждому улыбнуться, для каждого найти приятное слово. Поздний гость – важный гость!
А уходить - одним (одной) из первых. Уходить нужно громко - не в смысле скандала, а рассказав что-то, что заинтересует всю компанию, заставит смеяться, изумляться, задавать вопросы; а вот после этого сказать: «Ну, пока. Мне еще надо забежать к Мастерписовым». Или уж уходить совсем незаметно, даже для хозяев. Улучить момент, когда хозяйка будет на кухне, а хозяин увлечется беседой - и бегом. Но хозяевам надо назавтра позвонить и извиниться за «побег», добавив, что был важный звонок, и дело не терпело ни минуты отлагательства.
***
Впрочем, это я уже совсем элементарные вещи говорю. Это все знают!
Драгунский

через год вернемся к разговору

ПОЭТ И МУЗА

- Вы где-нибудь учитесь?
- В Литературном институте.
- И одновременно работаете?
- Да. У меня папа-мама в Архангельске, и они… - он запнулся.
- Понимаю, я все понимаю. Боже! И при этом вы, наверное, снимаете квартиру?
- Однокомнатную, втроем с ребятами. Там электроплита, так что можно спать на кухне.
- Далеко?
- Да. На Домодедовской. Так-то по прямой, но там дальше на автобусе, и еще пешком… - он поглядел на свою собеседницу и спросил: - А вам правда понравились мои стихи?
- Зачем я буду врать? – рассмеялась она. – Вы что, живой классик, Кушнер или Чухонцев, чтобы я перед вами рассыпалась лестью? – перестала смеяться и продолжала уже серьезно: – Очень талантливо, очень тонко, но при этом очень живо, плотски, фактурно, чувствуется пульс! – она даже сжала кулак.
Двадцатитрехлетний поэт Слава Никодимов чуть покраснел и опустил глаза.
Его собеседница, красивая женщина лет сорока или даже меньше, пристально рассматривала его.
Разговор шел около вешалки, в тесном коридоре библиотеки имени Чехова. Там только что закончился вечер молодых поэтов.
- А как насчет издания? – спросила она.
- Я печатался три раза, - сказал он. – В журнале «Арион» и в двух сборниках.
- Я про книгу!
- Про книгу еще рано. Я на книгу не наберу.
- И не наберете! – жестко сказала она. – Если жить вот так. Работать, спать на кухне, и еще два часа ехать до института.
- Час двадцать, - поправил он.
- Какая разница? Послушайте… Слава вас зовут? Слава, я могу вам помочь. Зачем? Ни зачем. Почему? Ни почему. Совершенно просто так. Мне нравится, как вы пишете. Я хочу, чтоб у вас все получилось. Сначала я сниму вам квартиру. Тут, недалеко. На Большой и Малой Бронной есть несколько очень милых небольших квартир. Особенно одна мне нравится. Двухкомнатная. Спальня и еще одна комната, гостиная, она же кабинет. Поставите письменный стол. Вернее, он там уже стоит. До института вам будет десять минут пешком, разве плохо. И потом, вся атмосфера старого центра… А?
- Что? – спросил он.
- Да ничего! Вы спокойно будете ходить на свои семинары, спокойно писать стихи. А примерно через год, когда стихов будет уже такая увесистая пачка, - она показала пальцами, - вот тогда мы вернемся к разговору о книге… Работать-подрабатывать тоже не придется. Я вам буду переводить на карточку что-то вроде стипендии. Немного, но вам хватит. У вас есть карточка?
- А? – он помотал головой.
- Карточка, спрашиваю, есть?
- Есть.
Она вытащила из сумочки смартфон:
- Диктуйте номер. Ну или дайте, я сфотографирую.
- Спасибо большое, - сказал он. – Так неожиданно… Даже не верится. Но только скажите, что я вам за это?
- Вы? Мне? – засмеялась она. – Ровно ничего! Вот еще выдумали! Я просто хочу, чтобы вы писали стихи в хороших условиях. Без иссушающей заботы о куске хлеба. Без утомительной дороги в метро. Без приятелей, которые сидят у вас на голове в крохотной квартирке на Домодедовской. Небось, они еще и курят?
- Курят, - признался он. – Оба.
- Вот! – сказала она. – А тут будет удобно и воздух чистый. Мне ничего не нужно. Никаких условий. Ну, кроме одного. Условие маленькое и легкое, - легко вздохнула она. – В этой квартире, которую я сейчас велю для тебя приготовить, – она неожиданно перешла на «ты», и пальцем полистала список в своем смартфоне, – в этой квартире ты будешь жить один.
- В смысле?
Она засмеялась и зачем-то прикоснулась ладонью к своему виску. У нее была очень короткая темная стрижка.
- Совсем один. Без никого. И даже без гостей. Потому что я очень огорчусь, если приду тебя навестить и вдруг увижу на ковре, на диване, или, хуже всего, в ванной на раковине, или в стоке, - она сморщилась и сглотнула, как будто ее сейчас вырвет, - вдруг увижу мерзкие длинные блондинистые волосы, какая гадость… Я буду очень расстроена.
Поэт Слава Никодимов посмотрел на нее, снова опустил глаза и тихо сказал:
- Извините. Спасибо. Не надо.
- Ну, вольному воля! – засмеялась она. – Успехов!
Повернулась, сняла с вешалки свое пальто, накинула на плечи и быстро ушла.
Выйдя из арки, повертела головой и решила пешком дойти до метро «Маяковская».
Было почти тепло, сырой весенний ветер.
Хотела зайти съесть пирожок и кофе выпить, но не стала.
Ехала в метро и думала:
«Какой красивый мальчик. Талантливый. Хороший, чистый, это главное. Может, в самом деле будет поэт. Есть отдельные удачные строки».
Поэт Слава Никодимов, немного потусовавшись с приятелями, выпив два стакана вина и закусив бутербродом с колбасой, спускался в метро «Тверская» и думал:
«Хорошая ведь женщина. Умная. Красивая, в общем и целом. Фигура классная. Мне такие нравятся. Но зачем она так? Притворяется не пойми кем».
***
Войдя в вагон, он сразу увидел ее и отвернулся к дверям.
А она сидела, уткнувшись в телефон, и его не заметила.
На всякий случай он вышел на следующей остановке и подождал другого поезда.
Вот и правильно.
***
Впрочем, у этого рассказа может быть много концовок.

