Category: философия

Category was added automatically. Read all entries about "философия".

Драгунский

Денис Драгунский. Как они нас любят!

Как сильно они нас любят!

Один человек сильно разочаровался в своем друге. Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать. Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу! Поэтому он сначала долго звонил ему домой, потом на работу, выяснил, что он в командировке довольно далеко и надолго, и поэтому он взял билет на самолет, а потом долго искал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился – сухо произнес: «Ты сволочь и негодяй! Понял?»
И гордо вышел прочь.
Что сие означает?
Сие означает, что данный персонаж просто жить не мог без своего друга. Был к нему ужасно привязан.
Хотя, казалось бы: не хочешь общаться – не общайся. Сам не звони, а на звонки отвечай торопливо и сухо. Но нет! Обожаемый объект не отпускает. Хочется все время быть рядом, все время обозначать свое небезразличие.
Такое бывает и в политике.
Взять, например, партию «Союз Правых Сил».
Вряд ли кого-нибудь еще так поливают. Особенно усердствуют в поливе именно те, кто считает себя людьми образованными, социально успешными, демократически настроенными, что особенно важно. Свободолюбцами и искателями истины.
Ну, казалось бы – есть какая-то там партия. Были какие-то мальчики в штанишках. Когда-то, где-то, как-то отметились на пегом политическом горизонте России. Какие-то там реформы. Реформишки. Реформулечки. Ерунда, одним словом. Проехали.
Но нет. Куда там. Ехать еще долго. Конца не видно.
Кто разрушил великую державу? СПС. Кто виноват, что мужики пьют, а бабы не рожают? Кто сдуру попер в Госдуму? СПС. Кто опять осрамился, облажался, спотыкнулся, сглупил, сморозил, сбрендил, шмякнулся, так что брызги в стороны летят? СПС. У кого нет никаких шансов ни на что? У СПС.
И вот так -7х24.
Любят. Жить не могут без.

Драгунский

Гегель и Стендаль

ВОСПОМИНАНИЕ

Научная студенческая конференция в областном городе. «Один из лучших губернских городов России», как сказали бы в XIX веке. А тут – конец шестидесятых ХХ века. Боже! Середина прошлого столетия! Звучит устрашающе. Но выглядит неплохо.
Плацкартный вагон. Жаркий город. Ночевка в общежитии.
Мне поставили раскладушку в гладильне.

Выходило, что у меня отдельная комната. Раскладушка была старая, брезент провисал, два пальца оставалось до полу, я спиной ощущал кафельный холодок, я лежал, закинув ногу на ногу, подложив под голову свернутое валиком общежитское одеяло, я курил и стряхивал пепел в жестянку, я пил из горлышка портвейн «три семерки», я закусывал пестрым рыночным яблочком, и болтал.
Болтал без умолку, трепался, философствовал и вообще всячески блистал перед местными филологическими девицами, которые толпились вокруг шатких и тонконогих гладильных досок.
Отдельная комната, в которой постоянно пребывают две-три девицы в байковых халатиках и шлепанцах на босу ногу, наглаживают свои сарафаны и блузочки, приплёвывая на утюг и неробко рассуждая о судьбах европейской культуры.
Мы говорили о тексте и мире, и я – эк же меня понесло! – выразился так: «строение, содержание и смысл мира – есть не что иное, как строение, содержание и смысл текста об этом мире, отпущенного (гегелевское: entlassen) в мир».
И сам этот тезис, и мои дальнейшие комментарии девицам понравились, а вот я сам – не очень, к сожалению.

Ну ладно. Не впервой.
Сколько раз, сколько сотен тысяч миллионов раз – в общежитских комнатах, на темных подоконниках факультетских лестниц, в библиотечных курилках – а они разные, эти курилки, от сводчатой келейки рукописного отдела Ленинки до застекленных камер Иностранки, где самолетно воют вытяжки и желто сияют рубчатые потолочные фонари – а также в пустых или тесных вагонах трамвая, троллейбуса, автобуса и метро, в лифте, в электричке – на деревянной скамье или в тамбуре, куда вышли покурить – а также на платформе, в мороз и ветер, когда электричку ждешь – а также в очереди в пивбар, и в самом пивбаре, положа локти на мраморный столик, и потом на улице, под фонарем, или в темной аллейке, на лавочке, и потом, провожая до дому, на остановке, и у самого дома, и в подъезде, и на лестнице, и у самых дверей, до лая собаки и лязга соседской задвижки – а также в закопченных коммунальных кухнях, или в чистеньких комнатках блочных малометражек, а лучше всего на огромных продавленных диванах в запущенных профессорских апартаментах –
говорил, говорил, говорил о литературе и философии, о свободе, любви и смерти, приводил имена и цитаты, разгрызал концепции, поражал эрудицией и дивил полетом мысли, и придвигался всё ближе, всё глубже заглядывал в глаза, отражавшие настольную лампу, для интима поставленную на пол –
но тут кто-то вдруг менял кассету в магнитофоне, отдыхальная музыка сменялась танцевальной, и мою собеседницу уводили, утанцовывали, уволакивали от меня.
Она уходила, легко взмахивая рукой, словно бы расставаясь ненадолго, а иногда и вправду приходила вновь, особенно если дело было в какой-нибудь бескрайней дедушкиной квартире.
Приходила румяная, слегка устыженная, пальцем сквозь ворот поспешно надетого свитера поправляла бретельку, наливала себе и мне вино, и мы продолжали беседу, и я ничего не понимал.
Потом я прочел у Стендаля: «Он думает, что соблазняет женщин – а на самом деле он их только развлекает».

