Category: философия

Category was added automatically. Read all entries about "философия".

Драгунский

Денис Драгунский. Как они нас любят!

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

Драгунский

Гегель и Стендаль

ВОСПОМИНАНИЕ

Научная студенческая конференция в областном городе. «Один из лучших губернских городов России», как сказали бы в XIX веке. А тут – конец шестидесятых ХХ века. Боже! Середина прошлого столетия! Звучит устрашающе. Но выглядит неплохо.
Плацкартный вагон. Жаркий город. Ночевка в общежитии.
Мне поставили раскладушку в гладильне.

Выходило, что у меня отдельная комната. Раскладушка была старая, брезент провисал, два пальца оставалось до полу, я спиной ощущал кафельный холодок, я лежал, закинув ногу на ногу, подложив под голову свернутое валиком общежитское одеяло, я курил и стряхивал пепел в жестянку, я пил из горлышка портвейн «три семерки», я закусывал пестрым рыночным яблочком, и болтал.
Болтал без умолку, трепался, философствовал и вообще всячески блистал перед местными филологическими девицами, которые толпились вокруг шатких и тонконогих гладильных досок.
Отдельная комната, в которой постоянно пребывают две-три девицы в байковых халатиках и шлепанцах на босу ногу, наглаживают свои сарафаны и блузочки, приплёвывая на утюг и неробко рассуждая о судьбах европейской культуры.
Мы говорили о тексте и мире, и я – эк же меня понесло! – выразился так: «строение, содержание и смысл мира – есть не что иное, как строение, содержание и смысл текста об этом мире, отпущенного (гегелевское: entlassen) в мир».
И сам этот тезис, и мои дальнейшие комментарии девицам понравились, а вот я сам – не очень, к сожалению.

Ну ладно. Не впервой.
Сколько раз, сколько сотен тысяч миллионов раз – в общежитских комнатах, на темных подоконниках факультетских лестниц, в библиотечных курилках – а они разные, эти курилки, от сводчатой келейки рукописного отдела Ленинки до застекленных камер Иностранки, где самолетно воют вытяжки и желто сияют рубчатые потолочные фонари – а также в пустых или тесных вагонах трамвая, троллейбуса, автобуса и метро, в лифте, в электричке – на деревянной скамье или в тамбуре, куда вышли покурить – а также на платформе, в мороз и ветер, когда электричку ждешь – а также в очереди в пивбар, и в самом пивбаре, положа локти на мраморный столик, и потом на улице, под фонарем, или в темной аллейке, на лавочке, и потом, провожая до дому, на остановке, и у самого дома, и в подъезде, и на лестнице, и у самых дверей, до лая собаки и лязга соседской задвижки – а также в закопченных коммунальных кухнях, или в чистеньких комнатках блочных малометражек, а лучше всего на огромных продавленных диванах в запущенных профессорских апартаментах –
говорил, говорил, говорил о литературе и философии, о свободе, любви и смерти, приводил имена и цитаты, разгрызал концепции, поражал эрудицией и дивил полетом мысли, и придвигался всё ближе, всё глубже заглядывал в глаза, отражавшие настольную лампу, для интима поставленную на пол –
но тут кто-то вдруг менял кассету в магнитофоне, отдыхальная музыка сменялась танцевальной, и мою собеседницу уводили, утанцовывали, уволакивали от меня.
Она уходила, легко взмахивая рукой, словно бы расставаясь ненадолго, а иногда и вправду приходила вновь, особенно если дело было в какой-нибудь бескрайней дедушкиной квартире.
Приходила румяная, слегка устыженная, пальцем сквозь ворот поспешно надетого свитера поправляла бретельку, наливала себе и мне вино, и мы продолжали беседу, и я ничего не понимал.
Потом я прочел у Стендаля: «Он думает, что соблазняет женщин – а на самом деле он их только развлекает».

Может быть, может быть.
Хотя я долго не понимал, в чем здесь разница – вернее, не разница, а секрет.
А когда понял, мне стало гораздо скучнее.
Хотя, с другой стороны – веселее, конечно.
Но не так прекрасно, как в гладильной комнате общежития. С текстом, который sich selbst frei entläßt, ihrer absolut sicher und in sich ruhend – то есть сам себя свободно отпускает, абсолютно уверенный в себе и спокойный внутри себя. (G.W.F. Hegel, Wisseschaft der Logik. Bd. 2. Nürnberg, 1816, S. 400)
Драгунский

про эмансипацию в широком смысле слова

ЖЕНЩИНА И ПОЛИТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ

В политической философии есть у нас один писатель, вернее – писательница, который – вернее, которая – представляет собою замечательное явление.
Сегодня, в день борьбы женщин за свободу и равноправие, уместно будет вспомнить о ней и передать ей привет.
Это Божена Львовна Рынска.
Предвижу недоумение. Спешу объясниться.
Да, в текстах Божены Рынской много всяких гламурных и амурных штучек. Много платьев, сумок и кремов. Много любовных происшествий.
Но все это не имеет никакого значения для оценки того вклада в политическую философию, который внесла, и с пчелиной прилежностью ежедневно продолжает вносить Божена Рынска.

Взять, к примеру, Достоевского.
Он был игрок, безвольный до бесстыдства. Он был антисемит. Он был шовинист. Он на полном серьезе мечтал о захвате Стамбула, то есть о большой крови.
Но мы его ценим не за это. Мы его за это даже не упрекаем. Ибо он велик как тайновидец бездн человеческой души.
Не то что бы я сравнивал Божену Львовну с Федором Михайловичем.
И однако. Все ее клатчики и юбочки, тусовки и любимые мужчины отступают в тень перед тем важнейшим, что она вслух произнесла, что она годами пытается вдолбить в наши невосприимчивые головы и сердца.
А именно:

Главное в этом мире – честь. Личное достоинство человека. И не честь вообще, а своя собственная. И не честь в принципе, а чисто конкретно: ударили – дай сдачи.
Перед этим отступают в тень все рассуждения о партиях и ценностях, о моделях модернизации, об эволюции и революции, и пр., и пр. Более того, при отсутствии личной чести и личного отпора – эти слова не стоят бумаги, на которой написаны.

До тех пор, - пытается до нас достучаться Божена Львовна, - пока мы не научимся обижаться на данного конкретного обидчика, и давать ему немедленный соразмерный отпор, до тех самых пор ничего у нас не получится. Ничегошеньки.
И она совершенно права.
А я – совершенно серьезен.