1. (открытая, романтическая):
Войдя в вагон, он сразу увидел ее, хотел отвернуться, но не успел. Она смотрела на него открыто и спокойно. Он сел рядом с ней. Она молчала. Тогда он вдруг взял ее под руку.

- Не боишься? - спросила она.
- А ты? - спросил он.

2. (закрытая, печально лирическая).
Он вышел и дождался следующего поезда. Сел в него. Поезд тронулся, но через полминуты остановился. Потом его подали назад. Всех высадили. Полицейский объяснил, что в только что в предыдущем поезде произошел теракт.
Потом он всю жизнь жалел, что даже не спросил, как ее зовут.

3. (злая и циническая).
- Спасибо, - сказал он. - Спасибо вам огромное. Я буду там жить один, только один, совсем один... Как вы велели!
- Не за что, - сказала она и стала звонить какой-то Алечке, или Галечке, он не расслышал.
Она громко делала распоряжения насчет квартиры. Вымыть, переставить, набить холодильник и все такое.
Потом написала ему адрес и велела завтра утром приехать по этому адресу, перевезти вещи.
Наутро он стоял с двумя чемоданами у дубового подъезда старого свежеотремонтированного дома на Малой Бронной, а охранник строго, брезгливо, но отчасти сочувственно говорил:
- Какая Алечка, нет тут никакой Алечки, вы что-то путаете. Или, возможно, вас ввели в заблуждение.

4. (добрая):
- А вот в ту квартиру мы поедем после завтрака? - спросил у нее Слава рано утром, выпутавшись из большого пухового одеяла с драным пододеяльником, и спустив ноги на вылинявший коврик.
- Зачем? - спросила она. - Разве тебе здесь плохо? Принеси чаю... Ох, какой ты хорошенький голый!

Ну и т.д.