Может быть, может быть.
Хотя я долго не понимал, в чем здесь разница – вернее, не разница, а секрет.
А когда понял, мне стало гораздо скучнее.
Хотя, с другой стороны – веселее, конечно.
Но не так прекрасно, как в гладильной комнате общежития. С текстом, который sich selbst frei entläßt, ihrer absolut sicher und in sich ruhend – то есть сам себя свободно отпускает, абсолютно уверенный в себе и спокойный внутри себя. (G.W.F. Hegel, Wisseschaft der Logik. Bd. 2. Nürnberg, 1816, S. 400)
Драгунский

в те баснословные года

КОГДА Я БЫЛ МОЛОД,

я обожал возражать и спорить.
Всем возражать, и спорить со всеми.
С Марксом и Ницше, Фрейдом и Павловым, Писаревым и Победоносцевым.
С Джойсом и Драйзером, Серовым и Малевичем, Гауди и Корбюзье.
А также с Тэтчер, Брандтом, Брежневым и Картером.
«Нет, нет, нет! Всё не так, всё неправильно! – кричал я. – Глупо, тупо, подло и пошло! Дураки, идиоты, ничего не умеют, ничего не понимают

Но потом вдруг испугался.
Страшно быть единственным умным, честным и талантливым человеком среди миллиардов тупиц, негодяев и бездарей.

Возраст, наверное…
Драгунский

про эмансипацию в широком смысле слова

ЖЕНЩИНА И ПОЛИТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ

В политической философии есть у нас один писатель, вернее – писательница, который – вернее, которая – представляет собою замечательное явление.
Сегодня, в день борьбы женщин за свободу и равноправие, уместно будет вспомнить о ней и передать ей привет.
Это Божена Львовна Рынска.
Предвижу недоумение. Спешу объясниться.
Да, в текстах Божены Рынской много всяких гламурных и амурных штучек. Много платьев, сумок и кремов. Много любовных происшествий.
Но все это не имеет никакого значения для оценки того вклада в политическую философию, который внесла, и с пчелиной прилежностью ежедневно продолжает вносить Божена Рынска.

Взять, к примеру, Достоевского.
Он был игрок, безвольный до бесстыдства. Он был антисемит. Он был шовинист. Он на полном серьезе мечтал о захвате Стамбула, то есть о большой крови.
Но мы его ценим не за это. Мы его за это даже не упрекаем. Ибо он велик как тайновидец бездн человеческой души.
Не то что бы я сравнивал Божену Львовну с Федором Михайловичем.
И однако. Все ее клатчики и юбочки, тусовки и любимые мужчины отступают в тень перед тем важнейшим, что она вслух произнесла, что она годами пытается вдолбить в наши невосприимчивые головы и сердца.
А именно:

Главное в этом мире – честь. Личное достоинство человека. И не честь вообще, а своя собственная. И не честь в принципе, а чисто конкретно: ударили – дай сдачи.
Перед этим отступают в тень все рассуждения о партиях и ценностях, о моделях модернизации, об эволюции и революции, и пр., и пр. Более того, при отсутствии личной чести и личного отпора – эти слова не стоят бумаги, на которой написаны.

До тех пор, - пытается до нас достучаться Божена Львовна, - пока мы не научимся обижаться на данного конкретного обидчика, и давать ему немедленный соразмерный отпор, до тех самых пор ничего у нас не получится. Ничегошеньки.
И она совершенно права.
А я – совершенно серьезен.
Драгунский

150 лет со дня рождения А.П.Чехова

СЛЕВА, ГДЕ ЧЕХОВ

Помню, как давным-давно (в самом начале шестидесятых годов) я был свидетелем странного спора – если бы Чехов дожил до октября 1917 года, эмигрировал бы он, или наоборот, принял бы революцию? Вот какие интересные вопросы волновали, бывало, советскую интеллигенцию.

Наверное, революцию Чехов бы принял. По крайней мере, попервоначалу. И не так, как поэты начала ХХ века, с их упоением "музыкой революции", а совершенно сознательно. Принципиально.

Если говорить коротко, Чехов был левым автором - политически и художественно. Он – простите за штампованные формулы - глубоко сострадал угнетенным массам города и деревни ("направить ненависть и гнев туда, где стоном гудят целые улицы от грубого невежества, алчности, попреков, нечистоты, ругани, женского визга…"- мысли дьякона из "Дуэли"). Он критиковал моральное бессилие образованного сословия. Насмехался над властями предержащими. Был атеистом. Презирал пошлость буржуазного быта, ненавидел прописные истины, тупое законопослушание, регулярность, заданность, определенность. Он мечтал о том, чтобы покончить с рабством слабых и зверством сильных, и единственный выход видел в переустройстве общества на началах равенства и разума.

Идеал Чехова - радикальная левая утопия:
"Если бы все мы, городские и деревенские жители, все без исключения, согласились поделить между собою труд, который затрачивается вообще человечеством на удовлетворение физических потребностей, то на каждого из нас, быть может, пришлось бы не более двух-трех часов в день. Представьте, что все мы, богатые и бедные, работает только три часа в день, а остальное время у нас свободно. Представьте еще, что мы, чтобы еще менее зависеть от своего тела и менее трудиться, изобретаем машины, заменяющие труд, мы стараемся сократить число наших потребностей до минимума. <...> Как иногда мужики миром починяют дорогу, так и все мы сообща, миром, искали бы правды и смысла жизни, и - я уверен в этом - правда была бы открыта очень скоро, человек избавился бы от этого постоянного, мучительного, угнетающего страха смерти, и даже от самой смерти" ("Дом с мезонином").
....
очень длинная моя статья:

http://magazines.russ.ru/october/2007/1/dr9.html