Драгунский

этнография и антропология

ТРИГГЕР БАНА

Что такое «триггер бана»? Это какое-то словечко, которое человеку настолько противно, гадко, мерзко – что он за него может вас забанить, то блокировать доступ к своей странице. Речь, как вы поняли, идет о Фейсбуке.
Люди пишут, за что они банят комментаторов. Конечно, в основном – за расистские клички, и это понятно. Но иногда – за путаницу между «одел» и «надел», и, разумеется, между «-тся» и «-ться».
Некоторые банят за слово «элитный», другие - за «бомонд».
Но бан за неудачное слово случается не только в Фейсбуке.
Был у меня знакомый редактор на ТВ. Много лет назад дело было.
Рассказывал:
Познакомился с девушкой, ведет ее к себе домой. Купили вина, конфет. Берет ее за руку и хочет перейти улицу на красный. А она говорит:
- Ой, там минцанер!
- Кто?
- Минцанер на углу!
- А... - сказал он. - Прости, забыл, мне надо тут на работу позвонить из автомата.
Ну и всё.
Мораль - триггеры бана, они такие индивидуальные! Такие неожиданные!
***
Особенно много внезапных банов связано с деньгами.
«Было это в советские времена, – пишет мне моя подруга. – Мой знакомый давно мечтал об одной девушке, и наконец она назначила ему свидание. Договорились, что в гостинице “Россия”. Он там остановился, поскольку приехал из другого города. И вот стоит он на лестнице над залом, пришёл пораньше, и видит, что стоит эта девушка внизу в зале у кассы и платит за кофе. Кассирша ей даёт мелочь на сдачу, а одна копейка попала в мелкую решетку у кассового аппарата. И видит мой знакомый, что девушка стала выковыривать эту копейку из решётки, даже спичку достала. Мой знакомый развернулся и ушёл. Потом говорил, что даже подойти к этой девушке больше не мог».
Или вот еше одна история из ранешних времен, рассказал мой корреспондент.
«Красивая девушка пришла в компанию, и там ей очень понравился один интересный парень. И тут компания обнаружила, что не хватает выпивки. Кому бежать за водкой? Жребий выпал на этого парня. Девушка тут же вызвалась сопровождать его. Ехать в винный магазин надо было автобусом. Она уже мечтает: сядем рядышком, прижмемся друг к дружке и начнем целоваться. Зашли в автобус, она села у окошка. А он подошел к кассе и что-то там стоит. Ей уже не терпится целоваться-обжиматься, а он ни с места. Так они всю дорогу и проехали: она у окошка сидя, а он – стоя у кассы. Оказывается, у него была монетка в 20 копеек, и он всё ждал, когда кто-нибудь войдет в автобус и даст ему сдачу 10 копеек. Проезд в автобусе тогда стоил пятачок, и люди сами кидали деньги в кассу, отрывали билеты и, если надо, брали сдачу у других пассажиров. А тут людей в автобусе мало, на остановках почти никто не входит, а кто входит, у тех проездной.
На обратном пути девушке совсем расхотелось целоваться. А самое главное, что на вечеринке они уже пару раз прикасались друг к другу, смотрели выразительно, и вообще всё уже было на мази. Он сам обрадовался, когда она напросилась с ним вместе ехать! И тут эти десять копеек».
Масса историй про триггер бана связана с именно с деньгами. Как женщина разочаровалась в мужчине, потому что он то ли нагнулся за оброненной монеткой, то ли сдачу стал пересчитывать, то ли «в ресторане медленно и как-то очень неохотно выуживал из бумажника деньги» (это почти цитата из какого-то советского автора). Как молодая жена разлюбила молодого мужа за то, что в свадебном путешествии он мелким почерком записывал в тетрадку расходы…
Василий Яновский пишет:

«Когда в Англии я впервые услышал от джентльмена, покупавшего в лавке трубку: “Нет, это слишком дорого для меня. I can't afford it…” – я вздрогнул и покраснел от стыда: подумайте, при даме сознался в своей неполноценности! Нам с детства внушили, что порядочный кавалер может себе позволить все! Деньги не помеха, если нужно – украдет, убьет».
Молодой Лев Толстой играл в карты, и кто-то из партнеров уронил на пол «золотой» - судя по времени, это был канкринский полуимпериал номиналом в 5 руб.50 коп, или екатерининский империал в 10 руб. – но важно другое. По неписанным правилам, оброненные монеты - добыча лакеев. Но этот игрок залез под стол и стал там шарить, искать. Увидев такое крохоборство, граф Лев Николаевич вытащил сторублевую банкноту, свернул в трубочку, зажег её от свечи и присел на корточки рядом со скупердяем – и стал ему светить.
Иногда кажется, это очень русское. Знаменитая «широта натуры», подчеркнутое презрение к деньгам. Штабс-капитан Снегирев топчет ассигнации. Настасья Филипповна швыряет пачку денег в камин. Или вот рассказ Чехова «Пьяные»:
«В шесть часов ему подали счет.
- 925 руб. 40 коп.! - сказал Альмер и пожал плечами. - За что это? Нет, постой, надо проверить!
- Оставь! - забормотал Фролов, вытаскивая бумажник. - Ну... пусть грабят... На то я и богатый, чтоб меня грабили...»
***
Или это не только русское?
Или в других европейских культурах тоже есть что-то подобное?
Драгунский

пятнадцать лет, пятнадцатый троллейбус

О МАЛЕНЬКИХ И ВЗРОСЛЫХ
Мне было лет пятнадцать. Я был тогда школьник, юный художник, и еще я был влюблен в девочку Таню. Просто до умопомрачения.
Вот однажды днем она зашла ко мне в гости, мы попили чай на кухне (кажется, мама и папа были дома), а потом я поехал ее провожать домой. Она жила на Зубовской, а я – в Каретном ряду. Ехать было на троллейбусе №15, от остановки «Петровские ворота» по бульварам, а там поворот на Кропоткинскую и вперед.
Едем. Но буквально перед следующей остановкой я выглянул в окно – это был угол бульвара и улицы Чехова – и вижу, что по тротуару идет и входит в дверь детской библиотеки ее тогдашний директор, известный исследователь детской литературы, а впоследствии – знаток обериутов, и автор документальной книги о Марине Малич – сам Владимир Иосифович Глоцер. Мне очень захотелось с ним поговорить, тем более что он, представьте себе, как раз собирался устраивать в своей библиотеке выставку моих картинок! Я же был, как уже сказано, юный и даже отчасти многообещающий художник.
Я сказал Тане, что вот, мол, я случайно увидел одного человека, с которым мне надо срочно поговорить. Попрощался с ней, протиснулся к дверям и на следующей остановке сошел. Мне казалось, что в этом моем поступке есть что-то взрослое, мужское, солидное, вызывающе уважение: у меня серьезный разговор с важным человеком, это вам не девочку до дому провожать.
Я добежал до библиотеки, нашел там Глоцера, задал ему какие-то вопросы, а потом не удержался рассказать, что вот, мол, увидел его в окно троллейбуса, на котором провожал девочку до дома…
- Погодите, - сказал Глоцер на «вы». – Вы хотите сказать, что провожали девушку, увидели меня, спрыгнули с троллейбуса и прибежали сюда?
- Да! – гордо сказал я и добавил что-то вроде «делу время, потехе час».
- Господи, - жалостливо сказал Глоцер. – Какой вы, оказывается, еще маленький.
- Я? – возмутился я. – Что вы! Почему? Все наоборот! Вот если бы я с ней еще восемь остановок за ручку держался, тогда да, маленький! А для взрослых людей дело прежде всего!
- Боже мой! – Глоцер даже сморщился. – Поймите же, а не понимаете, так поверьте: только очень маленький мальчик может убежать от девушки ради какого-то идиотского «серьезного разговора» с другим дяденькой! Но вы это скоро поймете сами, я очень надеюсь, - совсем серьезно сказал он.
Сначала я внутренне возмутился. Хотя из вежливости спорить не стал.
Понял примерно через полгода. За что искренне благодарен Глоцеру – больше, чем за выставку и умные разговоры о литературе.
Драгунский

The Man of Property

НО КАКОВА ДРЯНЬ!


Первый – хотя нет, второй курс. Суббота. Вечер. Заседание Научного студенческого общества. Какой-то умеренно заумный доклад. Ностратическое языкознание, ой. Но интересно. Рядом со мной сидит девочка с другого отделения – первый раз вижу. Она меня тоже видит, скорее всего, в первый раз. Когда кончилось, пошел к гардеробу, она там стоит, одевается. «Ты на метро?» - «На метро» - «До какой?» - «До Сокольников» - «Проводить?» - «Если хочешь».

Идём по ночному переулку. Кажется, улица Олений Вал. Хорошее название. Конец сентября, еще совсем тепло. Листья ковром лежат на тротуаре, я взбиваю их носками ботинок. Она смеется. Болтаем о чем-то умном. Она берет мня под руку. Я чуть прижимаю её руку к себе, сквозь плащ чувствую её худой и нежный локоть - и лёгкое ответное движение - она тоже чуть-чуть прижимает мой локоть к себе. Пришли. Постояли у её подъезда минуты три. «Пока!» - «Пока!»

В понедельник искал её на всех переменах. Нашёл. Вместе посидели в буфете. Узнал, как её зовут. Ещё раз проводил до подъезда.

Назавтра началась совсем другая история. Ладно. В другой раз.

А с этой девочкой мы так и не поцеловались. Вот и всё.

Нет, не всё.

Через четыре года, уже после выпуска год прошел, встретил одну свою знакомую. Долгий разговор на остановке. Несколько троллейбусов пропустили. Веселые воспоминания: как сдавали, как прогуливали, как на картошку ездили, как то, как сё – и вдруг спросил: «А помнишь такую-то? Вроде вы на одной кафедре» - «Конечно! Мы с ней иногда созваниваемся» - «Ну, как она?» - «Да всё отлично. Замуж вышла, родила».

И тут же мысль:

- Нет, но какова дрянь! Замуж вышла! Родила! Как она смела?

- Совсем рехнулся? – спросил меня внутренний голос. – Ты что? Ты с девушкой даже не целовался! Два раза до дома проводил, и всё, и забыл про нее, закрутив какой-то бездарный тяжелый роман! А она, значит, должна только о тебе и помнить? Хранить верность? Как ты это себе представляешь? Сидеть у себя на Оленьем Валу, у окошка, платок вышивать? И чего ждать? Нет, ты просто сумасшедший идиот!

- Да, наверное, ты прав, - неохотно согласился я со внутренним голосом. – Логически всё так и получается. Но всё равно!

- Что «всё равно»?

- Всё равно обидно, и жалко, и вообще отстань.

- За что тебе обидно? Чего тебе жалко? – возмутился внутренний голос. - Ведь у вас же ничего не было! Совсем, вообще, ни чуточки!

- Заткнись, - сказал я. – Ты прав, но ты ничего не понимаешь.

Драгунский

сон с 8 на 9 октября 2015 года

СУРГУТ - МОСКВА

Я на днях был в Сургуте, и мне приснился вот какой сон:
Я забыл дома рассказы, которые мне предстоит читать. Поэтому мне надо быстренько попасть домой, в Москву.
Ночь. Я выхожу из гостиницы "Метрополис", где я остановился. Верчу головой - рядом автобусная остановка. Какие-то люди стоят. Объясняю им проблему. "Говно вопрос, - отвечают. - Автобус номер 18. Он, правда, редко ходит.. Ух ты! Вот как раз он идет, повезло тебе, мужик!" Я спрашиваю: "А сколько остановок?" Они говорят: "Там объявляют громко, не бойся!"
Влезаю в автобус. Там касса, как в старое время - тумба, пластмассовая верхушка со щелью, и сбоку ручка, выкрутить билеты. Я смотрю - там в основном сторублевки лежат. Я тоже кидаю стольник, выкручиваю себе билет, сажусь. Автобус едет. В окне - гостиница "Обь", "Сургутнефтегаз" и прочие местные красоты. Водитель объявляет: "Следующая остановка - Пушкинская площадь, Страстной бульвар".

Автобус останавливается, не доезжая до угла Большой Дмитровки, там, где уже начинается Страстной, а налево - кино "Россия" и Пушкинская. Но, повторяю, не доезжает. Останавливается напротив Козицкого переулка.
Выскакиваю наружу.
Думаю: вот ведь как хорошо. Пять минут, и ты в Москве, и какое удобное место: сейчас пройду через Козицкий на Тверскую, сяду на троллейбус и доеду до дому (а во сне я живу где-то около Маяковской).
Перехожу Большую Дмитровку, вхожу в переулок и вдруг чувствую, что мне очень холодно ногам. Смотрю на свои ноги - господи! Я в белых махровых гостиничных тапочках! Вот дурак, выскочил, забыв ботинки надеть! Что делать? Ну, думаю, наплевать. Как-нибудь. А дома уже найду себе ботинки.
Иду по темному Козицкому. Вдруг мне навстречу компания, только что из кафе вышли, человек семь или восемь. И все, как нарочно, в красивых, крепких туфлях. Завидно. Мне еще холоднее ногам стало.
Нет, - думаю, - поеду назад в Сургут.

Возвращаюсь и вдруг вспоминаю - улица-то односторонняя! Где остановка в обратном направлении - непонятно. Пытаюсь сообразить. Ах, да! У Петровских ворот. Значит, по Страстному бульвару шлепать - это же еще дальше, чем по Козицкому до Тверской.
Неприятное ощущение выбора между двумя "плохо".
Слава Богу, тут я проснулся.
В Сургуте.
В очень теплом - прекрасно, мягко тёплом, как натопленный деревянный дом - гостиничном номере...